Скоморошьи байки

Борис Годунов, одиноко сидевший за шахматной доской, задумчиво посмотрел на расставленные на ней фигуры, коснулся пальцами вырезанного из угольно-чёрного дерева короля «противника» и слегка его покачал. Шахматный король — ничто без своего окружения. Своего разношёрстного войска. Сам может ходить только на одну клетку. Но именно от его поражения зависит исход игры. А пешка, доведённая умелой рукой до противоположного края доски, становится ферзём… Бухнула дверь. Годунов поднял голову и увидел Богдана Бельского. — Не занят ли, Борис Фёдорович? — Заходи, Богдан Яковлевич. Бельского Годунов недолюбливал — и знал, что это взаимно. Ещё один царский ближник, ещё один потенциальный противник при дворе. Ещё и у малолетнего царевича Дмитрия в дядьках. И у старого царя Иоанна — до сих пор в полюбовниках. Продержался же тринадцать лет, собачий сын… Сам Борис, конечно, царевичу Фёдору шурин. А Фёдор ныне — престола Руси святой наследник. Но всё едино. Сестра вон, Ирина, никак зачать от Фёдора не может. Поди, всяко не в ней дело, а в царевиче; но царь-то не на сына гневается, а на невестку. У старшего, помнится, двух жён якобы за бесплодность в монашки постриг — а за третью вдрызг с сыном разругался и его самого посохом насмерть зашиб. Оно-то, конечно, Годунов оттого ещё больше к противоположному краю доски приблизился. Но что, ежели проживёт царь Иван чуть подоле да успеет надумать, что и Ирине в монастырь прямая дорога? А Фёдор-то, в отличие от старшего брата, отцу и перечить не посмеет… Хотя Ирину царь, пожалуй, в сравнении с жёнами старшего — покойного — сына и впрямь любит. Может, оттого, что тиха, кротка да покорна. И Бориса любит. И ценит. Потому ещё сестру его не трогает. Любит… ценит… Тьфу. А Бельский тем временем к столу присел. Вздохнул. — Государю нынче опять полегчало, Борис Фёдорович. — Слава Богу, Богдан Яковлевич, — поспешно сказал Годунов и широким жестом перекрестился на иконы. Бельский, явно не купившись на показное благочестие, взглянул на него мрачнее некуда. — Можно подумать, Борис Фёдорович, что тебя сие радует. — А как же не радовать оно меня может, Богдан Яковлевич? — Годунов изо всех сил постарался изобразить изумление — и возмущение. — Али ты меня в измене государю винить смеешь? — Да не виню я тебя ни в чём, Борис Фёдорович, — Бельский как будто поморщился. — Давай-ка начистоту, ведь нет тут лишних ушей… Вот для чего царь-батюшка начал тебя порой перед сном в опочивальню свою призывать? — В шахматы играть, — степенно ответил Годунов и кивнул на доску с фигурами. — Али не знаешь ты, Богдан Яковлевич, что государь наш Иван Васильевич до забавы сией большой охотник? — Знать-то знаю, — Бельский — всё ещё молодой и красивый, хоть и отрастивший за годы пребывания близ царского трона короткую аккуратную бороду — откровенно усмехнулся Годунову в лицо. — Вот только, Борис Фёдорович, перед сном государь иные забавы любит. И о том я тоже знаю. Наклонился к Годунову совсем близко. Заглянул в лицо. — И в то, что сии забавы тебе, Борис Фёдорович, любы столь же, сколь игра шахматная, ни в жизнь не поверю. Годунов — редкость неслыханная! — побледнел и вцепился задрожавшими пальцами в край шахматной доски. — Разум у царя уже помутился, Богдан, — пробормотал он сквозь зубы, забыв и сторожиться Бельского, и называть его по изотчеству. — После сыноубийства так и вовсе… С тобой меня путает! Всё едино ему уже, что Богдашка, что Бориска… то одним именем назовёт, то иным… — Федькой Басмановым ещё не называл? — шумно вздохнув и нимало, похоже, не удивившись, так же сквозь зубы спросил Бельский. — Называл. Пару раз. Оба помолчали. Бельский покосился на чёрного короля на шахматной доске так же мрачно, как Годунов. — Мне поначалу-то и любо было, — задумчиво, почти что отрешённо промолвил он. — Тогда… давно уже… когда дядюшка покойный, тесть твой, Григорий Скуратов-Бельский, после опалы Басмановых меня государю сосватал… Чего б и нет, думаю? От меня-то утех содомских не шибко часто за эти годы царь требовал, чай и впрямь я не Федька Басманов. Тогда, по первости, юнцом вовсе был… — Как и Федька, — ввернул Годунов. — Когда полюбовником государевым стал. Меня тогда и в опричнине ещё не было… — Теперь-то, Борис Фёдорович, и опричнины вроде как нет. Даже упоминать государь запретил. — Запретил. Ан всё едино — нет её, а вот и есть. На словах-то запретил только. — Это уж дело ясное. Вновь помолчали. — Да и государь тогда, — Бельский заговорил громче, отрывистее. — Моложе был… вовсе ещё собою недурен… я и не против был… а теперь-то… — Теперь, — так же резко подхватил Годунов. — Теперь царю-батюшке за полтину, а с виду так и за семь десятков. Многие печали его состарили, а вот только нешто мы с тобою теперь из-за того маяться должны? Что Богдашка, что Бориска… одного с другим путает, а то и вовсе с Басмановым окаянным… Вот уж не думал он, что Бельскому — да и кому бы то ни было — душу откроет. Но — сам Богдан речь завёл, а у него, Бориса, уж вовсе мочи нет рот на запоре держать. И так уже боится, что во сне о том заговорит да, не дай Бог, жена услышит. Тогда и вовсе сраму не оберёшься — государь-то, конечно, государь, ему, вестимо, не откажешь, а перед женой всё равно стыдно. А сейчас хоть бери и у Бельского на плече рыдай. Одним срамом запятнаны, одной тайной повязаны. — Вот и я о том, Борис Фёдорович, — сказал Бельский, и его лицо стало злым и жёстким. — А теперь опять царю легче… сколько терпеть-то, а?.. — На лихое дело ты меня подбиваешь, Богдан Яковлевич, — совсем тихо ответил Годунов, но глаз от лица Бельского не отвёл. — Верно говоришь, подбиваю. Да ведь один грех на душу-то возьмём, на двоих разделим! Ну… и впрямь, сколько можно-то? Всё старше царь и старше… мочи уж нет… а в чреслах-то огня у него не убавляется… Годунов помедлил. Мочи уже не было и у него. — Подушкой задушить, — вырвалось едва слышно. — Когда после трапезы обеденной почивать будет. Никто и не узнает. — Никто, Борис Фёдорович. Только мы двое — а уж друг друга-то не сдадим. — Верно. — Фёдор Иоаннович — старший сын, после смерти Ивана Васильевича его на царство кликнут… Ты уж, Борис Фёдорович, не забудь меня, как царским шурином станешь. — Как забыть, Богдан Яковлевич? Да и ты — младшему из царевичей дядька. — Тоже правда… Ладно, пойду я пока. Ты после трапезы-то малость выжди да в покои царские подойди… я страже скажу, что государь тебя ждёт, а он-то днём быстро засыпает, не то что ночью, днём его бесы не мучают, окаянного… — Подойду… Бельский вышел и притворил дверь. Годунов протянул руку к чёрному королю и опрокинул его на доску. Затем взял белую пешку и переставил её на противоположный край доски. Подумав, легко смахнул с доски ещё одну фигуру — чёрного слона. Прав ты, Богдан Яковлевич, на двоих мы грех разделим. И только ты, выходит, о моём грехе знать и будешь. Как о позоре моём уже знаешь. И тебе, может, и всё равно, что я о тебе знать буду, а вот мне-то… — Всё запомню, Богдашка, — произнёс Борис вслух, глядя на сброшенного с доски чёрного слона, и усмехнулся в короткую тёмно-каштановую бороду. — Всё. И уж будь уверен: как цар… как царским шурином стану — ничего не забуду. Чёрные король и слон лежали осторонь доски. А белая пешка стояла на месте ферзя.