sᴛʀɪᴋᴇ ᴏᴜᴛ ᴏғ ᴍʏ ᴍɪɴᴅ

Из-под полуприкрытых ресниц Элизабет наблюдает за оживлённым спором, за наконец собравшимся под крышей дома Байерсов полным составом. Все, кто выехал с той территории — чудом оставшиеся в живых после массового нападения огромного количества «демопсов», как их упорно называет Дастин, и на что устало закатывает глаза шериф.  Джим Хоппер всегда относился к ней если не благосклонно, то с пониманием, а большего Лиз никогда не просила. Едва завидев её в участке после очередной хулиганской выходки, шериф уже приветственно распахивал дверь своего кабинета. Доставать девчонку воспитательными беседами не видел смысла, поэтому доставал карты и рубился с ней в «дурака» все положенные на исправление часы. Потом подмахивал подписью со смайликом листок о прохождении коррекции и протягивал ей с приговоркой «До скорого».   Харрингтонов он называл «индюк побольше» и «индюк поменьше», на что сиблинги возмущённо шумели, только подтверждая сходство.   Но сейчас не до приколов и не до смеха. Сейчас Хоппер напряжён, взволнован, раздосадован и одновременно очень сосредоточен. Он пытается выцепить из бурного словесного потока Дастина хоть какую-то прикладную информацию, отсеять мальчишеские фантазии от реальной угрозы. И, главное — понять, что с ней делать.  Когда Элизабет неосторожно кашляет, на неё оборачиваются все присутствующие, и она наконец осознаёт себя лежащей на диване в гостиной у Байерсов, прикрытую колючим пледом, с едко пощипывающей затычкой в левой ноздре.        — Мы все живы? — хрипло интересуется она.       — Твоими молитвами, — отзывается Хоппер, с подозрением глядя на девушку. Мешкая, та выуживает из носа вату со следами крови и обречённо вздыхает. — Потрудишься объяснить, как ты завалила потустороннюю тварь?        — Я никого не заваливала, и вообще не помню, что произошло, — отбивается Лиз, и почти не кривит душой: она действительно слишком смутно представляет себе события последних часов.        — Зато я хорошо помню, и своими собственными глазами видел, как этот… пёс…        — Демопёс, — деловито поправляет Хендерсон, но стихает под уничтожающим взглядом шерифа.          — … как эта тварь себя сама раскромсала, — заканчивает Хоппер.  Лиз молчит, закопавшись в плед и усиленно созерцая пол, на котором рассыпаны изрисованные листы бумаги. Делает вид, что не замечает, как на неё смотрят остальные. Не выдержит. Не сможет.        — Если ты собираешься что-то утаивать, то сперва подумай, не убьёшь ли ты здесь всех своим молчанием, — добавляет шериф. — А если можешь помочь — помогай. Мне лично плевать, каким образом.  Элизабет косится исподлобья, хмурится. Замечания Хоппера, как всегда, не бровь и даже не в глаз, а в самое сердце, чутко трепещущее за близких друзей. Ради них, ради их безопасности, ради их спасения…        — Не думаю, что смогу помочь в больших масштабах, с одним-двумя — смогу, — осторожно кивает девушка, скидывая плед и усаживаясь ровно на старом диване.         — Она мысли читает! — наконец брякает Хендерсон, которому, кажется, даже физически сложно удерживать в себе информацию.        — Слышу, — с недовольством поправляет Лиз. — Не всегда, и вообще, может, это просто шизофрения. Меня с детства на таблетках от глюков держат, неспроста ведь?       — Как-то слишком много шизофреников на один маленький Хоукинс, — бормочет Стив себе под нос, всё время упорно избегая прямого зрительного контакта с сестрой.        — Я же говорю, она как Одиннадцать! — встревает Дастин. На него тут же оглядываются Майк и Хоппер, а Макс, примостившаяся на стуле в углу, давит тяжкий вздох.        — Оди — это от Одиннадцать? — судорожно сглотнув, недоумённо спрашивает Лиз, которая только сейчас услышала полную версию имени этой странной девочки.        — Сейчас вопрос вообще не в этом, а в том, что ты можешь сделать с этими тварями, — напоминает шериф.        — Уилл с ними связан, но он сейчас в отключке, — бурно поясняет Майк: первый, кто смело усаживается рядом со старшей подругой. — Он может знать, где они, призывать их. Его мозг под контролем этой… тени.        — Истязателя Разума, — вставляет Дастин.        — Чёрная тень, — эхом отзывается Элизабет. — Я видела, как она захватывает его сознание, это она тогда меня вышвырнула из сознания Уилла.        — Ты можешь помочь ему? — с надеждой спрашивает Майк.       — Каким образом?       — Он говорит, что видит глазами монстра. Что монстр будто сидит в его голове. Может, если ты тоже залезешь к нему в голову, то сможешь выгнать оттуда монстра? — пылко, наивно выпаливает Уилер.        — В прошлый раз, на поле, он сам меня выгнал, — обречённо качает головой Лиз. — И я никогда не занималась этим в таких серьёзных масштабах.         — Оди тоже, — ностальгически улыбаясь, заверяет её Майк. — Она начинала с того, что хлопала дверьми, а потом смогла швырнуть грузовик.        — И где теперь Оди? — горько роняет Элизабет, прокручивая в голове  историю девочки, которая пожертвовала собой ради спасения ребят в прошлом году.        — Но можно ведь попытаться…        — Ты представляешь, какой это риск? — кидается на друга Синклер. — Мы понятия не имеем о силах этой твари, о том, как она может влиять на людей. Лиз — не Оди. Да, каким-то непонятным чудом ей достались способности, но её никто не учил, она не тренирована. Мы подвергнем её опасности.         — Я, вообще-то, здесь, — осторожно напоминает Харрингтон своему бравому защитнику.        — Вот и будь здесь, — наставительно резюмирует Лукас. — Одно дело — отмудохать недоростка-демогоргона, а другое — лезть на рожон к Истязателю Разума.  Подавив очередной приступ тошноты при упоминании безликого монстра, младшая Харрингтон оглядывается вокруг и только сейчас вдруг понимает, что нигде не видит самого мальчика.       — Где он? — негромко спрашивает она и с нескрываемой охотой покидает погруженную в тяжкие раздумья и тихие споры гостиную.  Элизабет толкает дверь комнаты Уилла и находит там Байерсов полным составом. Приветственно кивает подавленной Джойс и осторожно подходит к кровати, на которой лежит бессознательный, недвижимый, болезненно бледный мальчик. Дотрагивается ладонью до его ледяной, будто застывшей, руки, но ничего не чувствует и, поддаваясь какому-то неосознанному порыву, ложится рядом с ним. Его веки едва подрагивают, когда пружины старого матраса скрипят под её весом.         — Может, им правда показалось, — пытается ободряюще выдавить Джонатан, сидящий тут же, на стуле возле постели младшего брата.          — Не показалось, — отрезает Элизабет, не глядя на него, глядя только на Уилла и на его слабо пульсирующую под тонкой светлой кожей яремную вену. Сейчас он кажется совсем взрослым, этот юный мальчишка, на чьём лице сама Смерть уже второй раз оставляет свой пронизанный холодом поцелуй.        — За все это время… ты ни разу не рассказывала, — с обидой тянет старший Байерс. — Не поделилась. Это же очень тяжело носить в себе.        — И что бы ты сделал? — невольно огрызается Харрингтон. — Сказал бы «да, Элли, хреново тебе, ну ладно, пойду дальше гоняться за Нэнси»? Нет уж, спасибо.  Джонатан по привычке молчаливо поджимает тонкие губы и уходит. Гоняться за Нэнси Уилер ему больше не нужно, но выдерживать шквал внезапно обрушившихся на него со всех сторон эмоций он не в состоянии.        — Зря ты так, Бет, — с укором, но всё ещё мягко шелестит Джойс, которая всё это время деликатно курила в открытое настежь окно, и подходит к кровати. — Я не буду лезть, это совсем не моё дело, но, думаю, в этом случае ты слишком категорична.       — Может, и так, но мне надоело всё время чувствовать боль, — Лиз давится глубоким вздохом, чтобы не разреветься тут же от захлестнувшей её обиды. — Мне достаточно чужой, и того, что эти переживания никому, кроме меня не нужны. Родители всю жизнь считают меня конкретно двинутой, теперь ещё и Стив сомневается, хотя всегда защищал… кому нужен такой дефектный урод? — с горечью бросает она.        — Знаешь, я не думаю, что родители бы тебя отвергли. Это же… родители… — неловко дёрнув плечом, пытается объяснить привычные и очевидные для себя вещи миссис Байерс. — Конечно, ужасно тяжело, когда твой ребёнок мучается, а ты не понимаешь, как помочь, как это всё вообще работает и устроено в нём… но это не отвержение, это любовь. Есть злость за то, что ничего не можешь сделать, но это злость не на ребёнка, а на ситуацию, на свою беспомощность.        — А если это что-то злое? Что-то, что вредит окружающим?        — В моём сыне поселилась какая-то ледяная тварь — хуже, чем смерть, само зло, — с заметным трудом выдавливает Джойс. — Оно однажды уже чуть не забрало его у меня, оно приказало ему убить людей, освободить монстров, и оно до сих пор сидит там, стирает его память, стирает моего мальчика, заставляет его страдать. Он уже с трудом узнаёт меня, понимаешь? Оно делает это всё его руками и словами. Но я никогда не буду меньше любить его, никогда не перестану верить, что где-то там глубоко внутри всё ещё мой… наш Уилл. И я не сомневаюсь, что меня в этом поймёт любой родитель, и твои тоже. Что бы ты ни сделала, как бы ни злились Кейт и Дэнни, они всё равно тебя любят, они всё равно на твоей стороне.        — Я не их ребёнок, — с болью качает головой Лиз.       — Ты их ребёнок, — уверенно поправляет Джойс. — Однажды они сделали этот выбор, и с того момента ты их ребёнок.  Элизабет напряжённо выдыхает, силясь утихомирить волну непрошеных слёз в глазах.        — Но столько лет… они даже не знали меня, я была им никем.  Женщина неловко улыбается краем рта, собирая в расщеплённом болью и потерями мозгу воспоминания.        — Ты же ведь знаешь, что Джонатан чуть старше, чем ваша… компания? — на пару тонов тише говорит она, осторожно оглядываясь через плечо на дверь. — Я родила его довольно рано, и, конечно, я безумно хотела детей, я была счастлива его появлению, но я… я совершенно не понимала, что с ним делать первое время. Сначала это просто маленькие беззащитные комочки, которым ты отдаёшь всю свою любовь, но потом они растут, у них появляются какие-то свои странные привычки, манеры, свои взгляды, они начинают с тобой спорить, бросаться едой, переворачивать твой дом вверх дном…  Элизабет невольно смеётся сквозь слёзы, представляя, как маленький взъерошенный Джонатан бросается едой и удирает от Джойс по всему дому.        — И в один момент тебе хочется сказать: это не моё! Я не это растила! Я не этому посвятила столько лет своей жизни! Я не для того сидела бессонными ночами у его кроватки, чтобы он меня со скандалом не пускал на порог! — пылко вспоминает Джойс, но сразу понижает тон на контрасте. — Но это моё. Вместе со всеми скандалами, спорами, перевёрнутым домом. И когда он приходит с разодранными коленями и смешной виноватой улыбкой, и дарит охапку диких пионов, или когда не спит ночами, чтобы побыть с младшим братом, ты понимаешь, что вот это — самое главное. А остальное — шум за сценой.  «Шум за сценой», — благодарным тёплым огнём разливается в душе Элизабет эта простая, искренняя фраза.        — Полтора года назад Уилл поджёг мою выпускную работу, — продолжает делиться миссис Байерс, в уголках кофейных глаз которой блестят ностальгические слёзы. — Случайно, по невнимательности. Сгорело дело моей молодости, моя память и гордость. Конечно, я злилась! Была в ярости! Даже наказание какое-то придумала. И что, я после этого с меньшим рвением искала его, когда он пропал? Я не готова была отдать жизнь за то, чтобы вернуть его?  Элизабет поворачивает голову к Уиллу. За разговором с Джойс она почти забыла, что с этим безмятежно лежащим рядом мальчишкой сейчас что-то не так — таким настоящим и живым он был в воспоминаниях матери.        — Мне кажется, я знаю, как могу ему помочь, — говорит она, бережно проводя пальцами по фарфорово-белой щеке. 

***

      — То есть, я правильно понимаю: ты можешь залезть кому угодно в голову и заставить сделать… ну, вообще всё? — Дастин растерянно чешет в затылке, сбив на лоб неизменную кепку.  Элизабет закатывает глаза, не слишком довольная тем, что разговор вообще зашёл в это русло. Но младшие ребята гурьбой завалились в комнату, чтобы проверить своего друга, обнаружили там Лиз, и тема неизбежно всколыхнула их любопытные умы.        — Я не проверяла, — отмахивается она. — Слушай, это тебе не к соседке через дорогу за кастрюлей сходить. Мне нужно в прямом смысле вломиться в чужую башку и засесть там, в форме идеи или мысли. Это… нихрена не просто. У всех в голове бардак. У всех кладбище воспоминаний, все от чего-то бегут. И вторгаться в это, брать на себя, становиться свидетелем чужих тайн, чужой боли… спасибо, увольте. Я-то выйду из ваших голов, а вы из моей уже нет, — с грустью резюмирует она.        — Ты это делала с кем-то из нас? — в лоб спрашивает Майк.        — Нет, — в тон ему, честно отзывается Элизабет. — И никогда не буду, если только это не окажется вопросом жизни и смерти.  Парни молчат какое-то время, собираясь с мыслями, а потом их ожидаемо прорывает.        — Как ты научилась это контролировать? Оно у тебя с рождения? Родители и Стив знают? — тараторит Хендерсон.        — А ты помнишь себя с рождения? — почти раздражённо бросает Лиз. — Вот и я не помню. Может, оно не проявлялось, или никого не беспокоило. Никто не знает. Если бы я кому-то сказала, то сидела бы в психушке, а не отделалась успокоительными таблетками.        — Ну, а когда ты поняла, что можешь? — интересуется Лукас. — Как это было? Элизабет хмурится, напрягая память, выуживая из закоулков тщательно оттесняемые образы.        — Я хорошо помню восемь лет, — припоминает она. — Тэмми Томпсон так отвратительно хвасталась своей маленькой розовой камерой и так сильно задирала всех остальных, что я ужасно разозлилась и пожелала ей разбить эту дурацкую камеру. Она в тот момент как будто замерла, а потом со всей силы шарахнула фотоаппарат об пол. Крику было, шуму… а я даже не сразу поняла, что именно случилось.  Уилл вдруг дёргается на постели и тихонько стонет, не приходя в сознание. Лиз тут же кладёт руку на его восковой лоб и пытается отдать немного спокойствия. Ребята пристально следят, пока короткий приступ закончится, и выходят из комнаты, чтобы не тревожить зыбкий покой мальчика. Их тревога и шумно жужжащий рой воспоминаний ощутимо фонят на нестабильном состоянии Байерса.  Снаружи в гостиной снова завязывается негромкий спор.  Дастин всё говорит и говорит, апеллирует какими-то малопонятными словами, изредка отбиваясь от скептичных замечаний Лукаса. Хоппер вмешивается короткими хлёсткими фразами, остальные только растерянно хлопают глазами и ждут осязаемого решения.  Элизабет не вслушивается. Смятый гул их голосов стихает, и внезапно уступает место нахлынувшему страху и яростной злости. Элизабет громко вскрикивает от неожиданности, попятившись, хватаясь за лицо в попытках унять унизительное жжение в левой щеке.        — Что? Кто? — на разные голоса обеспокоенно стрекочут вокруг.  А Лиз только морщится от боли, бессильной ярости и унижения, отворачиваясь от горящей позорным огнём незримой оплеухи. Глаза опаляет шипучей, кислотной злостью.        — Лиззи, что случилось?! — звенит в ушах громкий голос Дастина. — Кто это?!       — Если Уилл лежит в соседней комнате, — отрешённо, механически констатирует Харрингтон. — Значит, Билли.        — Боже, а он-то откуда? — сверкая огромными удивлёнными глазами, ошалело интересуется Макс.        — Я без понятия, — выдыхает Элизабет, привалившись к промятой спинке дивана. — После того, как я вернулась, он был первый, на кого я решила повлиять, потому что он доставал Стива.  Она кожей чувствует, как брат режет её быстрым косым взглядом из тёмного угла комнаты. Не отвечает. Не выдержит.        — Тогда в школе, когда вы подрались? — с восторгом припоминает Дастин.        — Мы не дрались. Я вежливо попросила его отстать от Стива и отпустить меня. Разве что… — Лиз задумывается, нахмурившись. — Разве что, это был первый раз за очень долгое время, когда я использовала тактильный способ внушения, а не просто мысленный. Может, это действует сильнее. А, может… — она сглатывает судорожный вздох, но её прерывает очередной страшный хрип из-за плотно закрытой двери в комнату Уилла. Джойс безликой болезненной тенью просачивается к сыну.        — Надо уничтожить это, — решительно заявляет Хоппер, проводив женщину щенячьи преданным взглядом. — Эта дрянь его убивает.        — Мы не знаем, как, — напоминает Майк с обречённым вздохом. — Только через ядовитые лозы, но Уилл связан с ними. Он чувствует всё, что чувствуют они. И Истязатель тоже.        — Зато Уилл знает, — вдруг отзывается Дастин. — Это ведь работает в обе стороны, да?        — Ага, — мрачно усмехается шериф. — Так он нам и сказал: эй, ребята, я вижу, вы хотите меня уничтожить, сейчас покажу, как.        — Истязатель не скажет, — присоединяется к теории друга Майк. — Уилл скажет.        — Тебе напомнить, что «Уилл», — понизив голос, Хоппер скептично изображает кавычки в воздухе. — устроил в Лаборатории?        — Вот именно, что это был не Уилл. Он потом опомнился и сказал, что в тот момент контроль взял Истязатель.       — Ага, здорово, — опять иронизирует Хоппер. — К тому моменту, как он «опомнится» в этот раз, нас уже пустят на фарш.        — Я могу помочь, — вдруг подаёт голос Элизабет, внезапно образовавшись в проходе гостиной и оперевшись на стойку арки. На хрипловатый звук её голоса оборачиваются все трагично замершие присутствующие.        — Если с Уиллом не поговорить снаружи, значит, можно попробовать изнутри.  Хоппер, помедлив, кивает.  Джонатан проходится по Лиз тяжёлым взглядом и скрывается в комнате младшего брата, чтобы помочь матери подготовить его.  Стив и Нэнси невольно переглядываются и тут же неловко отводят глаза друг от друга.  Младшие окружают Элизабет с надеждой. Майк протягивает ей льняной шейный платок.         — Тебе это нужно? — бережно интересуется он. — Оди было нужно, чтобы… видеть других.        — Помнишь, что сказал Лукас? — Лиз ухмыляется уголком рта. — Я не Оди. 

***

      — А зачем смотреть в глаза? — не унимается Дастин. — Ты же заколдовала демопса, а у него даже глаз нету…        — Ты серьёзно приравниваешь сознание безмозглого куска костей и мышц к сознанию своего друга-человека со сложносочинённой психикой? — скептически интересуется Элизабет. — Твоего чудика я попросила сделать одно короткое действие, а Уиллу надо подменять картинку чёрт знает, сколько времени.        — А ты не вырубишься, как после демопса? — с подозрением бдительно интересуется Лукас.   Харрингтон разворачивается к нему, заставив его резко затормозить и почти врезаться в её напряжённую донельзя фигуру.        — Если есть идеи получше, я внимательно слушаю, — с вызовом заявляет она. — Нет идей? Тогда сидите молча, и на всякий случай зарядите ружьё.        — Стрелять в демопсов, в Уилла, или в тебя? — брякает Дастин.  Лиз не отвечает.  Они подходят к сараю на заднем дворе Байерсов, где решено проводить «операцию» — минимум света, минимум знакомых мест. Если Истязатель возьмёт контроль над сознанием Уилла, то пусть хотя бы не знает, куда направлять свою пёсью армию.        — Если он меня опять вышвырнет, то ноги в руки и бежать, — напутствует остальных Элизабет. — Я там на сомнительных правах, в прошлый раз меня заметили и вытолкали. Видимо, не больше одного посетителя за раз, — криво шутит она.   Дастин отрывается от выбрасывания коробок с инструментами из сарая, и, возведя палец в воздух, вдохновлённо заявляет:        — Она шпион, который шпионит за шпионом.  На него только фыркают. Хотя сравнение, откровенно говоря, достаточно живописное. Но сейчас все заняты другим — всеобщей подготовкой к эксперименту.        — Я смогу поговорить с настоящим, нашим Уиллом? — Джойс смотрит с надеждой и отчаянием.        — Не думаю, что у меня получится долго прятать его от этого… монстра, — осторожно качает головой Лиз. — Но я постараюсь. Постараюсь прикрыть Уилла от Истязателя — и то, пока тот не поймёт, что ему подсовывают фикцию. Но, может, за это время Уилл успеет вырваться и сказать, чем ему помочь.        — Это опасно? — коротко спрашивает Джонатан.        — В прошлый раз он меня просто грубо вышвырнул, — Элизабет дёргает плечом. — Я не знаю, что будет в этот. Но, если он меня снова там обнаружит, то явно не обрадуется. А я под его контролем буду опаснее, чем Уилл.        — Элли, ты…       — Я же сказала: зарядите ружьё.  В атмосфере тяжёлой сосредоточенности идёт активная подготовка к рискованному эксперименту. Каждый понимает, как высоко задраны ставки, сколько всего на самом деле поставлено на кон. И эта история выходит далеко за пределы уютной компании, собравшейся в гостиной у Байерсов. Она незримым вирусом расстилается по Хоукинсу, заглядывает в каждый дом, оставляет липкое напоминание о себе — коротящим электричеством, не заслуженными смертями, смутным шлейфом угрозы, который сизым пеплом оседает на кончиках пальцев.   Стив, помешкав, всё-таки ловит её прямой взгляд, и как всегда без слов читает мольбу на дне синих глаз.  Пожалуйста, не надо. Не сейчас. Сейчас просто будь рядом.  Стив только кивает ей, поджав губы, и ободряюще кладёт руку на плечо прежде, чем уйти во мрак дома, где отдельно затаились «наблюдатели».  Уилл сидит перед ней — безвольно повисший на стягивающей его узкие хрупкие плечи верёвке. Элизабет умоляла не вязать, но Хоппер был непреклонен.  В бледное мальчишеское лицо бьёт направленный свет люминесцентной лампы — противный, яркий, мешающий разглядеть хоть что-то, кроме двух мерцающих радужек прямо по курсу.  К носу мальчика подносят густо пропитанную нашатырём тряпку. Первое, что он видит, когда резко вскидывается, исступлённо зачёрпывая ртом воздух — это глаза напротив. Глаза цвета самого синего льда, которые будто бы светятся изнутри.        — Где я? — сипло выкашливает Байерс чужим голосом.  Элизабет берёт курс на его растерянность, и с разбегу ныряет в мрачные воды ореховых глаз мальчика.  Противный свет лампы служит ей отличным щитом, чтобы проскользнуть незамеченной — Уилл слишком отвлечён беспокойными внешними раздражителями.  В глубинах его воспоминаний темно и мертвенно тихо. У Элизабет ощущение, что она пробирается сквозь густую смолу, которая застывает на ногах, отчего каждый шаг даётся с колоссальным трудом. Мимо с шипением проскальзывают склизкие цепкие лианы, и Харрингтон интуитивно понимает, что лучше их не трогать.  Она находит мальчика, сжавшегося в комок где-то на задворках собственного сознания: такого же запуганного, как в воспоминаниях Майка с Хэллоуинской ночи.        — Эй-эй, Уилл Мудрый, — зовёт Элизабет так, чтобы он отличил её голос от очередного страшного фантома и посмотрел чуть более осмысленно.    Она ловит его оцепеневший взгляд и садится рядом, утонув коленями в ворохе бумажных рисунков.        — Как тебе помочь? Как его остановить?  Уилл не отвечает, только дрожит осиновым листочком, пугливо и неверяще рассматривая внезапную гостью крохотного островка своего ещё-не-порабощённого сознания. Элизабет безудержно хочется схватить его в охапку и бежать прочь, унести из этого страшного места. Но она остаётся здесь с ним. Потому, что они всё ещё в его голове. И каждый из них ощущает здесь присутствие чего-то другого.        — Закройте врата, — осторожно и тихо, будто боясь даже голосом потревожить затаившееся Нечто, высвистывает Уилл. — Закройте врата, и всё, что с ним связано, умрёт.         — Ты с ним связан! — таким же шипящим шёпотом возмущается Элизабет, хватая мальчика за худое плечо, торчащее из-под больничной робы. — Как освободить тебя?        — Он любит холод, — сообщает мальчик. — Надо сделать так, чтобы…  Уилл не успевает договорить, потому что его заглушает яростный рёв черной тени. Мальчик кричит от страха и боли, сжимается в комок и хватается за трещащие по швам виски.    В нескольких местах подложенную Лиз картинку прорывает высокая звенящая трель, огнём проходится по телефонным проводам и по нервам, и, оголившись, сжигает в пепел пустую подложку, под которой Элизабет безоружная, ничем не прикрытая, стоит посреди чужого разума, которым завладел Теневой монстр.   Попалась.   В сознание Уилла врывается разъяренная тень, кружится клубьями дыма со всех сторон, окружает, прессует незваную гостью. Он зол. Невероятно зол на взявшуюся из ниоткуда девчонку. Она ему мешает.        — Беги, скорее, Арвен, — беззвучно шепчет ей Уилл.  Беги.  Она в последний раз оглядывается на мальчика, который сейчас потеряет единственную связь с внешним миром.        — Мы любим тебя, слышишь?! Мы все! Спрячься! Мы тебя вытащим! — отрывисто кричит она прежде, чем броситься бежать. С ощущением той же липкой каменной смолы на ногах, под завывание тени и оглушительный грохот её присутствия.  За мгновение до того, как выпрыгнуть из омута чужого сознания, Элизабет каждой клеткой чувствует, как её изнутри хватает ледяная тень. Девушка оглушительно кричит, пытается стряхнуть с себя это незримое касание, эту липкую дрянь, но та словно пытается просочиться сразу в кожу и кости. И Лиз ничего не остаётся, кроме как расщепить себя внутри головы Уилла, оставить там одну из оболочек, оставить там кусок себя. Выскочить наружу, отдав частицу своего разума на растерзание голодному монстру. Горькая вода вытекает из её открывшихся глаз, на полпути врезается в густую алую кровь под носом, и почти чистейшими розовыми струйками сползает вниз по шее. Эта диковатая завораживающая картина главенствует в замершем помещении пару мгновений, а потом Элизабет давится осознанием, как кошка комьями шерсти, и совсем не художественно выблёвывает себе под ноги прикосновение Истязателя вперемешку с сухим обеденным сэндвичем.  Но никто из присутствующих даже не морщится.  Ее обступают, подхватывают, подносят к лицу воду и едкий вонючий нашатырь.       — Врата, закройте врата, — полу-бессознательно бормочет Лиз, откидываясь назад и чувствуя, как темнота разливается под дрожащими веками.        — Не засыпай, не засыпай, вернись! — потряхивает ее за плечи Майк. — Ты нужна нам сейчас!        — Держалась молодцом, Бетс, но ещё не всё. Ещё надо немного побороться. Давай, маленькая, — отрывисто басит над её ухом Хоппер, и одним резким движением ставит на ноги.  Элизабет отшатывается, механически ищет опору в виде плеча старшего брата, и он неизменно оказывается рядом ледяной напряжённой скалой. На его привычных чертах легче всего сфокусироваться, и Лиз напрягает замыленный взгляд, чтобы рассмотреть две крупные родинки на шее, лёгкую небрежную щетину вдоль острого подбородка, и крохотный незаметный шрамик над левой бровью. Лицо Стива оживает и встречает её незнакомым, отстранённым выражением сильно сдерживаемой боли. Беспокойной птицей она трепещет в его хладнокровном хвате, тянется, чтобы пощекотать ухо тревожными расспросами, но он только встряхивает её, призывая сосредоточиться.  На угрожающем мерцании тёплых ламп в гостиной Байерсов, на не предвещающих ничего хорошего утробных звуках снаружи, на сжатых в тугую струну нервах присутствующих.        — Куда?! Стоять! — бьётся рёв о её спину, когда вдруг кто-то подаётся вперёд, к многострадальной входной двери дома Байерсов. Точно не она двигает собственными ватными ногами. Точно не она толкает входную дверь и делает шаг в бездну.        — Лиззи, нет!  Вечерняя прохлада упруго ударяет в грудь вместе с сосущей тревогой и болезненным облегчением. Не надо больше прятаться внутри, терзая воображение попытками представить, что их ждёт. Она и так видит их — монстров, скалящих уродливые морды со всех сторон.  Элизабет глубоко вдыхает перед последним боем. Надо только сосредоточиться. Надо только успеть.        ДАВАЙ, ТВАРЬ. УБЕЙ. УБЕЙ СВОИХ.  Первая волна получается резкой, порывистой, удачно эмоциональной. Несколько демопсов бросаются друг на друга, рвут на части, оглушая пространство страшным рыком. Один особо крупный забивает сородичей мощными когтистыми лапами, пока на него гурьбой не кидаются остальные и не обезглавливают.  Элизабет налетает спиной на входную дверь, чтобы удержаться на ногах, размазывает по лицу хлещущую из носа кровь. Почти теряет сознание, но удерживается. Удерживается, чтобы оглушительно проиграть следующий раунд, когда сил хватает только на одну плешивую псину, подскочившую слишком близко. Оно вгрызается в мясистую глотку последнего своего сородича и, едва опомнившись, навостряется на девушку, забрызгав её слизью и ошмётками мерзкой плоти.  Лиз только сплёвывает кровавую слюну и бессильно опускается на колени. Тело отказывается слушаться, мозг сводит волной чужих и собственных эмоций. Остался только один. С одним они справятся. А она — уже нет.  Она жалеет, что не сказала Стиву, как он ей дорог, Джонатану — что он слепой дурак, а Робин — что всё-таки спёрла её клоунскую ручку с перьями. Запрокидывает голову, чтобы видеть звёзды сквозь дырявый настил террасы, а не острые зубы, кромсающие её тело. Глубоко вдыхает, слыша яростный рёв совсем близко, и… проваливается в схлопнувшуюся вокруг неё тишину. 

***

В нос и в голову ударяет резкий запах аммиака, и Лиз вскидывается так же резко, как получасом назад Уилл от того же раздражителя. Пронзительная вонь ударяет прямо в мозг. Странно, что Истязатель разума не сбежал, сверкая пятками, как только ему вообще подсунули эту пахучую дрянь.  Сперва ей кажется, что она вылетела в какую-то не ту реальность. Здесь её встречает залитый кровью и слизью пол, на котором распласталась мёртвая липкая туша одного из монстров. Но в том мире, где она себя ещё смутно помнит, она не справилась с последним демопсом. И, по всей логике, именно он сейчас валяется посреди замершей в ожидании и напряжении гостиной Байерсов.  Значит, ей помогли.  Элизабет приподнимается на локтях и сразу видит её: непривычно мрачную кляксу в пестроте детских лиц и ярких одежд. Невысокую, суровую девчонку с зализанными назад короткими волосами и густо подведёнными чёрными глазами. С яркой алой капелькой крови под вздёрнутым носом.        — Ты спасла меня, — с кривоватой улыбкой сообщает ей Элизабет, когда девочка опасливо подходит к ней, как к диковинному зверьку.        — Это ты. Я помогла, — коротко бросает та, и вдруг резко хватает девушку за руку. Лиз не успевает даже отдёрнуться, когда на свету тусклой лампы вдруг оказываются два оголённых запястья с отпечатанными на них цифрами.        — Сестра, — роняет Номер Одиннадцать, поднимая на Элизабет свои большие ланьи глаза. Смятённые и настороженные, как у заблудившегося в лесу оленёнка. — Они говорили, тебя никогда не было.        — Для них не было, — сощурившись, заявляет Лиз, и решительно натягивает напульсник обратно.  Вся эта эпичная, но малопонятная для окружающих сцена не трогает ни одну струну её заледеневшей в этом месте души. Одиннадцать видится ей скорее ответом на кое-какие вопросы, но никак не вновь обретённой близкой душой — которыми они, в общем-то, никогда и не были.  На новоявленную налетает гурьба мальчишек с объятиями и трогательными словами, буквально подхватывая и унося Оди в сторону.  Элизабет краем рта вымученно улыбается этой встрече, почти собирается выдохнуть, разворачивается в поисках родной фигуры брата, и тут же встречает его — сосредоточенного, хмурого, озлобленного. Смотрящего на неё так, будто она целится в него из ружья.  Ты просила время, просила помолчать. Я молчал. А теперь…        — Может, всё-таки объяснишь, что это всё нахуй значит?