Умение жить

Чуя весь вечер получал от Дазая пьяные сообщения. Назойливые, непрекращающиеся, они без конца отвлекали мафиози в его первый в этом месяце выходной и действовали на нервы. В какой-то момент начало казаться, будто сигналы срабатывали сразу в голове, и каждый из них — очередная пульсация нарастающей головной боли. С этого придурка сталось бы поскрести мозг чайной ложечкой в угоду собственного развлечения. И ладно бы что-то конкретное: к подначиваниям и издёвкам Чуя уже привык, пошлые намёки научился игнорировать, а бесполезную чушь он определял по первому же слову и удалял, не читая. Но сегодня не так. Смысл написанного абсолютно не понятен, пьяные буквы пляшут ритуальные танцы, а знаки препинания дробят слова на маленькие ошмётки. В любой другой ситуации Чуя бы — как и всегда до этого — послал Дазая к дьяволу, но в этот раз нечто нервозное вынудило его нажать кнопку вызова. — Сука, или прекрати биться головой о мобильник, или оставь меня в покое. — он зло рявкнул, выплёвывая слова, что уже не первый час крутились на языке. Ответа не последовало. Из всего потока пьяного бормотания удалось расслышать лишь шорох, а после — звон разбитого стекла и чужую ругань. — Я отключаюсь, Дазай. — выдохнул Чуя, тщетно пытаясь не злиться и не ругать себя за воображение, в котором его дерьмовый напарник вскрывает вены осколками того, что разбилось минуту назад. В этот момент он и услышал: — Одасаку мёртв. Чуя почти что выругался, почувствовав как пальцы с силой сжали телефон, а к горлу, закипая желчью, поступило отвращение. Сакуноске — бесполезный и раздражающий одним своим фактом существования мафиози. Такой же, как и Дазай, но старше, лицемернее и омерзительнее. И ненавидеть его стоило лишь за это, а не потому что кто-то крутился рядом как пубертатная школьница. Умер, и чёрт с ним. В мафии каждый день кто-то умирает, и это именно Дазай использует людей как пушечное мясо в своих планах — расходный материал в одинокой игре непостижимого гения. Глупца, который решил, будто Чуе не всё равно. — Ты номером ошибся, придурок. В отдел кадров позвони, им интересно будет. И снова возня по ту сторону телефонного разговора. Чуя готов был поклясться, что слышал, как работали, скрипя ржавыми и залиты и коньяком деталями, механизмы в голове суицидника. — Ты и о моей смерти узнать не захочешь? Тихий смешок, не вяжущийся с произнесённым ранее, забрался под кожу холодом и вынудил Чую дёрнуться всем телом. Ему вообще-то всё равно, если Дазай пойдёт и убьётся уже где-нибудь — пусть развлекается с Одой в аду и оставит всех живущих в покое. Но скребучая мысль о том, что босс за такое наплевательство к лучшему дознавателю по голове не погладит, никак не выходила из головы. — Где твою суицидальную задницу носит, кусок ты дерьма конского? Что бы там не говорила Коё, ругательства правда помогали выпустить пар. — В паре кварталов от твоего дома. — Точнее, блять. — Люпин. О, ну разумеется. Чуе стоило сразу догадаться, в каком клоповнике ошивался Дазай, с учётом особенно последних новостей, но вдумчиво мыслить никак не получалось. Пальцы нервно холодели и дрожали, словно желали сжаться на забинтованной шее и выдавить оттуда вместе с последним вдохом всю дурь, но он, пытаясь убежать от собственных мыслей, уже шёл торопливыми шагами к указанному месту. Чуя вообще-то никогда не удостаивался статуса друга, в отличие от блядского Оды, а значит совершенно не должен был соваться в происходящее. И приводить напарника в порядок не должен был. И тащить его на себе волком, проклиная последними словами мироздание, тоже. Дазай, во-первых, невероятно тяжёлый; во-вторых, безгранично наглый, отказывающийся самостоятельно передвигать ноги; а в-третьих — тут Чуя выдохнул, отшвыривая пьяное тело на скамейку и внимательно осматривая, желая удостовериться — абсолютно опустошённый. Его сутулые плечи и поникшая голова, без намёка на присущий клоунизм, выдавали теперь жалкую беспомощность — распознать в силуэте жестокого мафиози более не представлялось возможным. Дазай словно оказался выброшен в мир, о котором не имел ни малейшего представления, и сейчас блуждал пустыми глазами, ища спасения, как его ищут брошенные на улице дети. Так и терялись остатки самообладания, впитываясь в кожу солёными разводами, разбивались и трескались, кровоточили скорбью, такой, что вовек не оттереться. — Эй, — окликнул Чуя и удивился отсутствию ненависти в собственнои голосе. — Хватит сопли размазывать, идём уже. И он протянул руку, ещё не зная, что в эту ночь его больше не отпустят. Первый поцелуй случился прямо там. Смазанный, неуверенный и будто неловкий, он казался горьким не из-за алкоголя, а лишь из-за отсутствия хоть какой-нибудь чувственности с обеих сторон. Дазай находил в прикосновения лишь жалость и отвращение; Чуя позволял целовать на собственных условиях. В другой раз, будь они в иных обстоятельствах; будь они кем угодно, но не сами собой — искалеченными, не умеющими высказывать привязанности — они бы справились. Но прямо сейчас, молчаливые, они заглушали слова механической лаской, кусались и забирались пальцами в волосы, пытаясь скорее добраться до дома. В замке щёлкнул ключ, и что-то сразу же изменилось. Дазай забирался холодными пальцами под одежду, оглаживал напряжённый живот и бёдра и, оставляя дыхание на коже, зализывал поцелуи на шее. Чуя недовольно шипел, пытался убедить себя, что всё это — лишь пьяные приставания, совершенно новый выверт больной головы Осаму Дазая. И это всё равно неправильно. Не хотелось быть утешением, не было желания думать, что там себе вообразил Дазай, ещё полчаса назад упивающийся жалостью к себе, заливающий коньяком утрату друга, а сейчас так бесстыдно ласкающийся. Чуе хотелось бы не замечать тускнеющего блеска в глазах, хотелось бы отшвырнуть Дазая подальше, когда тот оказался на коленях и обнимал руками поясницу; он бы всё отдал за возможность оказаться сейчас в одиночестве, но вместо этого позволил снять с себя брюки. Секс с Дазаем, податливым, готовым на любые предложения и стонущим как портовая блядь, пока раздвигает ноги и царапает колени о паркет — это настолько же скучно, насколько приятно. Жестокость, грубость, залита спермой глотка — всё стерпел и продолжил тянуться за поцелуями, оставляя отметины по телу. Иступленное "Чуя" его голосом звучало лучше всего остального.

***

На следующее утро Дазай пропал. Чуя и не думал об этом, занимаясь привычными делами и стараясь не касаться следов на шее, напоминающий об ужасной глупости. Он всё силился найти им обоим оправдание, а потому не заметил, как в синеющих пятнах пробивались семена совершенно новых эмоций. Днём позже о суициднике всё ещё никаких вестей. Засосы заживали и царапались, а горло опутывали тонкие нити, усеянные шипами. К концу недели Мори сообщил: Осаму Дазай покинул Портовую Мафию. На месте последнего поцелуя распустилась ненависть.