Жажда делать зло

— Сука, давай быстрее уже. — За плечи куда-то втаскивают. Давят, пытаясь опустить на колени. — Становись давай! Заебал мяться. Вот так. Хорошо себя вести будешь? Про зубы помнишь? — Да помню я. — Ты чё, огрызаться вздумал? Что за тон? — Удар по голове. — Ещё раз. Хорошо вести себя будешь? — Так точно. Непонятно, что это за комната. Похоже сразу и на туалет, и на каптёрку. Олег стоит на коленях, видит перед собой двух человек — Кондаева и Ибрагимова. Олег упрекает: — Т-ты же обещал, Ром… — А? — Ты обещал… что никто больше не придёт. Ибрагимов смеётся: — А тебе чё, принципиально? Прям великая разница, одному отсосать или двум? Скажи спасибо Ивереву, что ты ему не особо приглянулся. Иверев стоит в углу, но ничего не говорит, только курит. — У нас просто такая любовь возвышенная, да, Волчик? — ухмыляется Кондаев, торопливо разделываясь с ремнём. — Так сильно меня любит, что аж никому другому давать не хочет, челюсти сводит. — Ничё, — кивает Ибрагимов. Гладит по голове грубо. — Сейчас и меня полюбит. А челюсти и поправить немножко можно, знаешь… Кондаев тычется в губы. Замечает на глазах слёзы и не может не поиздеваться: — Ну чего ты? Э-эх. «Покатились глаза собачьи… золотыми звёздами в снег». Чё ты как баба? Оленька, милая моя, ну не горюй. Я же аккуратно. В противовес своим же словам он начинает с остервенением толкаться в глотку. Когда Кондаев наконец позволяет отстраниться, Олег выкашливает не жидкость, а уже какие-то сгустки. — Срань господня, Богданыч, он кровью харкает. Живодёр, блять. — Ибрагимов смотрит на Кондаева с осуждением. — Ну и как я теперь?.. Давай-ка задницей поворачивайся. — Я… я… — Ну чего «ты»? — Чужие руки валят его на пол, переворачивают на живот, стаскивают штаны. — Я всё расскажу… начальству. — Чего? — Удары. Удары. Удары. «Я всё равно расскажу, расскажу расскажу расскажу. Я должен». — Я в-вены… — Чё? Чё ты шепчешь? — Я вены вскрою. И в записке напишу, что… Голову прикладывают к чему-то твёрдому. Размашисто. Много раз. Батарея? — Вены он, блять, вскроет, — злое бормотание слышится между ударами. — Ну попробуй… Череп раскроили. С такими травмами не живут. Это точно не сон? Комната закручивается в центрифугу, время перестаёт течь, но что-то течёт со лба на глаза. Ибрагимов наваливается сзади. Разрывающая боль, кто-то кричит. — Пиши рапорт, — пыхтит Ибрагимов на ухо, Олег слышит сквозь собственный крик. — Ну чё ты? Пиши. — Выкручивает, выламывает Олегу руки. — Генерал-полковнику Вознесенскому… или сразу самому министру хочешь?.. Ну давай… Что, не пишется? Попробуй вены порезать. — Вколачивает в потеплевший кафель. — Чё, не режется? Боль затопляет всё, а потом Олега просто оставляют. Оставляют у окна привязанным к батарее, руки связаны над головой, и почему-то он не может ими пошевелить. Не распутаться, не дотянуться, не выбраться. Олег тянется зубами — не выйдет, мало того что связаны запястья, так ещё и ладони прибиты гвоздями к подоконнику, и отодрать не получается, и не извернёшься никак. Олег дёргается, воет. Раскусать бы запястья в мясо. Специально руки прибили, чтоб он не смог. Всё болит. Голова набита ватой сотрясённых мозгов. В комнату входят сослуживцы. Жорик вот, Вадик, Кирюха, Дмитриев, и другие… Олег вжимается в стену как может, но они его как будто и не замечают. Все болтают, заняты своими делами. Только Вад смотрит на него мельком и спрашивает: — Как жизнь, Олеж? Олег опускает взгляд. Живот в гематомах, спущены штаны, на полу кровь. — Нормально, — хрипит Олег. Закашливается. Пол уже весь в рвоте и кровавых разводах. Пацаны что-то раскладывают, сортируют, кто-то замечает Олега, здоровается и идёт дальше. Смех, шёпот, кто-то выходит из комнаты, приходят новые лица. Центрифуга из лиц. Грязные подошвы солдатских сапог взбили жижу на полу в красную пену. — Нож, нож принесите, пацаны, — просит Олег, смотрит на них снизу вверх из-под опухших век, но пацаны непонимающе мотают головами. — Нож, блять!.. Пожалуйста… Сколько это может продолжаться? Вся ночь уже прошла, вот уже вечер, ночь, два дня уже прошло, а он так и валяется здесь, неужели его не отпустят? Они даже не замечают, что с ним что-то не так. Олег лежит, воет, орёт и злится на сослуживцев, повторяет свою просьбу. — Олеж, заебал, — говорит кто-то. — Тебе жить да жить. За тебя такой выкуп заплатили… — Хороший ты человек, — вдруг говорит Жора невпопад и смотрит на Олега по-доброму. — Хороший ты человек, Волк. Не надо ножом, а? — В глазах просьба. — Не надо. Я тебе деньги и так отдам, только не надо… Что за бред он вообще несёт? В бесконечной череде дней, в череде солдатских бритых голов в какой-то момент появляется рыжая макушка. Серый садится на корточки, тянет ладонь и смотрит внимательно, как на брошенную собачонку. Олег изо всех сил пытается улыбнуться. Серёжа спрашивает: — Что с тобой такое? Приболел? — А?.. — Выглядишь как-то не очень. — Серый хмыкает. — Ладно. Пошли со мной. — Я… н-не могу… — В смысле ты «не можешь»? Что за глупости? — У меня руки… прибиты… — Ты что говоришь такое? Опять твои оправдания. Меня это достало уже. Пошли отсюда. — Я не могу… Серёжа так близко, что в его зрачках Олег видит своё отражение: подбитый глаз и рассечённую бровь. Всё на куски, ничто не осталось целым, лицо — что разбитая об пол тарелка. У Серёжи лицо белое и абсолютно пустое. — Я больше не хочу тут быть, — шепчет и плачет Олег. — Забери меня. Мне больно. Когда это кончится? Комнату затопляет. Всё тонет в красной воде. — Никогда. — Ничего не выражающее веснушчатое лицо тонет в красном, и белки глаз заливает красное. И это тоже не сон? Под щекой уже не холод батареи или кафеля, а мягкая подушка. Значит, был сон. Сердце загнанно билось. Зубы болели: опять во сне челюсти сильно сжал. Олег сел, уронил голову на ладони, зевнул. Кошмары коварны: вроде и спишь, а вроде такого страху натерпишься, что просыпаешься сразу измочаленным. Олег не потрудился запомнить детали сна и позволил им испаряться. Подобных кошмаров было уже много за последние годы, иногда в них был более счастливый конец, иногда — вот такой. Эти сны не имели значения. Всё это было уже давно, и было совсем не так. По жестокости Олег давно перерос своих мучителей: уже несколько лет они с Серёжей режут людей, как свиней. В холодильнике оставались вчерашние эклеры, это интересовало Олега куда больше. На кухне уже хозяйничал Серёжа. Заметив Олега, он чмокнул его в висок, приподнявшись на цыпочки. — Как спалось? — поинтересовался Серёжа. — Нормально. Олег заварил себе кофе, включил телевизор. На лживом канале шли лживые утренние новости. Олег нахмурился, когда нечаянно прислушался и услышал что-то знакомое. Он сделал чуть громче. — …Новые беспорядки в воинской части в Свердловской области, — вещала Теребкина. — В посёлке Снегирёвка неделю назад произошла массовая драка между солдатами-новобранцами. Сообщается, что в драке участвовали до сорока человек, двенадцать получили серьёзные ранения. Детали происшествия выясняются. По предварительным данным группа срочников, уроженцев Кавказа, шантажом и избиениями вымогала у сослуживцев деньги… Серёжа тоже обратил внимание на новостной сюжет, цокнул языком и вбил что-то в поиск на телефоне. — Потрясающе. Наконец-то решили рассказать про катастрофу, о которой уже неделю пишут в нормальных изданиях. Они называют это «беспорядками» и «дракой»… — Он передал телефон Олегу с какой-то статьёй. — Это была массовая бойня, про это писали и снимали все, кроме гос-СМИ. Ну что ж… это нам только на руку. Всё это связано с Вознесенским. Олег пробежался глазами по статье. Там рассказывалось не только о недавней бойне, но и о других проблемах военчасти в Снегирёвке, и о них Олег с Серёжей хорошо знали. Там уже на протяжении десяти лет творился кошмар: то висельники в лесу, то труп срочника без головы, то загадочные «исчезновения» бойцов, которые докучали начальству своими жалобами. Навести порядок в печально известной военчасти обещал генерал-полковник Вознесенский. Он обещал это много лет, и за эти годы изменилось только одно: Снегирёвка исчезла с федеральных каналов, и в подконтрольных властям газетах о ней не было ни слова. Срочники продолжали умирать время от времени, но нет освещения проблемы — нет самой проблемы. Серёжа мрачно радовался, потому что именно в этот день они собиралась наведаться в гости к генерал-полковнику. Он продолжал тихо цедить сквозь зубы: — Очень умно, как обычно, скинуть всё на «выходцев с Кавказа», что бы они ни имели под этим в виду, и сделать вид, что вся проблема была в них. А кто за ними следить должен был? Начальство там вообще для чего? Сейчас они всё заметут под ковёр, заткнут родственников погибших — либо денег в пасть сунут, либо просто запугают, чтобы молчали. Виновные так и не будут наказаны, жертвы так и не получат ни капли компенсации — потому что так в этой стране всегда и везде… Олег молча выслушивал. Всё это он знал и сам, что-то знал и гораздо лучше Серого, не на словах, а на практике. Олег читал статью, допивая свой кофе. Густеющая жидкость в кружке вдруг показалась металлической на вкус, на языке будто кровь или медь. Олег подумал, что день начался странно: слишком много крови везде, во сне, в статьях, в репортажах. И вечером её будет гораздо больше. — У меня появилась идея, как будет лучше закрыть наш кейс с генералом, — сказал Серёжа. Олег покачал головой: — Вносить изменения в план прямо в день операции? Ты сам говорил, что так нельзя. Игрок будет бухтеть. — Да это мелочь, всего лишь для того чтобы сделать дело чуть более… злободневным и актуальным, — Серёжа невинно улыбнулся. — Я всё тебе напишу чуть позже. — Ладно. Поеду к Игроку, проверю, всё ли готово. — Хорошо. — Серёжа кивнул и принялся писать что-то в заметках, прикусив губу. Олег улыбнулся. — Волнуешься? Серёжа фыркнул: — Нет. Так, лёгкий мандраж. Не в первый раз же… Да, и правда. Далеко уже не первый раз. К шести вечера всё было готово, и можно было ехать. Олег вёл машину. Страха и волнения не было, был азарт. То, что они запланировали, конечно, было не игрой и не детской шалостью, однако Олег именно так себя чувствовал: подростком, который нашёл развлечение и делит его с лучшим другом. Что-то близкое к счастью. Это было не первое их убийство. Олег скрупулёзно вёл счёт в своей голове. На их счету сейчас восемнадцать человек. Из них лишь часть — «политически мотивированные кейсы» или «кейсы ЧД», как это называл Серёжа. Он почти всегда использовал этот эвфемизм — «кейс». «Кейс с прокурором», «кейс с банкиршей», «кейс с Гречкиным», «кейс с взяточниками». Сегодня им предстояло закрыть очередной кейс — с генерал-полковником. Впервые они убили человека два года назад. Решили сделать это вместе. Серёже нравился этот символизм — нравилось, что их с Олегом связь теперь подкреплена кровью. Это ещё не был полноценный «кейс ЧД», это была только тренировка. Прежде чем создавать и продвигать образ Гражданина, нужно было отточить мастерство. Первое убийство получилось не элегантным, всё шло не по плану. Последние удары ножом должен был нанести Олег, но ему это было несподручно, и Серёжа сам закончил начатое. Серёжа был удивительно спокоен в те минуты. Весь испачкавшийся, не знающий, куда деть руки, он всё же оставался вменяемым и всё делал правильно. Он был скорее возбуждён, чем напуган. Позже Олег много раз вспоминал его руки в перчатках, на пробу ведущие по телу ножом, вспоминал тяжёлое дыхание из-под балаклавы. Олег думал: ведь не зря Серёжа когда-то смотрел те фильмы, хорроры и просто артхаусную грязь. Та грязь, может, была ему подготовкой к зверствам, которые теперь совершает он сам, а не герой на экране. Однако Серёжа не ожидал, что крови действительно будет настолько много. Мясо ему было привычно, ведь столько раз он видел, как людей разделывают, будто скот, убивают различными способами в разных фильмах, вот только киноленты не передают ни тяжёлый запах сырого мяса, ни ощущение разрывающегося в твоей груди сердца. Убивать оказалось легче, чем Олег ожидал. В первый раз он почувствовал страшный холод внутри себя, как холодильник. В последующие разы — только приятное тепло. Тогда, в первый раз, он думал, что у Серёжи рано или поздно начнётся истерика. Но они приехали домой, молча переоделись, и весь оставшийся вечер всё было в порядке, Олег смог выпить чай, Серёжа ничего не стал есть и просто посидел рядом. Только ночью что-то надломилось. Больно было видеть Серёжу плачущим и готовым вот-вот раскаяться. И каким же наслаждением было притянуть его к себе, обнять и сказать: мы всё делаем правильно. И сказать: мы можем остановиться, если хочешь. Серёжа вцепился в Олега и стал успокаиваться. Он сформулировал: «Мы должны, Олег. Я привыкну». И уже утром Серёжа чувствовал себя отлично. И Олег думал: как же Серёже идёт эта роль. Он вспоминал Серёжу ребёнком, и ему казалось, что уже тогда было видно глаза убийцы. Оранжевые веснушки должны были рано или поздно расцвести красным. И когда какой-то следователь будет составлять профиль убийцы и копаться в его мотивах, он будет во всём прав, и когда заподозрит в убийствах Сергея Разумовского, удивится, насколько всё было очевидно всё это время. Ранняя потеря семьи, родители погибли, родственники отказались оформлять опеку и даже хоть иногда брать мальчика на дом в гости, так что мальчик познал все прелести жизни в детдоме. Серёжа чувствовал слишком много боли всю жизнь, слишком слабый, чтобы сопротивляться насилию, он терпел избиения и оскорбления, пока в его душе рождалось и крепло пернатое чудовище, позже и ставшее вдохновением для Чумного Доктора. Следователь будет прав, когда скажет, что Разумовский — типичный маньяк, обиженка, опухоль, отросшая на теле больного общества. Разумовский на суде будет твердить о рациональном расчёте, заявит, что сам себя вылечил и проработал лучше любого психотерапевта, но никто ему не будет верить. В нём будут видеть рану и болезнь, и только Олег Волков будет помнить рассуждения друга о терроре и парадоксально видеть рациональное зерно в мечтах маленького Серёжи утопить мир в крови. Олег Волков любого следователя ради него грохнет, и если нужно будет, из тюрьмы похитит и тюрьму к чёртовой матери взорвёт. Пролитая кровь стянула связавший их узел накрепко. Только через несколько тренировок они решили открыть широкомасштабную кампанию с Чумным Доктором: костюм с огнемётами, эффектная легенда и умелая реклама народного мстителя в соцсетях. Первой жертвой нового героя стала довольно мелкая падаль — Гречкин, сынок прокурора. Затем стали брать шишек покрупнее. Олег всегда уважал гений Серёжи. Оказалось, что он гениален не только в программировании. Громкие убийства он обставлял грамотно и красиво, заметал следы, а главное — обращался за помощью к правильным людям. Он обзавёлся отменной командой: Олег, Игрок, отряд наёмников. Обычно Серёжа сам выбирал жертв, но идея расправиться с генерал-полковником Вознесенским принадлежала Олегу. Он задумался об этом пару месяцев назад, когда в его ленте во «Вместе» подряд высветились две новости: первая о том, что в Снегирёвке снова нашли трупы, вторая — о том, что независимые борцы с коррупцией нашли у Вознесенского новый дом в Италии. Ехали долго. Игрок отвечал на вопросы кратко и явно был раздражён. Ему не понравились изменения в планах. То, что Серёжа задумал, должно было отнять чуть больше времени, чем планировалось изначально, да ещё и понадобился достаточно специфический и громоздкий реквизит, который было нелегко найти. Игроку стоило давно привыкнуть: Разумовский — не обычный киллер или маньяк, а идейный творческий человек, художник прежде всего, а потом уже убийца. Элитный коттеджный посёлок не спал: где-то играла музыка, но приглушённо, темноту тут и там рвали фонари, освещая огромные дома, вычурные изгороди, газоны, бассейны, садовые скульптуры и виноградную вязь на стенах. И дом генерал-полковника тоже не спал, из нескольких окон дома лился свет. Гостей у Алексея Леонидовича не было, дома находилась только его семья и он сам. Семья — это лишнее, но для этой проблемы и есть отряд наёмников. В дом вошли бесшумно. Все занялись своими делами. Жену и сына наёмники схватили, оперативно связали, заклеили рты и сопроводили в подвал. Серёжа заранее приказал одному из наёмников, Мальвине, чтобы успокоил их и убедил, что их самих не тронут. Генерал-полковника привязали к стулу в его кабинете, и выглядел он теперь совсем не по-генеральски: в домашнем халате, бледный, с выпученными глазами. Думал ли он когда-нибудь, что Чумной Доктор доберётся и до него? Наверняка думал, вся страна на ушах уже полгода, все нечистые на руку государственные деятели боялись, что чумная птица прилетит и к ним. Алексей Леонидович верил, что его охрана не пропустит злоумышленников. Но теперь Доктор стоял посреди его кабинета, у стены привалился какой-то мужик, а из гостиной послышался шум, будто двигали что-то тяжёлое. — Все ваши охранники мертвы, — объяснил Серёжа, видя в выпученных глазах немой вопрос: как? — Даже жаль, столько крепких парней пришлось перебить, чтобы добраться до вороватой гниды с брюшком. — Что с моей семьёй?! — заорал Вознесенский и снова забился в своём кресле, тщетно пытаясь избавиться от пут. — О, ничто человеческое вам не чуждо, — похвалил Серёжа. — Сейчас вы вдруг вспомнили о своей семье. А вашему сыночку, кажется, семнадцать? — Да. Где он?! — Разумеется, ему семнадцать, я знаю это, потому что знаю о вас всё. Так вот. Разве ему не предстоит пойти в армию в следующем году? — Что ты несёшь, блядь, отвяжи меня немедленно! — Вознесенский сам испугался того, что сказал, когда чудовище в чёрном плаще склонило птичью голову и неодобрительно покачало ею. — Слушайте… я дам вам денег, забирайте хоть всё, только… Серёжа не обращал внимания и гнул свою линию: — Разве вы не находите состояние нашей армии, мм… удручающим? Я стараюсь не материться, так что мне будет немного сложно подбирать слова в нашей с вами беседе. Так вот, армия. Знаете, там всякое бывает… стены казарм обваливаются, убивая десятки юных солдатиков одним махом. Потому что казармы строят с нарушениями. Бесконечные унижения, насилие — ну, знаете, славные армейские традиции. Поборы. Шмон. Срочников обворовывают, и они обворовывают друг друга. Стыдно сказать, но они не только носки друг у друга крадут, но и исподнее. — Я не понимаю… — На рыбьем лице с жалобно искривившимися бровями и впрямь было написано искреннее непонимание. — А кормят тоже не лучшим образом, — настойчиво продолжал Разумовский. — Хотели бы вы, Алексей Леонидович, на обед отведать немного пюре, присохшего к тарелке? А что же сказать об армейской медицине? Недостаточное снабжение, для простудившихся есть только градусник, для серьёзно раненных — только зелёнка, часто бойцам запрещают даже соваться в санчасть, потому что это помешает имитировать стопроцентное благополучие в части. И мы говорим лишь о повседневности. А что же до случаев, из ряда вон выходящих? Помните, вы обещали разобраться со Снегирёвкой? Помните, там находили трупы без голов? А помните, как семья получила своего сына-срочника в цинковом гробу с формулировкой по типу «извините, погиб при несчастном стечении обстоятельств», а когда родители открыли гроб, сыночек был весь в следах от побоев? — Зачем вы пришли? Что вам от меня-то нужно?! Что вы сделали с моей семьёй?! — взревел Вознесенский. Он уже не смотрел на психопата в костюме чумной птицы, он умоляюще смотрел на Олега, думая, что этот хранящий молчание мужчина в балаклаве более адекватен. Олег, лениво опиравшийся на стену, наконец подал голос: — С ними всё в порядке. — О да, — подтвердил Разумовский. — У них останется чудовищная психологическая травма, но жить будут. По крайней мере, мы их не тронем. Выпустим их из погреба, когда всё будет кончено. А вы почему такой нервный? Где офицерское достоинство, храбрость? Вам правда настолько страшно? — Под маской Серёжа улыбался: он любил внушать страх. — Не бойтесь, для вас всё уже кончено. Видите ли, ваш сын нас не интересует совершенно. Просто хотели спросить: неужели вы бы отправили своего сынишку вот в такую армию? Вознесенский натужно откашлялся, попытался собраться с мыслями и сказал: — Если вы, уважаемый, так хотите поговорить о нашей армии, хорошо. То, о чём вы говорите, это… это какие-то крайности, это дикость, этого сейчас давно нет! Лет десять назад и раньше — да, был пиздец, была дедовщина, всякое было, но сейчас-то какая дедовщина! Они служат один год, кормят их как на убой, им современную технику выдают для уборки, да у них уже не казарма, а гостиница! — Неужели? Это где всё, в ваших отчётах перед министром? Даже если вы описали реальное положение дел, то только для столицы. Там, может быть, всё в полном порядке. А я считаю, что работу государства нужно судить как раз не по лучшим, а по худшим проявлениям. Вы хотите сказать, что сейчас такой «дикости» уже нет? Я вам расскажу истории разных лет, из разных регионов, устраивайтесь поудобнее… Разумовский бросил на стол генерал-полковника папку, открыл её и стал показывать фотографии, материалы разных дел, связанных со Снегирёвкой и с армией в целом, в красках расписывая детали. — Ну как? Отправили бы туда сына? — Палец чумной птицы застыл на фотографии покойника в гробу. — Никогда не пугала перспектива отдать в армию розовощёкого жизнерадостного поросёночка, а обратно получить обезображенный труп со следами истязаний? Генерал-полковник тяжело дышал, беззвучно шевелил губами и смотрел на Разумовского со смесью страха и отвращения. — Не думайте над ответом, — сжалился Серёжа: тормознутость и глупость Вознесенского ему надоедала. — Я и так прекрасно знаю, что ни в какую армию вы сына не планировали отправлять. Я же сказал, я всё про вас знаю. Какая армия? Вашему Лёвочке прямая дорога в МГУ, а потом на государственной должности всю жизнь сидеть. Ну в самом деле! Не жрать же ему баланду в казарме, как какому-то плебею! — Что вам нужно от меня?.. заберите всё… — …А ваша нынешняя жена? О, вы думали, мне нечего сказать о ней? Такая молодая и красивая, ей всего двадцать пять. Она обворожительна, ведёт свой блог в «Вместе», фото цветочков выкладывает. Хорошая, наверное, мачеха для Лёвочки. Вам так или иначе скоро подыхать, будем честны. А она молодая, ей ещё в этой стране жить. Как думаете, нехорошо ведь получится, если в тёмном переулке её — ради денег или чего-то ещё — камнем ударит по красивой головушке поехавший вояка? — Серёжа перелистнул страницу в папке, демонстрируя генералу очередное дело. Вознесенский отказывался проявлять интерес к папке Разумовского, и это было почти досадно. Ничто не могло волновать Вознесенского, только его собственная шкура, жена и сын. Серёжа закивал: — Теперь вы думаете о своей семье. А почему вы не думали о ней, когда покрывали убийц, которые пристрелили трёх пацанов в Снегирёвке? И когда заминали другие дела? Помните, был срочник, который несколько раз сам упал на нож? Конечно, не помните, потому что таких анекдотичных случаев было несколько. А когда участвовали в делёжке денег, предназначенных для строительства корпусов в посёлке Шипово под Екатеринбургом? Я же сказал, всё знаю. А когда положили себе в карман деньги, предназначенные для закупки зимней формы для солдат? А когда покрывали своего друга, тогда ещё майора, и отмазали его от обвинений в изнасиловании? Вы не думали о своей семье. Вы просто превращали в дерьмо страну, в которой они живут. Разумовский помолчал, глядя, как Вознесенский мотает головой. — Не сокрушайтесь вы так. В конце концов, на вашу жену записана недвижимость в Италии. Ей и вашему сыну не придётся жить в России. Не жалейте своего Лёвушку. С ним всё будет хорошо. Пожалейте всех остальных. — Разумовский постучал когтем по папке. — Я сделаю всё, о чём вы попросите! — задыхался генерал-полковник в последней попытке снискать пощады. — Я всё исправлю! Я обещаю. И… и… Вы всё напутали! Это всё ложь, то, что вы сказали, я этого не делал… — О-о… — Разумовский, уже намеревавшийся отвернуться и передать инициативу Олегу, остановился, хлопнул в ладоши и заскрипел перчатками. — Хотите сказать, что вы незаконно осуждённый? У меня особое отношение к подобного рода вещам! Нет, правда, вас оболгали?! Это же всё меняет! Я вас очень хорошо понимаю. Олег усмехнулся, увидев на лице генерал-полковника проблеск надежды. Тот был готов поверить в шанс на спасение и пропустил мимо ушей весь сарказм. Серёжа продолжал: — Я рос в детдоме, и когда мне было лет двенадцать, у моего соседа по этажу кто-то украл деньги. Вину почему-то свалили на меня: якобы кто-то видел меня у двери того пацана, в то время как на самом деле я у его двери не ошивался, будьте уверены. Никто ничего не перепроверил, не потрудился найти доказательства: чьих-то слов было достаточно, чтобы заклеймить меня. Вы знаете что-нибудь о детских домах? Знаете что-нибудь о детской жестокости? Можете себе представить, какую жизнь мне устроили. Нет, дело в том, что в детдоме воруют всё и у всех — такая ситуация вам по работе хорошо знакома. Но главное — не попасться. А если попадёшься, тогда главное — умение постоять за себя. Я этим умением тогда не обладал. И знаете, что ещё хуже? Почему-то воспитатели поверили, что деньги украл именно я. И за отказ чистосердечно признаться я получил наказание ещё и от них. Знаете, есть такая закономерность: чем дольше жертва несправедливости не может добиться для себя справедливости, тем сильнее окружающие, да и сама жертва, склонны считать, что жертва получила по заслугам. — Разумовский замолк на время, глядя на побагровевшего генерал-полковника, но сквозь него. — Да, Алексей Леонидович. Я очень щепетилен и осторожен в вопросах справедливости и лжи. Прежде, чем наведаться к вам, мы потрудились найти все доказательства вашей виновности. Вы виновны. Это факт. — Серёжа кивнул Олегу. — Пора. Олег выглянул из комнаты, скомандовал: «Заносите». В комнату принесли топор и цинковый гроб. — Он пока пустой, — милосердно прокомментировал Разумовский, видя, как генерал-полковник трясётся, глядя на гроб, закрытый крышкой. — Но было бы красиво принести вам вашего Лёвочку в таком гробу, а? У меня проскользнула и такая идея. Но мы не настолько жестоки. Гроб не для вашего сына. Он для вас. — Отпустите меня, — совсем вяло пробасил Вознесенский, глядя на Олега. Олег достал кастет. — Всё? Ты закончил? — спросил он у Серёжи. — Он твой. — Серёжа отошёл от стола, освобождая место. Олег приступил к делу. — Я, Алексей Леонидович, не буду мучить вас предваряющей речью, как мой коллега. Вы военный, я, в каком-то роде, тоже. Меньше слов — больше дела. Теперь Серёжа занял позицию наблюдателя у стены. Олег до этого наблюдал за ораторским искусством своего партнёра, Серёжа же теперь лицезрел совсем другие таланты Олега. Олег размозжил генеральскую голову, развязал и повалил уже не сопротивляющееся тело на пол. Стал методично избивать ногами. Потом в ход пошёл нож. — Ещё пару раз ножом, — деловито потребовал Серёжа. — Нужно ровно двадцать ударов, я же говорил тебе! Я насчитал пятнадцать. И хочу, чтобы крови как можно больше было. Дешёвый приём, но на публику уж больно хорошо работает. Серёжа считал себя мастером отсылок. Ему нравилось думать, что журналисты (хотя бы в оппозиционных изданиях), которые будут писать об этом громком убийстве, будут вынуждены делать ссылки на множество других дел. Самым сложным было отрубить голову. Олег опасался, что не получится с первого раза, а Серёже это было важно — удар должен быть один. Он взял топор, другой рукой схватил жидкие волосы генерала, скользкие от крови, и примерился. — Ох!.. — вскрикнул Серёжа. Не испуганно — скорее, так, как радуются пробке, вылетевшей из бутылки шампанского за новогодним столом. Отсечённая голова выскользнула у Олега из рук и шлёпнулась на пол. Олег осмотрелся. Кровь начала затоплять комнату. «Как в сегодняшнем сне», — мелькнуло в мыслях. Беспорядок был жуткий, к счастью, это уже была не их забота. Один из наёмников помог Олегу погрузить генеральский труп в гроб. Оставался последний штрих: Серёжа приклеил к стенке гроба лист бумаги. — Уходим. Когда в дом прибудут полицейские, на листе бумаги они прочтут «официальное заключение судмедэкспертизы» (с какой-то печатью и закорючкой, символизирующей подпись Доктора), и в заключении будет указано, что Вознесенский А.Л. погиб в результате несчастного случая: двадцать раз упал на нож и один раз на топор.

***

Дело было сделано, однако у Чумного Доктора оставалось ещё полно работы. Остаток вечера Серёжа занимался «постпродакшеном»: опубликовал во «Вместе» небольшое видео с места преступления с фейковой страницы и стал мониторить распространение новости об убийстве в СМИ. Новое видео Доктора тут же разлетелось — фанаты не спали, хейтеры тоже, видео набрало несколько тысяч репостов в считанные минуты. Новостные каналы тут же подхватили весть, завыли сиренами об «очередном жестоком убийстве так называемого Чумного Доктора». Серёже всегда нравилось читать и слушать про свои убийства. Олег шутил, что, живи они в прошлом веке, Серый бы хранил газетные вырезки об их преступлениях. Когда Олег принял душ и поднялся в Серёжин кабинет, он обнаружил Чумного Доктора в пижаме, лежащего на диване с ноутбуком, в темноте. Олег закатил глаза: Серый так торопился узнать, что там про него говорят, что забыл свет включить, но хорошо хоть переоделся. — Не сиди в темноте, вредно, — буркнул Олег, включая лампу, и сел рядом. — Что там? — Паника и истерика, как всегда, всё хорошо. — Серёжа отложил ноутбук в сторону. — Ты как? Ты был какой-то странный на обратном пути… Олег покачал головой: — Просто думал много. Серёжа кивнул. — Я надеялся, тебя порадует это дело. Ну, знаешь… я думал, для тебя это месть, в каком-то роде. Олег задумался. Убийство генерал-полковника действительно было местью, вот только мстил он не за себя самого, а за каких-то других людей. К Вознесенскому, в общем-то, у Олега не было личных претензий. Вознесенский ведь даже не был генерал-полковником в те времена, когда Олег служил, и к его военчасти отношения не имел. — Если говорить честно, — медленно проговорил Олег, — сегодняшнее дело меня порадовало, но… как будто чего-то не хватает. Как будто этого мало. Если честно, я бы точно так же убил бы и министра обороны. Думаю, это порадовало бы меня сильнее. Внимательный Серёжин взгляд потеплел. — Смело. Что ж, может, когда-нибудь мы сделаем и это. — Он вернулся к просмотру новостных сюжетов, которые успели выйти в полночь. Улыбка сползла с его лица. — О боже… они опять хотят затянуть свою шарманку про иностранного агента. Похоже, они хотят выставить это убийство «заказом Запада». — Серёжа фыркнул. — Ага, как будто на Западе кого-то очень сильно волнуют наши вороватые военные и чиновники. Они там максимум могут выразить глубочайшую обеспокоенность, а не убийства заказывать. Что-то мне ещё ни одного заказа не приходило. Серёжа распереживался. Такое случалось: он хотел, чтобы всё было идеально, но полностью идеально быть не могло. Ему не нравилось, что образ Чумного Доктора, борца за правосудие, считывают неправильно, приписывают ему жажду наживы или, того хуже, финансирование «из-за бугра». — Всё, всё, давай уже, достаточно впечатлений на сегодня, — Олег забрал ноутбук из рук Серёжи. — Завтра будешь с этим разбираться. — А сейчас? — Серёжа моментально переключился со своих переживаний и посмотрел на Олега с интересом. — Хочешь предложить мне что-то другое? — А ты разве не устал? — Да устал, честно говоря, но не так уж сильно. Сегодня на тебе была вся тяжёлая работа. — Серёжа притянул Олега к себе и прошептал: — Как ты филигранно сработал топором, это было очень красиво… Олег заулыбался и провёл рукой по прессу Серёжи, вниз, к резинке пижамных штанов. — Больной ты ублюдок, Серёж. — Ну что? Всегда приятно смотреть, когда человек профессионально делает своё дело. А дрова он при этом колет или забивает крысу в погонах насмерть — н… не суть важно. — Серёжа закусил губу, когда Олег погладил его член сквозь ткань. Олег редко проявлял инициативу в сексе, и Серёжа не собирался упускать возможность. Он хотел притянуть Олега ближе, опрокинуть на спину и зацеловать, параллельно стягивая с него одежду. Но Олег сделал то, чего Серёжа никак не ожидал. Он опустился на пол, на колени. — Можно? — Олег потянул ткань, и Серёжа машинально приподнялся, чтобы он стянул штаны с его бёдер. Серёжа всё ещё ошарашенно смотрел, как Олег устраивается меж его бёдер и целует чуть выше колена. — Можно что? — Хочу тебе отсосать. — А… ага. — Усталость как рукой сняло, Серёжа почувствовал, что возбудился от одной этой фразы и осторожных поцелуев. Олег никогда этого не делал, вопрос был закрыт ещё несколько лет назад. Серёжа вспомнил: — Ты говорил, что… что у тебя слишком сильный рвотный рефлекс и всё такое. — Нервы стали крепче, рефлекс стал слабее, не знаю, — отмахнулся Олег. — Только скажи, если я что-то не так сделаю, ладно? Серёжа кивнул и откинулся на спинку дивана. Олег что, готовился? Читал что-то? Тренировался на чём-то ради него?.. — За волосы не трогай, пожалуйста, — тихо добавил Олег, прежде чем широко провести по стволу языком и обхватить губами головку. Разнеженный и теперь уже по-настоящему уставший, Серёжа лежал, обняв Олега и время от времени целуя лениво в шею. — Ты напугал меня сегодня, — признался Серёжа. — Такой странный был после Вознесенского… в машине что-то наорал на меня… я в какой-то момент подумал, что ты жалеешь, что связался со мной. Олег рассмеялся. — Опять? Я же уже говорил тебе. Я ни о чём вообще не жалею. — Совсем? — Совсем. Олег сказал это, не задумываясь. В следующую секунду он вспомнил про Жору. Они встретились случайно пару месяцев назад. Жора несказанно обрадовался. Олег его радость не понял и не разделил: друзьями они никогда не были, просто служили вместе первые полгода, а потом Олега перевели в другую часть. «Я тебя еле-еле узнал! — сказал Жора, с восхищением глядя на Олега. — Богатым будешь! Или ты уже?..». Олег увёл разговор в другую плоскость, спросил, что Жора делает в Питере. Жора искал работу. Олег пригласил его выпить. В пивной Жора принялся вспоминать былое. На словах «помнишь, как наш профессорский сын…» Олег перестал слушать и просто время от времени кивал и хмыкал, позволяя Жоре выговориться. Жора, в отличие от Олега, охмелел быстро. — Да я заплачу, — сказал Олег, когда Жора под конец вечера потянулся к карману. — Хороший ты человек, — сказал Жора, расчувствовавшись. — Хороший ты человек, Волк. Когда они вышли на улицу, было темно, дело шло к ночи. «Ну, я на метро». «Не, Жор. Давай-ка пешком пока что. Давай вон по той улице пройдёмся? Ты проветришься, прежде чем в метро лезть. Мне так много ещё хочется тебе сказать… Погода какая, ветерок…» В безлюдном переулке пьяного паренька зарезали ради денег — такое бывает. Его бумажник Олег потом уничтожил вместе с деньгами — тысяча рублей с мелочью, не жалко. — Пеночку жалко, — наконец, сказал Олег. — Больше ни о чём не жалею. Пенку закопали на пустыре в том же районе, где они жили много лет назад. Вскоре после этого узнали, что так делать не стоит: бродячие собаки раскапывают такие могилы. Так что Пенку не навещали ни разу. Они пошли в спальню. Серёжа скоро уснул, а Олегу спать не хотелось. Он выглянул в окно. Из Серёжиной спальни открывался красивый вид, особенно по ночам, и особенно зимой. Город замело снегом (Серёжа переживал, что будут пробки и план с Вознесенским сорвётся, но им повезло, что не было сильного снегопада). Красный джип чероки, что стоял недалеко от входа в Башню, резко стартанул и уехал. Ещё два часа назад Олег обратил внимание на то, что он стоял в неположенном месте. Олег подумал о том, что испытал бы, если бы убил тех троих, что появляются в его кошмарах время от времени. Он впервые с полной ясностью осознал: он их перерос. Он не только буквально превосходит их по возрасту теперь. Он превосходит их по своей жестокости. Они стали ничтожествами на его фоне. Он — глава службы безопасности крупной компании, а ещё глава чумной армии наёмников. Сержанты так и остались навсегда сержантами. Они строили из себя божков, а на самом деле болтались где-то внизу армейской иерархии. Олег ведь и сам это почувствовал, будучи младшим сержантом: ты для своей кучки подчинённых царь и бог, но для бесконечной лесенки командиров, стоящих выше тебя, ты крохотная мышь. Его мучители не были богами — это были мыши, мизерные существа, взбесившиеся от данных им крошек власти. Олег сегодня убил генерал-полковника. Если бы мог, убил бы министра. Если бы мог, убил бы тех троих сержантов. Эти кошмары, в которых его мучают с абсурдной жестокостью, снятся ему всё реже и, должно быть, скоро совсем прекратятся. Олег Волков теперь и сам чей-то страшный кошмар.