То, что между нами

      Почувствовав лёгкое недомогание на следующий день после отъезда гостей, бабушка Хан не придала этому особого значения: всё же возраст постепенно брал своё — она уже давно не молодая девчушка. Однако к вечеру самочувствие значительно ухудшилось: старушке было тяжело ходить, что уж говорить про ежедневную рутину. Соседка, так кстати пришедшая проведать подругу, обнаружила ту почти без сознания. Сопроводив женщину в больницу, она, волнуясь, позвонила внуку, имя которого не сходило с уст ослабевшей Хан всю дорогу.       Чимин, насквозь мокрый от усердной тренировки в танцзале, помчался прямиком на вокзал. Сердце, молотом стучавшее в груди, не давало расслабиться — с силой разгоняемая по организму кровь эхом отдавалась в ушах. Голова пухла от количества ненужных мыслей — места для Мин Юнги просто не осталось: всё светлое затмилось мрачным страхом потери, ужаснее которого могло быть только отсутствие возможности попрощаться.       Операцию, которая могла бы помочь, в таком возрасте проводить нельзя: бабушка бы умерла прямо на операционном столе. Стабилизировав все жизненно важные показатели, врачи перевели её в частную палату, оплаченную господином Паком — отцом Чимина. Однако даже после оказанной экстренной помощи её состояние оставалось тяжёлым — она не приходила в сознание. Запыхавшийся внук, восстанавливая дыхание, стоял над больничной кроватью, сжимая в дрожащих руках небольшую сухую ладонь. Любимая бабуля, укрытая тонким одеялом, сейчас казалась такой маленькой и беззащитной — её силуэт становился всё менее чётким из-за пелены слёз, беспрерывно стекающих по холодным раскрасневшимся щекам блондина.       От такого путешествия в мокрой майке и накинутой поверх неё лёгкой ветровке Чимин точно заболеет, но та, кого это волнует больше всего, лежит сейчас перед ним с закрытыми глазами, и неясно, откроет ли она их снова.       На следующий день после обеда наведалась соседка, обнаружившая бабушку, и поставила перед Чимином контейнер. Как бы блондин ни отнекивался, под строгим взглядом знакомой с детства женщины всё же запихнул в себя часть заботливо принесённой ему еды, почти не ощущая её вкуса. Милая медсестра, периодически заглядывающая в палату, дала ему одежду из фонда больницы: тёплые спортивные штаны и свитер на два размера больше. Сытый и отогретый, блондин уснул в кресле возле кровати, продолжая сжимать родную руку в своей.       Наконец получивший несколько минут отдыха мозг услужливо нарисовал перед глазами яркое сновидение. Чимину снились родители. Ещё до рака, унёсшего мамину жизнь и папин влюблённый взгляд заодно. В тот солнечный весенний день семья Пак выбралась на пусанский пляж. Даже бабушка, не любившая солёную воду, не смогла отказать пышущему счастьем внуку. Однако как тогда неожиданный дождь прервал беззаботный отдых, выгнав их домой, так и сейчас из тёплых воспоминаний Чимина вырвал противный писк медицинской аппаратуры. Вбежавшие в палату люди в белых халатах тут же нависли над пациенткой, пока две грузные медсестры выталкивали сопротивляющегося блондина в коридор.       Пак не хотел знать, сколько сейчас времени, но отчётливые цифры, которые произнёс доктор после оглушающего «время смерти», навсегда останутся в его памяти.       Согласно корейским традициям, дом бабушки Хан принимал гостей три дня и две ночи. За всё это время, показавшееся Чимину мучительной вечностью, внук не проронил ни слезы, учтиво выполняя обязанности родственника покойной. Сегодня утром специальная служба увезла тело в крематорий. Отец обещал заехать за Чимином и сопроводить на церемонию, однако снова опаздывал. Услышав стук в дверь, Пак никак не ожидал увидеть за ней того, о ком напрочь забыл в последние дни.       — Чимин.       Одного слова — имени, произнесённого его устами, — хватило блондину, чтобы потерять маску и расплакаться на чужом плече, выпуская наконец скопившуюся боль и скорбь. Поглаживая содрогающуюся в рыданиях спину, Юнги не смог сдержать и собственных слёз. Мин с удивлением для себя отметил, насколько сочившаяся по щекам влага была пекучей — в последний раз глаза бармена лишь немного увлажнялись от приступа смеха, сильно контрастируя с нынешней горечью. Но лёгкое раздражение лица не шло ни в какое сравнение со сжимающим ощущением внутри — в центре его грудной клетки словно расположился неаккуратно скомканный бумажный лист, болезненно царапающий своими краями окружающие органы и ткани. Губы бесконтрольно дрожали, а глаза совсем перестали что-либо различать, словно на картинку перед ними наложили эффект размытия.       — Я не успел попрощаться, — всхлипывая, произнёс Чимин куда-то в шею прижимающего его к себе парня. — Не сказал, как благодарен ей за всю мою жизнь. Не сказал, как люблю.       — Она знает, — тут же ответил Юнги, стараясь выровнять дрожащий голос. — Всё хорошо. Она знает.       — Её больше нет, — срываясь на писк, Чимин сильнее сжал чужую кофту руками, буквально вдавливая себя в грудь бармена. — Её больше нет. Я не готов остаться один. Я не смогу.       — Я рядом. Я обещаю, что ты не будешь один, Чимини, — запустив ладонь в копну светлых волос, Юнги массажировал его голову, стараясь вложить в свои движения всю нежность и поддержку, которые у него имелись.       Видимо, это возымело должный эффект, так как плач постепенно прекратился и коридор наполнился тишиной, прерываемой только едва слышными всхлипами обоих парней. Набравшись достаточно сил, Чимин выпустил из рук с силой сжимаемую до этого одежду на спине бармена и отошёл от него на шаг, благодарно заглянув тому в глаза. И хоть он чувствовал вину за то, что не звонил и не писал Мину двое суток, Пак понимал, что произнесённое им «прости» обязательно будет отругано. Вместо извинений Чимин медленно прильнул к его губам, всего минуту назад дрожавшим как осиновый лист от сдерживаемых эмоций. Сердце Пака бешено стучало в груди от осознания, что Юнги был здесь. Рядом. Разделял с ним его боль.       Прямо сейчас Чимину хотелось сказать то, что, скорее всего, окончательно выбьет его из жизни. Слова крутились на его языке, вот-вот норовя сорваться с чуть покрасневших губ. И будь это возможно, в глазах появилась бы бегущая строка, раскрывающая все секреты души.       — Я люблю тебя.       Та самая фраза, слетевшая, правда, не с его уст, вызвала ступор, по ощущением длящийся несколько минут. На самом же деле блондин прокрутил всё в своей голове намного быстрее и пришёл к правильному выводу. Юнги, трепетно сжимающий его ладони, без тени сомнения и страха смотрел на него. Заплаканного и нормально не спавшего несколько ночей, с мешками под глазами и впавшими от усталости и измождения щеками. Такого сломанного и потерянного. И такого влюблённого.       Мистер Пак, и без того невообразимо опоздавший, умудрился прийти до смешного не вовремя, резко распахивая входную дверь. Вынырнув из глубины почти чёрных глаз, Чимин сухо поприветствовал отца и представил ему Юнги — бизнесмен не обратил на бармена внимания и всё их совместное время — вплоть до вокзала, на который он их подбросил, — делал вид, что того не существует. Однако и сыну он сказал всего пару слов.       Возвращались они домой в тишине, не приносящей никакого дискомфорта. Молча держась за руки, парни думали — правда, спроси кто-то, о чём именно, — никто бы не ответил. Мысли настолько быстро сменялись и переплетались между собой, что мозг просто не успевал зациклиться на чём-то одном.       Бармен неосознанно гладил тыл чужой ладони, вырисовывая на ней видимые только его взгляду узоры. Блондин неосознанно улыбался: он вспомнил, что шепнула ему бабушка на ушко в их последний день, пока Юнги шнуровал свои кроссовки.       «Я буду счастлива, если будешь счастлив ты».       Бабушка счастлива.       Спустя время бармену пришлось нехотя будить наконец сладко уснувшего парня. Чимин, убаюканный мерным движением транспорта, даже не заметил, что ехали они уже в такси. Осознав, какой был назван адрес, он с явным вопросом в глазах посмотрел на сидящего рядом Юнги, продолжающего сжимать его ладонь.       — Побудешь у меня. Мне так спокойнее будет, — разъяснил бармен. — Если захочешь побыть один — я уйду в бар. Всё равно сегодня моя смена.       Кивнув, блондин уставился в окно, осознавая, что этот вариант весьма его устраивал. Он не представлял, как возвращаться в свою квартиру, где на каждом шагу болезненные воспоминания: уже в коридоре его ждало бы старинное зеркало, которое бабушка выкупила у китайцев во время одного из своих многочисленных путешествий. Она уверяла, что оно приносит удачу, так как в тот же вечер ей сделали предложение.       Первым же делом по приезде Юнги предложил Паку свою комнату и предоставил полку в шкафу, где пылилась уйма ещё запакованных шмоток, которые Тэхён покупал в порыве эмоций. Указав месторасположение ванной, кухни и даже приставки, которую Ким оставил по доброй воле, Мин словно без слов сказал довольно избитую фразу: «Будь как дома».       Всё ещё находясь в прострации то ли от перенесённого горя, то ли от Мин Юнги, так хорошо вписавшегося в его жизнь, блондин соображал медленнее обычного. Помывшись и переодевшись в чуть большеватые ему льняные штаны и простую футболку, Чимин, заметно посвежевший, пришёл на кухню, следуя за аппетитным ароматом. Юнги, максимально сосредоточенный и от этого безумно милый, обжаривал пельмени. На столе за его спиной стояли контейнеры с легко узнаваемыми закусками.       — Неужели я так долго мылся?       — Было бы странно кормить тебя обычным рамёном.       — Это вино? — подойдя ближе к плите, Пак увидел маленькую кастрюльку — знакомый приятный аромат жидкости в ней сразу же выдал природу напитка.       — Тебе не помешает. Твоя бабушка говорила, что тебя успокаивает тёплое вино, — не задумываясь произнёс Юнги, но, заметив слишком блестящие глаза, осознал, что сделал. — Прости, я…       — Ничего. Всё хорошо. Я просто тронут, — смахнув со щеки успевшую сорваться с ресниц слезу, блондин улыбнулся.       Смущённый, Мин вернулся к готовке, пряча чуть зарумянившиеся щёки, и уже через пару минут парни приступили к трапезе. Чимин воодушевлённо нахваливал каждый глоток приготовленного лично ему глинтвейна и удивлялся, как бармен может не пить «даже такой вкуснотищи». В благодарность за ужин Пак предложил помыть посуду, и Юнги с относительно спокойной душой отправился в заслуженный душ.       — Я пошёл. Если что — звони, — предупредив смотрящего какую-то документалку про животных Пака о своём уходе, бармен уже собирался покинуть квартиру.       — Стой!       — М?       — Я не хочу оставаться один. Побудь со мной. Мне так будет спокойнее, — напомнив Юнги его же слова, блондин похлопал по дивану рядом с собой.       Такая очевидная попытка манипулировать вызвала у бармена лёгкую усмешку. Чимин откровенно строил из себя маленького, требующего внимания ребёнка, надув и без того пухлые губки и округлив умилительные щенячьи глазки.       Упав на обозначенное ему место, Мин потянулся в задний карман за телефоном.       — Напишу Хосоку, чтобы заменил. Тем более, я теперь его непосредственный начальник.       Чимин счастливо закивал головой, но, как только последние слова переварились в сознании, его брови изумлённо выгнулись.       — Как?       — Тэхён переписал клуб на меня, — Мин едва заметно пожал плечами, словно в этом не было ничего особенного. — Они с Чонгуком уезжают в Штаты, так что… Ты общаешься с Чоном? — отправив ёмкое по информации смс напарнику, бармен переключился на прижавшегося к нему Пака.       — Гук звонил мне, чтобы высказать соболезнования. Извинялся за то, что не смог приехать. Иногда мне хотелось, чтобы мы были настоящими братьями… — чуть поджав губы, Чимин тяжело выдохнул.       Юнги очень хорошо было известно, какими разными могут быть братья, и вряд ли это про Чона и Пака. Брат Мина, Убин, старше его на четыре года. Ещё в детстве маленький Юнги понял, что тот из себя представляет, однако в силу возраста и воспитания он не знал слова «мудак». Изобилие любви, коим и избаловали старшего, закончилось на нём же. Именно поэтому младшего засунули в интернат. Убина, кстати, в то время тоже отдали в специализированную школу. Для умственно отсталых: он совсем не поспевал за школьной программой, так как его голову занимали только компьютерные игры и травка. Последний раз братья виделись перед самым отъездом Юнги в Сеул — старший тогда пытался взять у него в долг. Небрежный вид и сногсшибательный перегар, исходящий от брата, вызывали у младшего только отвращение и трудно контролируемый приступ тошноты, особенно когда тот улыбался явно прогнившими зубами. Всё это отбило всякое желание видеть или слышать это существо когда-либо ещё.       Сообщение Хосока даже через экран телефона веяло возмущением и негодованием, однако всё же ознаменовало согласие, подкреплённое условием получить внеочередную премию. А ведь было время, когда напарник его боялся.       «Золотые времена были, неплохо было бы их вернуть», — думал он, пока блондин выбирал фильм, который они будут смотреть.       Уже на десятой минуте «Моря соблазна» Чимин размеренно сопел, пуская слюни на колени бармена, подложив руку под голову. Ни на секунду не сомневаясь, что от такой позы у блондина будет болеть спина, Юнги ловко выключил хмурого Макконахи и уже через минуту опустил всё ещё спящего Пака на свою кровать. Пожалуй, мнимая неловкость, которая могла возникнуть при выяснении, кто где будет спать, успешно преодолена. Судя по довольной моське блондина, уже зарывшегося в одеяло, ему нравилась кровать Мина. А сам Юнги не собирался спать на диване, от одного взгляда на который начинало тянуть спину. Эта кровать — определённая гордость бармена. Матрас стоил настолько неприлично дорого, что, если бы Мин не полежал на нём перед покупкой, ни за что бы не приобрёл. Каждая сторона этого двуспального гиганта подстраивалась под тело хозяина. И хоть левая часть успела привыкнуть к лежащему на ней время от времени Тэхёну, теперь она точно сможет приспособиться к Чимину. Юнги надеялся, что времени для этого будет предостаточно: отпускать этот на вид слишком хрупкий цветок желания не было.       Смотря на мирно посапывающего Чимина, бармен вдруг подметил, что испытывает страх. Страшно, что он уйдёт. Страшно, что останется. Жаль, что психотерапевт, которого так требовало подсознание для помощи в выборе, уже не был актуален: мистеру Хану, который не смог помочь даже собственному племяннику, Мин больше не доверял. Но, пожалуй, за последние несколько дней Юнги стал доверять себе. Тому, с кем был не в ладах с самого детства. Неужели всё было так просто? То решение, которое он так долго искал, было под носом: ему нужно было довериться себе.       Да, ему не нравились люди. Он долгое время считал, что сломан, раз не питал никаких чувств, кроме, разве что, отвращения, к своим собратьям. Это ему из года в год твердили родители и бесчисленные психотерапевты, а Юнги поверил, так как не было другой истины. Никто не пытался его переубедить. И только кардинально изменив свой круг общения, Мин осознал, что умеет намного больше. Его начали волновать странные вопросы: ел ли Тэхён? не устал ли Сокджин? не заболела ли бабушка Чхве? хватит ли Хосоку зарплаты, чтобы выплатить кредит за машину его мечты? может ли он им помочь? Но всё же Юнги продолжал ходить к врачам, принимать нормотимики и ждать чуда — чего-то, что заставило бы жить не только ради себя. А ведь даже деньги, которые он так любил, уходили на животных в приюте Чхве. Часть из них он откладывал на непредвиденные траты, в будущем мечтая накопить на «счастье». Тэхён, знающий об этих накоплениях, думал, что Юнги хотел стать наркобароном — бармен не переубеждал его хотя бы потому, что и сам не знал, что это за «счастье» такое.       Чимин тихо проворчал, когда Юнги попытался выудить у него свой край одеяла. Два раза оказались провальными, поэтому Мин, тяжело вздохнув, решил больше не беспокоить сон Пака и полез в шкаф за другим. На часах было уже немного за одиннадцать, когда бармен уснул в тёплых объятиях блондина, неосознанно заменившего выигранное в нечестном бою одеяло чужим телом.

***

      Яркое рассветное солнце едва-едва выплыло из-за пелены бледно-розовых облаков, освещая бескрайнее поле подсолнухов, простиравшихся до самого горизонта. Чимин стоял на одном уровне с цветками, обращёнными к нему своими сердцевинами. Прохладный ветер обдавал его тело приятной свежестью. Его руку заботливо сжимали, и, когда Чимин повернулся в попытке узнать, кто стоял рядом, из его рта вырвался тяжёлый вздох, а вместе с ним отступили беспокойство и страх. Бабушка Хан была такой же, какой он её запомнил. Её лицо украшала добрая, тёплая улыбка, а яркие глаза — так похожие на его собственные, если бы блондин смог увидеть себя со стороны, — ласково обводили его взглядом.       — Мой мальчик. Я так счастлива за тебя, — её голос прозвучал в голове, словно это были его собственные мысли.       — Ба, я скучаю, — Чимин обнял бабушку, уткнувшись лбом ей в плечо. — Как мне быть без тебя?       — Милый, моё время пришло, — бабуля Хан мягко поглаживала внука по спине. — Ты в надёжных руках, и я могу уйти на покой, — ласково отстранив блондина, она взяла его лицо в свои маленькие ладони. — Не плачь по мне. Улыбайся, мне так нравится твоя улыбка, дорогой.       Чимин сморгнул слёзы, скопившиеся в уголках глаз, и широко улыбнулся. Бабушка аккуратно вытерла мокрые дорожки с любимых щёк и пробежалась по его лицу взглядом, словно пытаясь запомнить его таким.       — Мне будет тебя не хватать, — уложив поверх её ладоней свои, Пак отнял их от своих щёк и бережно поцеловал тыл каждой.       — Ищи меня в своих воспоминаниях, — мягко освободившись от хватки внука, женщина сделала шаг назад и посмотрела куда-то вверх. — Она гордится тобой, и ей нравится твой выбор.       Пак слегка опешил и устремил взгляд ввысь, замечая лишь розовые всплески облаков и ещё сохранившее несколько ярких звёзд светлеющее небо.       — Мама? — вновь взглянув на бабулю Хан, Чимин уже знал, что настала пора прощаться.       Старушка тихонько кивнула и отошла на ещё один шаг назад.       — Прощай, Чимин.

***

      Аромат хрустящих тостов и свежесваренного кофе уже пропитал всю спальню, когда Пак открыл глаза. Несмотря на яркий сон, занявший всю ночь, он чувствовал себя по-настоящему отдохнувшим. Вспомнив вчерашний вечер, блондин улыбнулся смятой простыни на другой половине кровати. Кто бы мог подумать, что всего несколько дней, загруженных событиями больше, чем последние несколько лет, станут для Чимина ключевыми. Несмотря на частые проливные дожди и сильный, порой превращающийся в ураган ветер на его жизненном пути, он дошёл туда, куда так долго стремился. Этот лёгкий и приятный трепет, словно сонный котёнок, свернулся калачиком где-то в грудной клетке и ощутимо согревал.       Раскрыв шторы и впустив в спальню утро, Чимин мягко улыбнулся, пообещав себе, что станет ещё более счастливым. Сладко потянувшись, Пак отправился на поиски Мина.       Юнги стоял напротив тостера, постукивая пальцами одной руки по столешнице. В его ушах виднелись наушники, и, судя по напряжённым плечам, бармен был весьма сосредоточен. Побоявшись его напугать, Чимин стоял в дверном проёме, дожидаясь, когда к нему повернутся. Из тостера выскочили два хорошо прожаренных кусочка хлеба, и Мин достал их большими щипцами, видимо, служащими именно для этой цели. Разлив ароматный кофе по чашкам, он обернулся и, встретившись взглядом с заинтересованно рассматривающим его Чимином, широко улыбнулся, обнажая свои премилые дёсны.       — Я как раз собирался тебя будить, соня, — бармен дёрнул за провода наушников и кинул их вместе с телефоном на стол. Джун зашивался со своим микстейпом, и ему срочно нужен был совет друга — тем более, друга, обладающего невероятным талантом к музыке, который сам не признаёт. Юнги уже обещал заехать к нему сегодня.       — И как бы ты меня будил? — поддавшись такому уютному моменту, блондин подошёл к бармену почти вплотную.       — Узнаешь в следующий раз, солнце, — быстро чмокнув парня в лоб, Юнги кивнул ему на стул, намекая сесть, и поставил перед ним тарелку с тостами и чашку с кофе, разбавленным сливками.       Блондин, сверкая румяными щеками от такого доброго утра, с радостью уплетал прожаренный хлеб с абрикосовым джемом и делился с Юнги впечатлениями о сегодняшнем сне. Тревога за Чимина понемногу отпускала миново сердечко — сияющая улыбка, цветущая на заметно отдохнувшем лице, грела душу.       Закончив с завтраком и обсуждением своих планов на день, парни разъехались по делам, договорившись вместе пообедать. Чимин выглядел живым и счастливым, поэтому Юнги позволил себе расслабиться и отпустить его. Намджун окунул его в работу с головой, и бармен соврал бы, если бы сказал, что ему это не нравилось. Когда у него выходило вложить душу в последовательность звуковых дорожек, чётко рассчитав, где и как должны звучать избранные ноты, Юнги получал своего рода оргазм.       Чимин, сжимая в руках кусок полупрозрачного шёлка, озадаченно его рассматривал: преподавательница по танцам хотела, чтобы он использовал эту ткань в своём выступлении. Пак не имел ни малейшего понятия, как это сделать, но всё равно расположился в центре зала напротив зеркальной стены. Ненароком он вспомнил похожие на ощупь простыни в доме бабушки, которыми была застелена его кровать в последний их с Юнги визит к ней. В тот вечер ему было невероятно тепло и спокойно. Чимин решил, что хочет передать именно те чувства, которые захлёстывали его в тот момент. Накинув на плечо ткань, блондин сделал пару шагов вперёд, как только включилась музыка, и его тело само начало рассказывать историю.