Луноликий

Тэхён тихо, словно вор, крадётся к своей комнате. Он медленно прикрывает за собой створки сёдзи, прислоняясь к ним спиной, принося с собой прохладу ночного воздуха и едва уловимый аромат чужого парфюма. Он прикрывает глаза на одно мгновение, вспоминая последний час, и лёгкая улыбка трогает его губы.  — Вот засранец, так и знал, что между вами что-то было! Тэхён только сейчас замечает присутствие Чимина в комнате, хотя где ему быть ещё, если не здесь.  Тэ, не в силах скрыть своего состояния, улыбается и спешно присаживается к Чимину прямо на пол, среди разбросанных подушек, они наконец смотрят друг на друга — раскрасневшиеся, с блестящими глазами. Комната наполнилась их неловким, но заразительным смехом.  Они по очереди рассказали, как провели время с альфами, где Чимин то и дело попискивал от эмоций во время рассказа друга о его первом поцелуе.  — Боже, я до последнего не знал, куда деть руки, когда мы прощались у входа, — признался Тэхён, прикрывая лицо ладонями, чтобы скрыть смущённую улыбку.  Чимин, тихо хихикнув, пихнул друга плечом и с придыханием ответил:  — Это ещё ничего, я вообще забыл, как дышать, когда Намджун обнял меня, так и просидел всё время как статуя. Они переглянулись и снова покатились со смеху, согретые этим уютным теплом искренней дружбы и трепетом только что пережитых свиданий.

***

Миодзару слушает доклад слуги, который по его приказу следил за его зятем весь вечер. По мере рассказа слуги мужчина всё больше хмурится, его взгляд заострился, и руки, сложенные за спиной, злобно сжались.  — Продолжай и дальше следить за ним и сразу докладывай мне о любых его передвижениях. С кем общается, с кем видится, что говорит — я хочу знать всё. 

***

Мамехо вихрем влетела в комнату, и воздух в помещении мгновенно наэлектризовался от её ярости. Не дав парням опомниться, она с силой смахнула с комода изящную вазу, звон битого фарфора о пол прозвучал как смертный приговор их беззаботности. Мамехо стояла на пороге, и её силуэт, подсвеченный дрожащим пламенем светильника, казался воплощением самой судьбы — холодной и неумолимой. Тяжелый шёлк её кимоно шуршал, словно чешуя змеи, когда она сделала шаг вперед, сокращая расстояние до замерших юношей. — Что это были за выходки вчера?! Вы опозорили дом гейш! Я уже молчу, что вы оставили гостя одного! — прошипела она, её глаза метали молнии. — Стоило этим двум альфам поманить Вас, как Вы тут же побежали вслед. Гейшам не пристало вести себя как дворовым шлюхам, забывая о долге ради мимолётных прогулок! Повернувшись к побледневшему Тэхёну, который, казалось, перестал дышать под её ледяным взором, она добавила с глубокой, почти осязаемой злобой: — Ты думал, что я не узнаю? В этом доме у стен есть уши, а у каждой тени — глаза. Не будь глупцом! Думаешь, это любовь? Думаешь, ты ему нужен? Чушь! И не счесть, сколько я таких как ты повидала. Ты думал, что могло произойти, останься ты с ним один, думал, если это выльется наружу? Какие слухи бы пошли, ты бы опозорил и себя, и всю окая!  От этих резких, бьющих наотмашь слов Тэхён не выдержал. Его плечи дрогнули, и слёзы градом покатились из глаз, оставляя влажные дорожки на тщательно нанесённом гриме. Чимин, шокированный небывалым гневом наставницы, инстинктивно подался вперёд и крепко приобнял друга за плечи, пытаясь защитить его хотя бы своим теплом. Мамехо наклонилась к самому лицу Тэхёна, обдав запахом сандала и горького табака:  — Запомни раз и навсегда: гейшам не дано любить. Сердце — это обуза, которую мы оставляем за порогом окая. Раз ступил на этот путь — неси свой статус достойно, не смешивая искусство с грязью подворотни. Но раз тебе так не хватает близости, что ты готов рисковать репутацией всего дома, мы выставим твоё мизуаге на продажу. Немедленно. Посмотрим, так ли этот самурай дорожит тобой, как ты себе возомнил, и станет ли он твоим даннэ. Если он действительно интересуется тобой, он найдёт золото и сделает всё, чтобы официально провести с тобой ночь.  — Нет… пожалуйста, не надо, — почти шёпотом произносит ошарашенный решением наставницы омега. Но его слова остались проигнорированными. Мамехо глуха к мольбам, слишком поздно. Она ведь его предупреждала.  — Я сама сообщу самураю о продаже твоего мизуаге. Это будет его проверкой. А дальше — как распорядится судьба и его кошелёк. Створки сёдзи с грохотом захлопнулись, оставив в комнате звенящую, тяжёлую тишину. Тэхён словно лишился костей — он рухнул на колени, содрогаясь от рыданий, которые больше не мог сдерживать.  — Что же мне делать, Чимин? — захлёбывается он, хватая друга за рукав кимоно. — Что же мне делать? Я не хотел так, понимаешь? Я не хочу принадлежать ему по праву покупки! ТАК не хочу! — безостановочно повторял он.  Чимин бессильно гладил его по взлохмаченным волосам, чувствуя, как внутри него самого растёт холодный ком страха за будущее друга.  — Тише, милый, тише... — шептал он, сам не веря своим словам. — Может быть, это и к лучшему? Если он выкупит тебя, ты будешь под его защитой. Мамехо сурова, но она права в одном: неопределённость убивает быстрее, чем ясные правила. Мы что-нибудь придумаем, слышишь? Мы найдём выход, даже если придётся просить богов о чуде.  

***

Весь день Тэхён чувствовал себя так, словно его грудь придавили тяжёлым храмовым колоколом, отголоски которого продолжали гудеть в каждой клеточке тела. Утренняя взбучка от Мамехо оставила на душе рваные раны, которые не могли исцелить ни пудра, ни шёлк дорогих одежд. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая крыши Киото в кроваво-багряный цвет, он отправился в синтоистский храм, ища тишины и ответов, которые не мог дать мир людей. Внутри храма пахло старым деревом, догорающим ладаном и вечностью. Тэхён опустился на колени перед алтарём, чувствуя, как холодный пол остужает его лихорадочное состояние. Первым делом он возжёг благовония за упокой своих близких — тонкие струйки дыма потянулись вверх, унося с собой печаль о братьях, отце и матери. Смиренно склонив голову, он шептал их имена, прося предков стать его щитом. Затем, сложив руки в молитве, он обратился к богам с отчаянной просьбой о спасении:  — О Великие ками, если я грешен в своей любви, укажите мне путь, где честь не станет ценой свободы.  Он долго не поднимался с колен, надеясь, что священный трепет и монотонное пение сутр заглушат страх перед неизбежным аукционом его собственной жизни.

***

Матушка окая сидела на татами, и густой, тягучий дым от длинной тонкой кисеру медленно обволакивал её фигуру, создавая иллюзию непроницаемого спокойствия. Мамехо, низко поклонившись, начала свой рассказ: она выложила всё о вчерашнем инциденте между Тэхёном и молодым господином Чоном, описывая искры напряжения и странную тягу, возникшую между ними. — Матушка, ситуация сложная, но я вижу в ней спасение, — Мамехо подняла взгляд, и её глаза блеснули холодным расчётом. — Тэхён — ценный лотос, но его долги растут. Я предлагаю выставить его мизуаге на продажу сейчас, пока интерес подогрет. Мой кандидат — Чон Чонгук. Я навела справки, он богат и, судя по тому, как он смотрел на Тэхёна, отдаст любую сумму. Это не просто покроет все долги гейши перед общиной, это сделает нашу окию ещё более процветающей в Киото. Хозяйка выпустила изо рта аккуратное кольцо дыма, внимательно изучая узор на своей трубке. Её молчание затянулось, но в конце концов она едва заметно кивнула. — Хорошо. Это разумно, — сухо ответила Матушка, откладывая кисеру. — Я согласна на твоё предложение. Приготовь бумагу и тушь. Я отправлю письмо господину Чону сегодня же... и ещё одному влиятельному альфе. Мамехо замерла, недоумённо вскинув брови. — Ещё одному? Но зачем, Матушка? Чонгук даст больше любого другого, его одержимость Тэхёном очевидна. Зачем рисковать и вводить в игру третьего? Матушка окая медленно повернулась к ней, и в её взгляде блеснула мудрость, смешанная с жестокостью. — Ты предлагаешь хороший выход, Мамехо, но упускаешь самое главное. Ты собственными руками хочешь взрастить зерно любви, которое уже посажено в сердце Тэхёна. Если мы так просто отдадим его Чонгуку, ты подаришь Тэхёну возможность любить его, не скрываясь. И что тогда будет? Рано или поздно Тэхён захочет уйти вслед за Чонгуком, бросив окия и общину. Мы его потеряем навсегда, а я не привыкла терять вложения. Такого нельзя допустить. Нам нужен соперник, чтобы эта связь оставалась лишь сделкой, а не спасением. 

***

После той ночи у ворот общины Чонгук чувствовал, как по жилам течёт расплавленное золото. Каждое движение было наполнено небывалой лёгкостью, сердце билось ровно и мощно, словно он обрел утраченный источник жизни. На тренировочном поле это преображение заметили все. Миодзару, чей взгляд в последнее время стал ещё более колючим и подозрительным, буквально исходил желчью. Наставник злился, видя это сияние в глазах лучшего ученика, и выжимал из него последние соки. — Ещё раз! — рявкнул Миодзару, ударяя бамбуковым мечом по земле. — Ты двигаешься слишком самоуверенно, Чонгук. Самурай — это сталь, а не лепесток сакуры на ветру. Спарринг с тремя! Живо! Чонгук лишь коротко усмехнулся, перехватывая рукоять катаны. Ему было плевать на гнев учителя. Когда лезвия скрестились, и на него двинулись сразу трое опытных воинов, он просто закрыл на мгновение глаза. В памяти вспыхнул Тэхён: дрожь его ресниц, податливая мягкость губ и тот судорожный вздох, который омега издал, когда Чонгук притянул его к себе. Этот образ отозвался внизу живота тугой струной, превращаясь в чистую ярость и силу. Он прошёл сквозь защиту противников как нож сквозь масло. Удар, разворот, обманный финт — и через минуту все трое самураев тяжело дышали, уткнувшись мечами в пыль, в то время как Чонгук даже не сбил дыхание. — Этого достаточно? — спокойно спросил альфа, глядя прямо в глаза разъярённому Миодзару. Наставник лишь скрипнул зубами и резко отвернулся, не найдя слов.

***

Вернувшись домой, Чонгук застал в поместье привычную тишину. Момо был здесь, но его присутствие ощущалось как холодный сквозняк. Он перемещался по комнатам словно тень, не проронив ни звука. Когда Чон, статный и пропахший потом, прошёл мимо, Момо демонстративно не поднимал глаз, но Чонгук кожей чувствовал его горячий, полный боли и немого обожания взгляд, стоило ему отвернуться. Смыв пыль и напряжение дня в горячей воде, Чонгук вышел в гостиную, лишь небрежно обернув белое полотенце вокруг чресл. Вода крупными каплями стекала по его рельефным мышцам, подчёркивая каждый изгиб натренированного тела.  Момо сидел на татами, делая вид, что полностью поглощён чтением, когда в дверях появился слуга. — Письмо для господина Чона, — поклонился тот. Омега первым протянул руку, принимая свиток. Едва его пальцы коснулись бумаги, он замер. Печать дома гейш была ему знакома — изящный знак окая, который нельзя было спутать ни с чем. Его сердце пропустило удар, а в груди разлился холод. — Чонгук... — его голос прозвучал тихо, почти надтреснуто. — Тебе пришло письмо. Из общины. Альфа подошёл к нему вплотную. От него веяло жаром после ванны, и эта близость была для Момо пыткой. Он поднял на него глаза, полные невысказанных вопросов, в то время как Чонгук, нисколько не смущаясь своего вида, протянул руку за посланием.  Дрожащими пальцами омега протянул письмо, стараясь не смотреть мужчине в глаза, но его голос всё же выдал внутреннюю бурю. — Что это за письмо, Чонгук? — почти прошептал он, хотя внутри всё кричало от боли. Момо не особо надеялся на честный ответ, но в глубине души отчаянно молил небо, чтобы его догадки оказались ложными. Однако, глядя на печать, он окончательно осознал, где именно пропадал его муж долгими ночами. Горькое осознание унижения жгло сильнее любого огня. Глаза вновь защипало, наполнив их непрошеными слезами, но он лишь сильнее сжал челюсти, не позволяя ни одной капле упасть и выдать его слабость. Едва взгляд Чонгука упал на надпись отправителя письма, выражение его лица мгновенно изменилось — оно стало закрытым и жёстким. Он резким движением выхватил свиток из его рук, даже не коснувшись пальцев омеги. Не удостоив Момо ни единым словом или объяснением, альфа развернулся и стремительным шагом направился в свои покои, оставив его стоять в звенящей пустоте огромного зала. Чонгук наспех, едва справляясь одной рукой, натянул домашний халат, пока пальцы другой нетерпеливо взламывали сургучную печать. Взгляд лихорадочно скользил по каллиграфическим строкам, выведенным густой чёрной тушью, пока внезапно не замер, словно наткнувшись на преграду. Брови сошлись у переносицы, а зрачки расширились, впиваясь в единственную фразу, которая перевернула всё внутри: «Гейша Тэхён выставляет своё мизуаге на торги». Холодный текст вежливо уведомлял, что при наличии интереса его кандидатуру рассмотрят на роль даннэ, и сухо запрашивал сумму выкупа.  — Что ещё за чёрт?.. — выдохнул он, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость, вперемешку с растерянностью. Мысль о том, скольким ещё влиятельным альфам города доставили точь-в-точь такие же конверты, жгла сильнее раскалённого клейма.  Письмо полетело в урну, но легче не стало, в груди сдавило так, будто из комнаты внезапно откачали весь воздух. Чонгук рванул на себя створку окна, подставляя лицо прохладному ветру, но в голове набатом продолжала звучать судьбоносная строчка:

«Так выходит, я могу быть его первым?»

От этой мысли Чонгука мгновенно бросило в жар. Воображение, не спрашивая разрешения, нарисовало картины, где он становится единственным покровителем омеги. Трезвый рассудок капитулировал перед вязким возбуждением, пульсирующим в паху, и осознанием того, что его симпатия к Тэхёну переросла в нечто гораздо более опасное и собственническое.  Он только-только признался себе в чувствах к этому мальчишке, и эта поспешность пугала, но тело и инстинкты уже приняли решение. Резко развернувшись, он схватил чистый пергамент и обмакнул кисть в чернила. Рука не дрогнула, когда он выводил ответ и с силой прижимал тяжёлую родовую печать к бумаге.  Выйдя в гостиную, он подозвал слугу и тихим, не терпящим возражений голосом продиктовал адрес, отправляя свою ставку в этой жестокой игре за тело Тэхёна. Момо замер, глядя на альфу широко распахнутыми глазами, в которых плескалось оцепенение напополам с ужасом. Он чувствовал себя не просто задетым — он был растоптан, унижен в собственном доме, который пытался сделать уютным. Вся гордость, которую он так тщательно взращивал годами, осыпалась пеплом под безразличным взглядом мужа. — Чонгук… — голос омеги сорвался. Стоило тяжёлой двери закрыться за слугой, как плотина, сдерживавшая чувства месяцами, рухнула. — Ты должен мне объяснить. Что, чёрт возьми, происходит? Что это за письма от гейш, которые приходят прямо в наш дом? Как ты можешь так поступать, даже не пытаясь скрыться, совсем не зная стыда? Слова лились сплошным потоком, снежным комом, который он копил с самого дня свадьбы. Каждое молчаливое согласие, каждая проглоченная обида теперь вырывались наружу. — Я всё понимаю, у нас брак по расчёту, деловой союз семей, — Момо шагнул ближе, его нижняя губа предательски задрожала, выдавая ту нестерпимую боль, что жгла грудную клетку. — Но у меня в голове не укладывается то, что ты творишь. Неужели ты настолько ослеп, что не видишь, как мне больно? Неужели не понимаешь, как низко и подло это выглядит со стороны? Чонгук даже не шелохнулся. Он лишь устало потёр переносицу, будто перед ним был назойливый проситель, а не супруг. — Прошу, только не нужно устраивать сцен. Ты сам сейчас это озвучил: у нас фиктивный брак. Чего ты ждал? — Какой же ты жестокий… — выдохнул Момо, отшатнувшись, будто от физического удара. — Разве ты не видишь, как я к тебе отношусь? Разве не замечаешь, как я стараюсь заслужить хотя бы твоё уважение, если не тепло? — А разве ты не видишь, что меня это совершенно не волнует? — голос Чонгука был ровным, как ледяная гладь озера. Момо вдруг захлебнулся истеричным, сухим смехом. Слёзы высохли, сменившись жгучей яростью отчаяния. — Так вот, значит, как… И что дальше? Каким ты видишь наше будущее? Я должен запереться в этих золотых стенах, засыпать в ледяной постели и покорно делать вид, что ничего не происходит, пока ты развлекаешься на стороне? Такую судьбу ты для меня заготовил?! — он сорвался с места, подлетел к Чонгуку и с силой толкнул его в грудь костлявыми, дрожащими пальцами. — Отвечай! Не смей молчать! Альфа перехватил его запястья, в его глазах вспыхнуло опасное раздражение. — А чего ты от меня ждёшь? Великой любви до гроба? Что мы нарожаем детишек и будем жить долго и счастливо, как в дешёвых романах? — Чонгук жёстко усмехнулся, глядя прямо в покрасневшие глаза Момо. — Не строй иллюзий, это не сказка. Моя фамилия даёт тебе защиту, статус и безбедную жизнь. Твой отец получил то, что хотел, а ты получил власть, о которой другие только мечтают. Всё остальное, включая то, кому я пишу письма, тебя не касается. Чонгук оттолкнул его руки и сделал шаг назад, восстанавливая личную дистанцию, которая сейчас казалась непреодолимой пропастью. Взгляд альфы, холодный и колючий, прошивал Момо насквозь, не оставляя места для иллюзий. Каждое слово падало тяжёлым камнем, окончательно разрушая тот карточный домик, который омега так старательно строил в своём воображении все эти месяцы. — Ты спрашиваешь, что будет дальше? — Чонгук усмехнулся, и эта усмешка была горше яда. — Всё останется по-прежнему. Ты будешь играть роль идеальной пары на приёмах и улыбаться. Но здесь, за этими дверями, не смей требовать от меня отчёта. Если тебе не нравится холодная постель — спи в гостевой, там одеяла теплее. Момо стоял, не в силах пошевелиться, глядя, как Чонгук поправляет манжеты домашнего халата с таким видом, будто разговор окончен и не стоит больше ни секунды его драгоценного времени. В воздухе отчётливо пахло озоном и терпкими мужскими феромонами — запахом власти, которая больше не принадлежала этому дому, а улетала вслед за письмом, запечатанным родовой печатью, туда, где в ожидании своей участи томился единственный человек, заставивший сердце Чонгука биться в рваном, сумасшедшем ритме.  Гнев Момо сменился ледяным осознанием: он не просто проигрывал войну за мужа, он даже не был в ней участником.

***

Квартал гейш в Ханамачи накануне Нового года превращался в живую картину: узкие улочки были усыпаны фонариками, их мягкий свет рисовал на камнях рябь оттенков золота и розового. Казалось, сама ночь нарядилась в кимоно, украшенное узорами праздника. Ранние сумерки несли с собой оживление: мастера шляп, продавцы сладостей и музыканты раскладывали свои инструменты и прилавки. По углам слышались первые ноты сямисэна, мягко переливающиеся с цикадами зимы. Гейши, пришедшие на праздник вместе с хозяевами чайных домов, шли по булыжным тропинкам, словно плавные волны: их кимоно шелестели, оправляя воздух, а аккуратно уложенные прически переливались лаком и украшениями. Тэхён наблюдал, как Мэй, идя под руку с Мираэ, улыбались прохожим и обменивались короткими вежливыми знаками. Чимин тоже висел на друге, всячески пытаясь отвлечь омегу от дурных мыслей. С того момента, как Мамехо обрушил на юношей свой гнев, прошло несколько дней, а Тэ продолжал ходить понурым, хоть и пытался это скрыть. Хотя бы сейчас, ведь не хотелось никому портить праздник своим кислой миной.   Они продвигались к центральной площади, где местные театральные артисты устроили импровизированную сцену. Они показали короткие сценки и сатирические зарисовки, которые смешили и стариков, и детей. Маленькие фонарики с надписями желаний — «здоровье», «любовь», «успех» — заполняли небо над улицей, подвешенные на верёвки между домами.  Чёрный представительский автомобиль плавно затормозил у самого подножия сцены, разрезая густой зимний воздух отблесками фар. Шофёр, облачённый в тяжёлое форменное пальто, быстро покинул салон и с безупречной выправкой распахнул дверь перед высокопоставленными пассажирами. Первым на заснеженный асфальт ступил Миодзару, за ним, сохраняя ледяную дистанцию, вышли Чонгук и Момо. Всю дорогу в салоне царило удушающее молчание. Миодзару, расположившийся на переднем сиденье, то и дело бросал косые взгляды на отражение Момо в зеркале заднего вида. Видеть своего ребёнка в таком сокрушённом состоянии было для него почти физической пыткой, и с каждой минутой глухой гнев по отношению к зятю закипал в груди мужчины всё сильнее. Чонгук, обладавший звериным чутьём, мгновенно уловил эти стрелы ярости, направленные в его сторону. Теперь пазл сложился окончательно: он понял истинную причину резкой перемены в поведении наставника и осознал, почему последние тренировки превратились в завуалированную попытку измотать его до полусмерти. — Будь добр, не порть праздник и играй свою роль. Не забывай — для всех присутствующих ты счастливый муж, — прошипел Чонгук, склонившись к самому уху Момо. Голос его больше не скрывал жесткости. Закончив фразу, он с расчётливой грацией истинного джентльмена подхватил омегу под руку, закрепляя фальшивую близость. Момо, подавив дрожь, смог лишь выдавить из себя мучительную, застывшую улыбку. Сохраняя видимость абсолютного единения, они втроём двинулись ближе к толпе. Сегодня они продемонстрируют городу, что союз кланов Чон и Миодзару крепок как никогда. Их появление не осталось незамеченным — это был выход, пропитанный властью и холодным блеском. Чонгук выглядел безупречно: строгая эстетика чёрного костюма и водолазки подчёркивалась тяжёлым, почти доходящим до пола пальто из плотной шерсти. Момо шёл рядом, являя собой элегантный контраст — живое воплощение чистоты в ослепительно белом. Его кимоно из тяжёлого дорогого материала мягко касалось снега, а едва уловимая вышивка золотыми нитями, мерцающая в свете иллюминации, безмолвно кричала о высоком статусе своего владельца. Завершала этот величественный образ белая меховая шапка, обрамлявшая его бледное лицо. Тэхён наблюдал за этой процессией, пригвождённый к месту чувством, природа которого была ему доселе неведома. Его взгляд, словно против воли, замер на тонкой руке омеги, собственнически обвившей локоть альфы. Момо ступал в такт Чонгуку, и к горькому разочарованию Тэ, выглядел он пугающе безупречно. Весть о том, что Чонгук связан узами брака, была принесена Чимином ещё несколько недель назад. Тогда он был обижен на Чонгука, и это весть не убила его, лишь слегка ранила, ведь в тот момент Чонгук ещё не стал центром его личной вселенной и не успел украсть его первый поцелуй в полумраке того самого автомобиля. Но сейчас, когда чувства проросли глубоко под кожу, эта истина обернулась холодной костлявой рукой, которая медленно и неумолимо сдавливала его горло. Лишённый возможности дышать, Тэхён не мог заставить себя отвернуться, продолжая смотреть на них, пока его изнутри поглощала ледяная, выжигающая всё живое ревность. Чонгук обнаружил Тэхёна в пёстрой толпе почти мгновенно. Он не знал, придёт ли сюда юноша, но в душе на это надеялся. И теперь он не отказывал себе в порочном удовольствии, нагло и открыто скользя тяжёлым взглядом по стройной фигуре. «Идеален», — пронеслось в голове альфы. Волосы Тэхёна были искусно убраны и заколоты массивной шпилькой с изящными свисающими элементами, которые тихо позвякивали при каждом движении. Кимоно нежно-розового цвета, отороченное по низу густым мехом, сидело как влитое, подчёркивая безукоризненную линию его тонкой талии. Они приблизились к группе людей, стоящих у самой сцены, обмениваясь дежурными приветствиями. Чонгук узнавал эти лица, он видел их на собственной свадьбе, но их имена стёрлись из памяти. Пока Миодзару с воодушевлением пожимал руки и вступал в бурную дискуссию с кем-то из присутствующих, Момо, едва шевеля губами, прошептал так, чтобы слышал только его супруг: — Мне нехорошо. Чонгук удостоил его коротким взглядом, в котором не было и тени сочувствия или тревоги.  — Я принесу тебе чего-нибудь выпить. Стой здесь. Коротко кивнув продолжающим дискуссию мужчинам, Чонгук развернулся и уверенным шагом направился в сторону торговых рядов. Тэхён, который всё это время неотрывно следил за каждым движением альфы, сразу заметил его уход. Сердце забилось чаще — омега понял, что лучшего момента может и не представиться. Он быстро оглянулся: Матушка и Мамехо были полностью поглощены светской беседой и даже не смотрели в сторону своих подопечных, что было сейчас как нельзя кстати. — Чимин-и, прикрой меня, — шепнул Тэхён, подавшись ближе к другу. — Ты куда? — Чимин тревожно вскинул брови. — Я... мне нужно отойти за водой. Чимин проследил за его взглядом и мгновенно заприметил в толпе знакомую фигуру, направляющуюся в ту же сторону. Поняв истинную причину внезапной жажды друга, он тяжело вздохнул. — Хорошо, иди. Но умоляю, будь осторожен. Если Матушка или Мамехо заметят твоё отсутствие, я боюсь даже представить, что они с тобой сделают. Тэхён согласно кивнул, бросив на друга благодарный взгляд, и принялся аккуратно пробираться сквозь плотную толпу, стараясь слиться с яркими одеждами гостей и остаться незамеченным для строгих глаз наставниц.

***

Чонгук стоит спиной к нему у одного из прилавков, пересчитывая монеты, чтобы расплатиться за воду. С каждым шагом Тэхён становится всё ближе, а его сердце предательски учащается, заходясь в бешеном, почти болезненном ритме. Времени на раздумья или сомнения совсем нет, и омега, решительно схватив мужчину за руку, потянул за собой, прочь от любопытных глаз. Они юркнули за прилавки и скрылись за углом дома, где в тени, среди мусорных баков и шуршащих крыс, их не ждал никто посторонний. Тэхён замер, тяжело дыша: дело сделано, Чонгук здесь, стоит непозволительно близко, а все заготовленные слова внезапно вылетели из головы. Единственное, что он сейчас может из себя выдавить, это короткое:  — Привет.  Губы Чонгука тронула лёгкая, едва уловимая улыбка, и он тут же подался вперёд, увлекая юношу в согревающий поцелуй. Тэхён не ожидал, что всё произойдет так стремительно, поцелуи были для него в новинку, но он не отстраняется, а наоборот, тянется навстречу, обвивая руками крепкую шею альфы. На этот раз Чонгук не сдерживает себя, как в первый раз. Его ладони собственнически ложатся на талию омеги, притягивая его вплотную, до последнего миллиметра. Их поцелуй остервенелый и жадный, в эту самую минуту они упиваются друг другом, прерываясь лишь на мгновение, чтобы судорожно глотнуть воздуха. Шершавые пальцы Чонгука нежно очерчивают линию подбородка омеги, кожа Тэхёна, гладкая как шёлк, казалось, плавится под тёплой ладонью. Альфа вновь припал к его губам, напирая всем телом и вжимая Тэхёна спиной в холодную стену. Омеге кажется, что он тает, словно мороженое в солнечный день, его руки обмякли, блуждают по сильному телу и очерчивают только ему известные узоры на широкой спине. Ему так хорошо, как не бывало ещё никогда в жизни. Сердце также загнанно колотилось, отдаваясь гулким эхом в висках, но Тэхён не собирался прекращать эту мучительную сладость. Чонгук ласкал его губы, дразняще цеплял их зубами и слегка оттягивал, задавая ритм. Тэхён жадно учился, вторил каждому движению, возвращая Чону неистовое наслаждение. От тела альфы исходил такой жар, что он готов был поклясться, что согласен гореть в этом пламени вечность. — Не могу оторваться от тебя, — с придыханием выдохнул альфа, вновь накрывая его губы поцелуем. — Не останавливайся, не надо… — как в бреду шепчет омега прямо в поцелуй. — Не верится, что совсем скоро я смогу делать это постоянно. Тэхён тушуется от этих слов, понимая, что Чонгук, по всей видимости, уже получил письмо от наставницы. — Ты ответил? На то письмо… что ты решил? — Тэ хочет услышать ответ, сгорает от нетерпения. И делит желание Чонгука постоянно его целовать на двоих. — Я стану твоим даннэ, — без тени сомнения произносит Чон, теперь уже нежно целуя омегу в лоб. Он обнимает его, а Тэхён в ответ прижимается к теплой груди. В этот миг до них доносится звон колоколов маленькой часовни — они пробили полночь. Улица мгновенно взорвалась радостными криками: люди обменивались поздравлениями, прижимая к сердцу близких. Тэхён поднял голову, когда небо расцветило фейерверками, отражаясь яркими огнями в его глазах.  — С Новым годом, малыш, — прошептал альфа в макушку, вдыхая сладкий аромат волос. — С Новым годом, — отозвался Тэхён, прикрывая глаза и растворяясь в их долгожданном уединении.  

***

Момо в шоке прикрывает глаза, чувствуя, как внутри всё обращается в лёд. Он слышал каждое слово, видел каждый жест. И эта правда прошивает его тело невыносимой, острой болью. Он честно ждал, как велел Чонгук, но того уже долго не было, и Момо решил последовать за супругом.  Пить больше не хотелось, его накрыла тошнотворная трезвость и осознание, что его душа медленно умирает, пока тело продолжает по инерции функционировать. Впервые он увидел в лицо того, кто увёл его мужа, и впервые осознал, какой нежностью на самом деле может обладать его альфа — нежностью, которая предназначалась не ему.  Мучительно собирая себя по крупицам, Момо заставляет онемевшие, негнущиеся ноги двигаться. Он уходил прочь, не в силах больше выносить эту картину.  — С Новым годом, Чонгук. Я причиню тебе такую боль, которую ты не можешь даже вообразить. Обещаю, ты узнаешь, каково сейчас мне.