Dum spiro, spero

Дженни проводила взглядом двух девушек, которые направлялись через розовый сад в библиотеку. Она в последний раз глубоко затянулась дымом, а затем выбросила недокуренную сигарету в открытое окно. Настоятельница чувствовала в последнее время сильное раздражение и постоянно пребывала в напряжённом состоянии. Каждый день ей приходилось делать несколько дел одновременно, времени не хватало даже не пятиминутный отдых. И вот опять, ей нужно было позвонить сначала мсье Лавуану, одному из главных спонсоров монастыря, для уточнения деталей подготовки к приёму, затем нужно будет узнать точное количество гостей, чтобы после составить план рассадки. У Дженни начинала болеть голова, она не могла сосредоточиться ни на чём, все её мысли занимала одна лишь Лиса. Она всё ещё чувствовала вкус нежной гладкой кожи на своих губах, ей только оставалось представлять, какими были бы сладкими губы юной монахини. Дженни готова была поспорить на то, что Лиса в свои семнадцать ещё ни с кем не целовалась. Ей во что бы то ни стало необходимо как можно скорее сблизиться с девушкой, сделать так, чтобы та доверяла только своей настоятельнице и никому больше, приходила за советом или помощью только к ней. Но в тоже время настоятельница не хотела пугать девушку, хоть и помнит, как та дрожала в её руках несколькими часами ранее, и отнюдь не от страха. Дженни давно в курсе, что у Лисы есть подруга, Розанна, с которой они не раз сидели до глубокой ночи в одной келье и шептались. Они так боятся быть замеченными, ибо после отбоя, в 23:30, каждая девушка должна уже находиться в своей личной постели и не засиживаться ни с кем допоздна. Настоятельница прекрасно знает, что этих двоих прикрывает сестра Джису, которая с самого появления длинноволосой блондинки в монастыре привязалась к ней слишком сильно, чтобы просто настучать на близкую подругу матушке. Дженни помнит, как во времена её монашеской жизни, настоятельница запрещала сёстрам сближаться друг с другом, ибо считала, что тесное общение двух девушек свидетельствует об их лесбийских наклонностях. За непослушание жестоко наказывали, разлучая двух подруг навсегда.

***

Дженни уже готовилась ко сну, снимая с себя последний элемент монашеской одежды, когда услышала надрывной крик в коридоре. Она вскочила на ноги и бросилась к двери. Распахнув её, Дженни увидела, что другие сёстры тоже выглядывали из своих комнат, испуганными глазами глядя на то, как по гладкому деревянному полу настоятельница тащит за волосы девушку. Это была шестнадцатилетняя Абель, совсем недавно принявшая постриг в монахини. Настоятельница рьяно дёргала за густые светло-русые волосы, пытаясь сдвинуть несчастную с места, но удавалось ей это с большим трудом, так как Абель была по своей комплекции крупнее и выше матушки, ко всему прочему монахиня кричала и извивалась, доставляя настоятельнице большие неудобства. В конечном итоге девушку швырнули к стене, от чего одна из сестёр пискнула и с грохотом захлопнула дверь своей кельи. Настоятельница вплотную подошла к Абель и нагнулась над ней так, чтобы их лица оказались напротив друг друга. Монахиня громко всхлипывала и тряслась, сжимая руками свою широкую белоснежную рубашку для сна. Дженни увидела маленькие фиолетовые синячки на её коленях, предположив, что девушку совсем недавно уже наказывали за что-то, заставляя стоять несколько часов коленками на горохе. – Я предупреждала, никаких близких связей в моём монастыре! – зарычала настоятельница, её голос звучал как раскат грома, – Но вы никогда меня не слушаете, проклятые дочери дьявола! Тебя нужно хорошенько высечь вместе с твоей дорогой подружкой, но ты чаще других нарушаешь устав и недостаточно молишься, поэтому будешь наказана за двоих. Все сёстры знали, что подруга Абель, Жюли, была родственницей влиятельного господина Лефевра, который имел власть при консульстве и являлся почётным спонсором монастыря. Настоятельница боялась идти против монахинь, у которых в роду были серьёзные люди или же, если они имели богатых родителей. Она подвергала наказанию только тех, у кого не было связи с родственниками, а также девушек из низших слоёв общества. К её счастью таких было большинство - бедных и несчастных, брошенных на произвол судьбы, умирающих от голода или холода в ветхих и сырых домах где-нибудь на окраине Парижа, но которых согласилась принять в обитель святых добрая настоятельница, желающая от этих истерзанных душ только лишь одного – строгого следования монастырскому уставу. Все подозревали, что у матушки имеются в подчинении сёстры, которые тайком докладывают ей обо всём, что делают другие девушки. Те, кто сумел заполучить доверие настоятельницы, успешно выполняя все послушания и приказы, имели некоторые привилегии. В это немногочисленное число «приближённых» входила и Дженни. Больше всего настоятельница любила, когда девушки, ласково называя её «матушкой», целовали ей руку и делали книксен* при встрече. Сёстры шептались между собой, называя матушку чокнутой женщиной, которой нравилось воображать себя некой королевской особой, поэтому она и заставляла своих «приближённых» монахинь кланяться. Иногда это походило на один большой спектакль, в котором монахини – это всего лишь переодетые актрисы, а Монастырь – театр. Но всем приходилось терпеть подобные, иной раз жутко раздражающие и странные, выходки со стороны настоятельницы, ни одна девушка не хотела быть наказанной из-за какого-нибудь пустяка. Для Абель матушка придумала весьма изощрённое наказание. Сначала она заставила её встать на колени перед всеми сёстрами и по очереди целовать каждой ноги, умоляя простить её за все грехи. Это было унизительно как для самой провинившейся, так и для остальных монахинь, которым приходилось приходилось смотреть на то, как солёные капли падали из глаз несчастной их обнажённые ступни. Абель ползала по полу, зажмурившись, пытаясь представить, что она не здесь, что всё это ей только снится. Кто-то из сестёр не выдерживал, спрашивая у матушки разрешения уйти в свою келью и не участвовать во всём этом извращении. Настоятельница стояла словно за сценой, наблюдая развернувшееся перед ней представление. Она приказала каждой оставаться на месте и смотреть на то, как грешница вымаливает прощение. – В ней сидит бес, который мутит её мысли, наставляет на ложный путь, отдаляет от Бога, – спокойным тоном произнесла матушка, а затем посмотрела на распластанную у ног Дженни Абель. – Целуй её ноги! – приказала настоятельница, указывая на растерянную Дженни, – Ты должна просить прощение у всех в этом монастыре, за своё грязное влечение! Но тут Абель не выдержала, она разрыдалась пуще прежнего и взглянула на настоятельницу: – Я не сделала ничего плохого! – девушка кричала, захлёбываясь слезами, – У меня не было никаких дурных помыслов, я просто хотела быть подругой Жюли, больше ничего, – она громко рыдала, размазывая горячие слёзы по своему лицу. - Заткнись! Я не позволяла тебе открывать свой мерзкий рот! – выплюнула в ответ настоятельница и, приблизившись к Абель сжала пальцами её липкие щёки, что-то прошептав ей в самое ухо. Никто из сестёр не слышал, что же сказала настоятельница, но глаза Абель округлились, а рот приоткрылся. Она слушала всё, что ей шептала матушка и неподдельный ужас отражался на её заплаканном личике. Как выяснилось позже, Абель заперли в келье на трое суток, и всё это время одна из сестёр приносила ей только воду, никакой еды. Бедняжку заставляли выпивать по два литра жидкости в день, но в туалет не пускали. Абель не могла сдерживаться и мочилась прямо на постель, в которой её заставляли спать, запрещая менять насквозь пропитанное мочой бельё. С утра до ночи несчастная монахиня горько плакала и кричала, свою вину она так и не признала. Однажды настоятельница зашла к ней в келью и предупредила, что если та будет продолжать вопить, то её сейчас же выведут в общий двор и высекут на глазах у всех. Девушка успокоилась и затихла. Когда Абель отбыла своё наказание и вернулась к работе, с ней никто не общался, все девушки обходили её стороной и не садились рядом в трапезной. Настоятельница строго наказала всем игнорировать девушку и не звать по имени. Дженни видела, как монахиня ходила по коридорам словно тень, глаза её были всегда мокрыми, а лицо таким бледным, что казалась, она чем-то больна. В одно чудесное осеннее утро, Абель не явилась на общую молитву. Старшая сестра нашла её в келье повешенной на простыне под потолком. Настоятельница в тот же день организовала похороны девушки, если закапывание в сырую землю на одном из свободных участков близ монастыря вообще можно назвать похоронным ритуалом. У Абель не было в живых ни родителей, ни каких-либо родственников, она была совершенно одна, поэтому от неё избавились тихо и без сожалений. Никто не удивился смерти шестнадцатилетней монахини, её самоубийство не было чем-то неожиданным и тем более не вызвало ни у кого шока. Все знали, или же, по крайней мере, подозревали, что рано или поздно это случится.

***

Дженни вышла из мрачных воспоминаний о днях, когда она ещё была простой монахиней. Те ужасы, которые происходили с девушками в этом монастыре, до сих пор являются ей во снах. На что только ей самой не приходилось идти, дабы избежать наказания, а проступков у неё было много, но зачем уже об этом сейчас вспоминать? Женщина подошла к большому напольному шкафу и открыла верхний ящик, выудив оттуда бутылку английского джина, привезённого ей в подарок на Рождество одним политическим деятелем и частым гостем монастыря. Джин считался напитком аристократов, который пьют медленно, обычно в неразбавленном виде, закусывая долькой лимона или маслинами. Дженни выпила залпом, не поморщившись, она давно привыкла к подобного рода напиткам. Словно холодный металл джин растёкся по горлу и тут же взбодрил всё тело. Настоятельница убрала бутылку и стакан обратно в ящик, достала пачку Gitanes без фильтра, где лежала последняя сигарета. Дженни закурила. Вкус алкоголя всё ещё сидел во рту, он навеял ей новые неприятные воспоминания из времен, когда Дженни была тринадцатилетней наивной девочкой, живущей в старом доме вместе с больной мамой.

***

Родилась Дженни 16 января 1891 года, в один из самых суровых зимних дней за последние полвека. Её матери, Хане Ким, было девятнадцать, когда она забеременела от сына ремесленника. Свадьбу сыграть так и не успели. Её парень, который работал уборщиком в местном кабаке, полез разнимать двух пьяных посетителей, но у одного с собой оказался нож, на который отец Дженни и напоролся, он умер спустя пятнадцать минут от потери крови. Это произошло за два месяца до рождения дочери. Хане пришлось идти работать прачкой, ибо девушке из рабочего класса никуда нельзя было устроиться, кроме как на тяжёлые и опасные для здоровья работы. Любая богатая женщина того времени нанимала на работу прачку, которая стирала грязное бельё всей семьи. Мать Дженни стирала вещи в нескольких домах. Процесс стирки был не таким ужасным, как ношение белья туда-сюда по этажам, чтобы в итоге отнести чистые вещи на чердак для сушки. К вечеру прачка была уже вся мокрая, её мучили невыносимые боли в спине и коленях, а также она имела мозоли на руках и иногда, в особенно прохладные дни получала обморожения. Подобным образом проходил каждый рабочий день, и после 10-15 лет такого труда, молодая здоровая женщина превращалась в больную старуху, с ревматизмом. Хана Ким проработала прачкой 12 лет, заработав множество проблем со здоровьем. Иной раз женщина не могла самостоятельно встать с кровати, боли в ногах были настолько сильными, что ей требовалось около часа растирать их, чтобы хоть немного унять боль и дойти из спальни в кухню медленными шажками. Тринадцатилетней Дженни пришлось искать работу, чтобы покупать матери лекарства и платить за аренду квартиры. При рождении, девочка получила двойную фамилию – Бонне-Ким. Ким – от матери и Бонне – от погибшего отца, который был наполовину французом, наполовину корейцем. Но обычно Дженни называла только свою французскую фамилию, так как в начале XX века расизм во Франции, да и почти во всём мире, все ещё процветал. Детей мигрантов из Восточной Азии никто особо не жаловал, особенно тех, у кого не было в роду французов или представителей европеоидной расы. Дженни повезло, ей предложили работу коробейницы (торговки) мясными продуктами в недавно открывшейся лавке. Работа состояла в хождении по улице с корзиной, наполненной продуктами, которые необходимо было предлагать купить прохожим. Утром хозяин вручал товар, а вечером девочка относила в лавку выручку. Работа была не из лёгких. Дженни приходилось вставать в пять утра, готовить завтрак для больной матери, а затем собираться на работу. Самой позавтракать ей обычно не удавалось. Самый пик продаж приходился на часы после окончания работы различных клерков и государственных служащих – они заканчивали работу раньше всех, пока ещё солнце не ушло в закат. Однажды, когда Дженни ходила с тяжёлым лотком, надетым на шею, двое взрослых мальчишек утащили из коробки палку колбасы и кусок говядины, скрывшись за первым же поворотом. Девочка бросилась вслед за ними, но из-за мешающего бегу лотка, она быстро выдохлась и чуть не упала на землю, вовремя опершись рукой о ствол дерева. Она присела на корточки и начала плакать от того, что за украденные продукты хозяин вычтет у неё из зарплаты. Подобное происходило всё чаще и чаще, Дженни обкрадывали по нескольку раз на дню. Из-за того, что девочка совершенно не высыпалась, она почти всегда была вялой и заторможенной, сразу заметить, как из корзины что-то тащат – было просто невозможно. Один раз торговке удалость догнать хулигана, укравшего связку куриных сосисок. Дженни сняла с шеи лоток, спрятала его под кустом и бросилась догонять воришку. Она схватила мальчишку сзади за шиворот рубахи и потянула на себя. Хулиган испустил визг и резко развернувшись, ударил девочку кулаком в лицо, от чего Дженни отшатнулась, отпустив ворот и зажав руками нос, из которого хлынула алая кровь. Она зажмурила глаза от боли и села на землю. Ей было настолько больно и страшно, что она не могла ещё долгое время подняться и сидела на одном месте, кажется, целую вечность. Сначала Дженни показалось, что мальчишка разбил ей нос, но немного успокоившись, она потрогала место ушиба и не нашла ни намёка на раздробленную кость. Боль от удара утихла только спустя несколько часов, Дженни умылась на водоразборной уличной колонке и продолжила торговлю. В этот день девочка решила работать допоздна, чтобы компенсировать потерянные часы днём. Был вечер субботы и товары разлетались довольно быстро, чему Дженни искренне радовалась. За весь рабочий день она должна была получить неплохую сумму денег, несмотря на некоторые убытки в связи с кражей. Но работать поздним вечером было для девушки её возраста весьма рискованно. Именно в это время на улице можно было встретить немало мужчин, которые без стыда домогались до совсем юных девочек. Дженни не раз ловила на себе сальные взгляды мужиков и слышала их пошлые фразочки, которые были брошены в её сторону. Боялась ли Дженни приставаний от незнакомцев? Совсем нет. Ей казалось, что на оживлённой улице при свете фонарей к ней никто станет приставать, тем более улицы всегда патрулировала полиция. Юная коробейница сдала выручку хозяину мясной лавки, получила свой процент и отправилась домой. Кабаки гудели, уличные музыканты и актёры развлекали парижан, город отдыхал после тяжёлой рабочей недели. Дженни медленным шагом шла по широкой центральной улице, из распивочных доносилась нестерпимая вонь, которая вызывала сильную тошноту. Поминутно попадались пьяные, шатающиеся из стороны в сторону, в грязной рабочей одежде. Как правило, это были работники заводов, шахт, строек и прочих предприятий. Они отлично довершали картину вечернего Парижа. В лицах проплывавших мимо богачей можно было заметить глубочайшее омерзение. Едва только завидев шатающуюся фигуру на горизонте, они старались как можно скорее перейти на противоположную сторону улицы. Идти Дженни оставалось совсем немного, дом находился от неё в двух кварталах. Девочка думала о том, что нужно обязательно по пути зайти в булочную, находившуюся рядом с её домом, ей хотелось купить чего-нибудь вкусного и порадовать маму. Вдруг Дженни кто-то крепко схватил за локоть и дёрнул в сторону. Она не успела даже пискнуть, её рот был зажат огромной потной ладонью. Высокий мужчина средних лет затащил девочку в безлюдный двор и сразу же принялся трогать её за грудь. Дженни громко и часто задышала, пытаясь высвободиться из сильных рук мужчины. Ей было страшно и её мутило, она думала, что сейчас вырвет прямо в лицо незнакомцу. Тем временем, мужчина губами коснулся щеки испуганной девочки и прошептал: – Я сейчас уберу руку, только попробуй закричать и ты покойница. Дженни посмотрела ему прямо в глаза и кивнула. Мужчина медленно отвёл руку от лица девочки и прильнул губами к её тонкой шее. От него ужасно разило алкоголем и потом. Дженни сморщилась, а по щекам покатились слёзы. Его грязная неухоженная борода колола нежную девичью кожу. Ей хотелось кричать во всё горло. Она готова была сделать что угодно, лишь бы мерзкое тело оставило её в покое. Дженни чувствовала, как губы мужчины блуждают по её шее, не пропуская ни миллиметра кожи, её затошнило ещё сильнее и девочка, резко оттолкнув от себя огромную тушу, вытошнила в траву всё, что съела за день. – Вот же блядь! – закричал мужчина, – Мерзкая потаскуха! Дженни утёрла свой рот рукавом платья и резко рванула к выходу со двора. Вокруг было темно и не было ни души. Она слышала, как оставшийся уже позади мужчина сыпет оскорблениями, но, слава Богу, не гонится за ней следом. Дженни бежала так быстро, как только могла, не оглядываясь. Уже через несколько минут она была дома. Хана услышала, как захлопнулась входная дверь и позвала Дженни. Девушка не хотела показываться на глаза матери в таком виде: испуганной, с расстёгнутой рубашкой и побитым лицом. – Мама, это я, извини, сегодня задержалась на работе, – крикнула Дженни из прихожей; не дождавшись ответа матери она быстро скинула с себя лёгкие тканевые босоножки и скрылась в ванной. Девочка уставилась на своё отражение в мутном зеркале, висевшем над раковиной. Правая щека слегка опухла, каштановые волосы были растрёпаны, на тонкой длинной шее красовалась фиолетовая отметина. Дженни вздрогнула и дотронулась до пятна, вспомнив, как незнакомый мужчина зажал её в пустом дворе и присосался к нежной коже шеи, словно вампир, пытавшийся выпить всю кровь. – Грязный ублюдок, – прошипела Дженни и сморщилась, начиная снимать с себя одежду, чтобы скорее залезть в ванну и смыть с себя весь сегодняшний день. Когда воды в ванной набралось достаточно, Дженни аккуратно переступила через бортик и легла в прохладную воду, чувствуя, как приятная дрожь бежит по телу. Она закрыла глаза и сама не заметила, как уснула. Проснулась шатенка, когда было уже совсем темно, только лунный свет проникал через крошечное окно, которое находилось прямо под потолком. Вода в ванне была настолько ледяная, что Дженни не чувствовала пальцев на ногах. Она спешно вылезла из воды и укрылась большим полотенцем, растирая руками замёрзшие пальцы ног. Хана уже давно спала и Дженни спокойно прошла в свою комнату.

***

Из воспоминаний Дженни выдернул стук в дверь. Настоятельница потушила сигарету и подошла к окну убедиться, что там никого внизу нет и выбросить окурок. Она поправила вуаль и пригласила гостя войти. В кабинет вошла сестра Джису с бумагой в руке. – Я принесла договор, который вам нужно подписать, – сестра подошла к столу и положила лист бумаги перед Дженни. Та лишь мельком взглянула на него, но читать пока что не стала. Она подняла усталые глаза на брюнетку. – Вы хорошо позаботились о нашей сестре Лисе? – спросила настоятельница, – Мне хочется, чтобы она чувствовала себя комфортно в окружении священных книг и прилежно выполняла свои обязанности. – Конечно, я достаточно позаботилась о том, чтобы сестра усвоила свои главные задачи и правила работы с книгами, – ответила Джису, – Лиса умная девочка, она всё схватывает буквально на лету, а ещё, она очень любопытная. – Любопытная? – Дженни закинула ногу на ногу, удобнее устроившись в своём кресле, – В чём это проявляется? – Пока мы шли с ней по саду, она спрашивала о каждой постройке, находившейся в поле видимости, ей было очень интересно узнать, что находится внутри каждой. Дженни прищурилась и сложила руки за головой. – И что ты ей рассказала? – понизив голос, спросила настоятельница – То, что вы велите говорить в подобных случаях. В каменной постройке за церковью живёт Тьяго, рядом с больницей расположено помещение образовательного назначения, к нему примыкает отдельная кухня-трапезная для богомолиц. А постройка рядом с библиотекой сейчас пустует, раньше там была комната священника, – ответила Джису. – Умница, – похвалила Дженни, – Больше Лиса ничего не спрашивала? – Нет. Я не думаю, что ей интересны какие бы то ни было подробности. – Хорошо. Дженни поднялась со своего кресла и, обойдя стол, подошла к Джису. Настоятельница стащила вуаль с монахини и бросила на пол, обнажив её голову. Девушка посмотрела сначала на ткань, приземлившуюся рядом с напольным шкафом в углу, а затем на настоятельницу. Джису запустила обе руки в свои волнистые чёрные волосы и слегка потрепала, чтобы придать им естественный объём. Дженни наблюдала за тем, как блестящие локоны разлились по плечам и блестели в лучах полуденного солнца, проникающего через большую щель незадёрнутых до конца штор. – Ещё есть что-то, что тебе нужно мне рассказать? – спросила Дженни, теперь снимая со своей головы вуаль и кладя её на стол. – Послушница Изабель снова рассказывала всем во время утренней трапезы, что по ночам слышит голос беса, который не даёт ей уснуть, – спокойно и как-то совсем безучастно произнесла Джису. – Нам пора отправить её в клинику для душевноболных, – отрезала настоятельница. – Пусть полечится. – Вы правда думаете, что Бель больна? – Джису улыбнулась и стянула с себя чёрную мантию, бросив в ту сторону, куда до этого полетела её вуаль, – В каждой из нас живёт бес, просто он ещё не знает, как с нами начать разговор. – Сестра, вы как обычно правы, – Дженни ухмыльнулась и дотронулась прохладной ладонью до горячей шеи брюнетки. Тело Джису отозвалось на прикосновение лёгкой дрожью, а внизу живота начинался образовываться узел. Дженни помогла Джису расстегнуть её монашеское платье, которое тяжёлым комом упало к ногам девушки. Брюнетка переступила через него и откинула ногой в сторону. Девушка осталась в одном лишь коротком бельевом платье красного цвета на тоненьких бретелях. Оно достаточно плотно прилегало к телу, чтобы можно было заметить уже вставшие соски, натягивающие тонкую ткань платья. Дженни любовалась прекрасным видом, в котором предстала перед ней брюнетка и её глаза засияли. Джису провела рукой по своей шее, а затем медленно спустилась вниз – к груди. Она сжала свой правый сосок двумя пальцами через ткань и слегка покрутила его, глядя прямо в глаза настоятельнице, как бы дразня её. Дженни почувствовала острое возбуждение, с которым необходимо было срочно что-то сделать. Девушки уже буквально горели от желания, им обеим необходимо было расслабиться. Они не оставались наедине уже около трёх недель, слишком много работы было взвалено на их плечи, чтобы позволить себе невинные шалости – так называла их Дженни, которые хорошо помогают разгрузить уставший мозг. Сестра Джису готова была поддержать любую идею своей обожаемой настоятельницы. Она была влюблена в неё ещё с того момента, как впервые оказалась в стенах монастыря. Нежный голос, кошачьи глаза, аккуратные длинные пальцы, гладкая чистая кожа, длинные каштановые волосы – всё в Дженни казалось таким очаровательным, что Джису не могла спать, постоянно представляя эту женщину в своих не самых богоугодных фантазиях. Сначала ей казалось это неправильным. Такое сильное и неуправляемое влечение к представительнице своего же пола пугало девушку. Она попала в монастырь, когда Джени была старшей сестрой, а само место был под строгим надзором сумасшедшей настоятельницы и она помнит, как наказывали здесь несчастных сестёр за простую дружбу. И тем не менее, подавлять своё влечение она не могла, ей было одиноко в монастыре; никому нельзя было доверять, ни с кем нельзя было сближаться, ибо глаза и уши были повсюду. Но вскоре Дженни сама предложила застенчивой и боязливой Джису свою дружбу, она не боялась гнева настоятельницы, ведь та слишком была привязана к Дженни и не наказывала её за мелкие проступки. Девушки быстро сблизились во всех смыслах. Дженни научила её, как правильно доставлять себе удовольствие, а вскоре и лично вознесла брюнетку до небес, применяя весь свой опыт, который у неё был. – Дьяволица. – прорычала Дженни, – подойди ко мне. Джису сделала шаг вперед и встала перед настоятельницей, вплотную прижавшись к ней. Дженни положила руки на талию девушки и несильно сжала, ощущая горячую кожу сквозь лёгкую шёлковую ткань. – Я так скучала по тебе, - шёпотом произнесла она и прильнула тёплыми губами к влажной открытой шее. Джису выдохнула и запрокинула голову, открывая ещё больший доступ к сладкой коже. Дженни буквально вылизывала шею девушки, пока та зарывалась пальчиками в мягкие каштановые волосы той, что дарила самые незабываемые и восхитительные ощущения на свете. Влажными от слюны губами Дженни переместилась к правому плечу брюнетки и отодвинула тоненькую шёлковую бретельку, чтобы не мешала. Целовала неспешно, иногда прикусывая отдельные участки кожи. Джису тем временем испустила первый стон и ещё крепче сжала каштановые волосы. Настоятельница переместилась к другому плечу девушки, также спустив бретельку, от чего красное платье чуть не слетело на пол. Джису вовремя удержала его рукой, не позволив обнажить грудь. Дженни в последний раз громко чмокнула плечико девушки и резко прижалась к её сочным губам своими, затянув в такой бесстыдный, но ужасно жаркий поцелуй. Впивается в мягкую плоть, словно в последний раз, а Джису отвечает, словно в первый. Характерные звуки поцелуя оглушают, пространство вокруг начинает сжиматься, а воздух наполняется запахом двух горящих страстью тел. Дженни легко проталкивает свой язык меж расслабленных губ и начинает умело орудовать в чужом рту. Джису ничего не остается, как просто стоять и принимать чужую плоть, которая грозит достать до самых гланд. Монахиня обвивает руками шею настоятельницы и тихонько стонет, ощущая, как по телу проходят маленькие разряды тока. Дженни крепко сжимает тонкую талию, продолжая вылизывать рот, а затем кусает брюнетку за нижнюю губу. – А-ай, - хохотнула Джису, - Больно. – Не ври, тебе приятно, – Дженни широко улыбается и все также, держась за талию девушки, меняет их местами, сажая брюнетку на стол. Настоятельница раздвигает ноги монахини своей ладонью и начинает гладить их с внешней стороны; задирает короткое платье и мнёт молочные бёдра. Джису трясёт, она выгибается и кладёт свои руки Дженни на плечи. Платье спадает и оголяет красивую полную грудь, это не остается незамеченным, шатенка тут же обхватывает левый сосок губами и начинает посасывать, продолжая ласкать сочные бёдра, но уже с внутренней стороны. Затем Джени берёт в рот правый сосок и ещё усерднее сосёт его, иногда чуть прикусывая. Джису почти бьётся в экстазе, тело ей не принадлежит, она им больше не управляет. Её ресницы подрагивают, а глаза начинают наполняться влагой, и всему виной эта женщины в чёрном монашеском одеянии, которая с животной страстью терзает несчастные соски, уже порядком набухшие и ставшие совсем красными. Если бы кто-то написал с них картину, то она бы называлась «Монахиня и шлюха». Дженни в этом чёрном закрытом платье в пол и Джису с обнажённой грудью, раздвинутыми ногами и блядским выражением лица выглядят комично и пошло одновременно. Настоятельница отрывается, наконец, от соска и начинает выводить носом замысловатые фигуры на груди брюнетки, вдыхая в себя её природный запах, наслаждаясь его сладостью. Джису хнычет и дёргает ногами, изнывая от желания. Её промежность пульсирует, а по ногам тёчет. – Не могу, – хрипит Джису, не открывая глаз, – Я больше не могу. Она касается гладкой прохладной поверхности стола спиной и закидывает руки куда-то за голову, призывно выгибаясь в пояснице. Дженни возвращает руки на бёдра брюнетки, нежно массируя, и что-то шепчет, но Джису не может разобрать что именно. Настоятельница наклоняется и прикасается к бёдрам губами, от чего брюнетка распахивает глаза и стонет во весь голос. Дженни проводит мокрым языком по коже девушки, слизывая липкий сок, которым Джису буквально истекает. Монахиня поворачивает голову вправо и видит перед собой книгу Нового Завета, мирно лежащую на столе всё это время. Вот оно, то самое страшное грехопадение, которое Босх изобразил на своём знаменитом триптихе, порочный круг из которого нельзя выбраться. Но Джису знает, что если уж она и будет распята за свою любовь перед Дьяволом, то так тому и быть, уже ничего нельзя изменить, остаётся и дальше падать в тёмную и неизведанную бездну. Но во мраке ей так хорошо и спокойно, как нигде и никогда прежде не было. – Бог сейчас наблюдает за нами, ведь так? – произносит Джису вслух. Дженни отрывается от девичьих бёдер и ошалело смотрит на монахиню, распятую на столе, с красным щеками и торчащими вверх обнажёнными грудями. – Да, – уверенно отвечает настоятельница, – Готова поспорить, что он сполна насладится представлением. Шоу только начинается.