Я открою все твои двери

             Ну вот зачем это сделала, а, Гермиона? Знаешь ведь, что иллюзия, что буквально вот-вот всё вернётся, как было.       Хотя нет. Пожалуй, всё будет ещё хуже, чем прежде. Но зачем-то надо было по уши утонуть.       Глупая.       Напросилась. Пошла с ним чуть ли не за руку. Зная прекрасно, что ужин предполагал не только еду.       Он предполагал, разумеется, и постель. И на этот раз его собственную. Ну не королева ты, Гермиона, даже своей жизни, так зачем было нырять в этот донельзя аристократический шёлк?       Прежде ещё убедила, что действительно рада его переменам. Позволила себя обезоружить. Вот так просто — Эскпеллиармус! — и дальше ох, как же давно я об этом мечтал.       И довольство.        Улыбалась же, чуть ли не чирикала весело. Игрались оба невинными трансфигурирующими заклинаниями. Отчаянно подавляла клокочущее тёмное в своей грудной клетке. Сейчас как вползёт в этот дивный мирок на двоих змеиная стая, как отравят все вместе — вот это запихнула подальше, чтобы окунуться с головой в сладкий дурман.       Он же понял, мать его, что это и правда была ревность. И страх потерять это безумие. Потому и решил, видимо скрутить ещё туже чёртовы путы. Скинул мантию лёгким движением. Оставил дрожащую в одной тоненькой полосочке ткани. И дальше…       Вылизал. Проклятье! Вылизал всю её кожу. Покусал прежде там, где хотел. А она молила вслух, тараторя какую-то неразбериху, чтобы то ли прекратил это, то ли не смел останавливаться.       Мерлин милостивый. Это был просто апогей всего их сумасшествия! Она же просто скулила, как блядина последняя, когда он целовал её там. Оприходовал языком и руками, и от этого чуть кровь не свернулась! И улыбался, смотря, как она выходит из волшебного транса с пылающим лицом и дурацкими слезами не в тему. Не по-доброму, хищно так улыбался.       И что, Гермиона, неужели понравилась тебе и эта улыбка?       Конечно, ведь она тоже была настоящая.       Настолько заворожила, что решила даже ответить. Так же ртом.       Впервые в жизни, на секундочку. Уже вообще ни о чём не думая, понятия не имея, как это делать — просто села, чуть покачиваясь, и посмотрела на него снизу. И убедилась в очередной раз, что её восприятие сильно искажалось после оргазма: он становился каким-то чересчур притягательным. Вот просто всё, и его член само собой тоже.       Красиво и, да, вкусно.       Прям до какого-то помешательства. Оказывается, это было так увлекательно: пройтись языком по длине, по этой горячей, шёлковой коже, очертить все ве́нки, провести легко по пунцовому краю, ухватив прежде у основания. И особенно смотреть, каково ему было с того, когда пригласительно распахнула свои губы и позволила ему осторожно нырнуть к себе в рот. Слушать эти едва сдерживаемые хрипы, смотреть, как тяжелели веки, скрывая то и дело расширенные до предела зрачки. Да, не умела и действовала, как могла. Возможно, даже взбесила этим… Плевать.       Потому, возможно, он не дал играться с ним долго. Уделал, задрав вверх её покорные ноги, попутно смотрел прямо туда с истинным озверением. И ведь так глубоко и жёстко, зараза, что даже с болью всё вышло. На которую ей тоже было плевать.       Она готова была из кожи вон вылезти от того, как ей было заебись. Да-да, не просто по кайфу, а именно так. Поползла в какой-то судороге вверх, сминая под собой скользкие простыни, а он её за волосы по-хозяйски и ближе к себе. И на ухо:       — Тебе хорошо.       — Да, — сдавленным и совершенно не своим голосом.       — Это был не вопрос, сладкая, — провёл рукой между её нижних губ, откуда бесстыдно вытекало горячее. — И мне. Я тоже люблю, когда всё в порядке вещей…       И заставил облизнуть свои пальцы.       И что? Где все красочные картины, на которых мужчина носит на руках, обволакивает нежностью, где уважает, где ценит. А не просто имеет, как шлюху!       Скоро, вот прямо сейчас, всё поймешь. Вот что это там внутри развернулось, а? Обида, горечь от собственной глупости?       Пустота.       Верно! Именно она это и есть.       Ты же выбор без выбора, Гермиона. Лекарство от боли — да, но на время. Какие к чёрту иллюзии! Не писаная красавица, не супер-любовница. Грязнокровка в узде ради забавы. Просто попалась, дурочка.       Дура.       Поэтому ни за что! Вот прям ни за что не смей сейчас смотреть, как он мирно спит рядом. Не рассматривай его тело в свете утра. Не вздумай! Просто встань и уйди. Исчезни. Ты даже знаешь, куда. На пару дней или даже подольше…       Сползла с постели тихонечко. Дошагала на цыпочках до свой мантии, не разгибаясь накинула на свои плечи…       — Уходишь? — пленительно-сонно с кровати…       Чёрт, возьми. Не смотри туда!       — Да, пора, — закуталась основательно в тёмную ткань. — Меня не будет ближайшие дни. Надо навестить Живоглота…       — Кого-кого?       — Моего кота…       Глянула всё-таки. Он наблюдал за ней, подперев рукой голову. И эта улыбка. Едва уловимо, но всё же явилась, прежде чем он упал назад на подушку. Вспомнить бы сейчас хоть одну мерзость. Хотя бы одну…       Нет же. Никак. Совсем ослепла от вида этой светлой кожи, этих светлых волос, до которых неизменно хотелось дотронуться.       Ты же тоже сломана, чёрт подери.       Осознала это слишком внезапно. Слишком. И оттого, видимо, не сказав больше ни слова, стремительно выпорхнула в дверь чёрной птицей…

*****

      Поспать ещё? Ну ага.       Всенепременно.       Провалялся около часа, насильно прижимая глаза веками, но ни черта не вышло в итоге. Потому что в голове уже успели пробудиться тараканы и как следует вгрызлись в мозги.       Вернее, один с единственным вопросом:       А ты часом палочку не перегнул?       Окинул взглядом раскуроченную постель. Стоило получить свой маленький жезл власти, как понеслось, да? До этого-то по шаткой, с нервами конкретные неполадки, что едва обходилось без срывов.       И вот вчера… Мерлин!       Словно после долгих страданий лопнул, наконец, рабский ремень — хрясть! — так оглушающе. И вот она, такая сладкая, желанная до головокружения. Он любит, любит её — собственную власть. И она на этот раз была в этой новой, усовершенствованной форме: безоговорочно только его. Не фамилия, не тень отца, не высокое положение или деньги — только сам, Драко Малфой, был тому причиной. И пусть объяснить логически это не представлялось возможным, но чёрт возьми! Это было настоящее торжество!       Явилась маленькой брешью — почти беззащитная слабость, зависимость грустной искрой в тёмных глазах, и сразила наповал тотчас же — ему было до́лжно влезть в неё. Гермиона Грейнджер, святоша, в безгрешность которой уже просто не верилось. Всё нахер стёрла.       Она его презирала когда-то.       Когда-то ему её было нельзя.       И вот всё «нельзя» окончательно послано к чёрту. Всё «будь осторожен» слито в утиль. А всего «ты мне противен, ничтожество» как будто никогда не существовало.       Было только «можно, можно, да, мать твою, МОЖНО» и её безмолвное «нужно» в чудесный момент возвращения к жизни. Ну просто нельзя было не взять и не вкусить.       Нельзя было не позволить себе лишнего. И ей. И ей, блядь, не думая остановить ну просто ни на секунду.       Драко закрыл лицо руками и тихо застонал… Как можно было это остановить? Вот эту залипательную живую картину: золотая девочка… с его членом во рту. Такая ошалелая, что ёбнуться просто. Как же вчера плавил мозги этот вид. Если бы не дикое желание скрутить её и одолеть окончательно, он с упоением продолжал бы им наслаждаться.       На эти мысли ожидаемо пришло возбуждение, заставив съёжиться на боку.       Вот сейчас бы, при свете утра, вернуть её губы и всю чокнутость. И заодно вытравить все грызущие мысли, которые продолжали разъяряться под черепом.       А именно: за всё охуительное в этой жизни надо платить. И какую цену, можно было только гадать. Так или иначе, Грейнджер была сложная и вчера, и сейчас утром, когда убегала. Ладно, если это только чисто женская придурь, чувство собственности, например. А если всё-таки нет…       Хватит!       Драко дёрнулся, с силой вырывая себя из гнетущих раздумий. Ничего же теперь не изменить. Как есть, и да, все картинки останутся. На добрую и долгую память. А сейчас… пожалуй, нужно просто поесть.       Он встал, чтобы подобрать валяющиеся штаны, быстро натянул их. Дальше последовала накинутая наспех рубашка. Заметил, что на ковре у окна что-то блеснуло. Он откровенно сделал ей больно вчера — случайно оцарапал в порыве горячки её кожу острым краем неправильного рубина. Оттого и пришлось скинуть кольцо.       Сейчас же он вернул его на палец. Ему ведь нравились перстни, он привык к ним с детства. И даже, этот странный был по душе. В настоящее время он, пожалуй, был больше в тему, чем фамильная печатка с гербом. Его первый обладатель тоже свернул не туда. И как хотелось бы знать об этом всё и не знать одновременно.       Драко снова вспомнил пленницу подземелья. Чёрт, точно! Он ведь теперь сам может поговорить с ней, один на один без осуждения со стороны Грейнджер. Левитация была ему снова доступна, и потому он нашёл эту затею весьма интригующей — посвятить время разгадке семейных тайн, знать которые, по-хорошему, никто больше не имел права. Возможно прямо сегодня… Провёл пальцем по рубину, и всё внимание устремилось на чёрное пятно в каменном «сердце». Цвет. Его цвет как будто стал более сочным. Разве это возможно?       Перед глазами возник эльф.       — Хозяин…       — Как ты вовремя. Завтрак. Любой. Быстро.       — Там…       Драко поднял свой взгляд на Арми, и понял, что тот пришёл явно из-за другого.       — Что-то случилось?       Стук в дверь.       — К вам посетитель…       Следом дверь приоткрылась. В эти доли секунды Драко успел поблагодарить судьбу за верную природу домовиков и самого себя за то, что додумался натянуть шмотки.       Тёмные пальцы осторожно коснулись дверного полотна с той стороны, и сердце Драко замерло на мгновение вместе с телом и взглядом.       — Понимаю, что это форменное вторжение, — голос гостя пропульсировал в голове вместе с кровью, — но просто терпения больше нет. Надеюсь, что ты одет.       В ответ — тишина. Тупое молчание. Едва сумел встать с колен, когда в проёме наконец полностью показался…       Настоящий. Живой. Забини, мать его!        — Ты в шоке, явно, — улыбнулся он.       В следующую секунду Драко уже крепко обнимал друга. Зажмурился, стиснул зубы и несколько раз неслабо кулаком в его плечо. Будто не верил, не верил, блядь, что это, наконец, произошло.       — Прости, не ожидал, — тряхнул головой. — Думал организованно соберёмся все наши когда-нибудь, когда…       — Конечно, все вместе, — перебил мулат. — Только вечером. Я же был просто обязан прибыть первым, чтобы помочь тебе с подготовкой к безудержному веселью. Поднять, там, отряхнуть в случае, если вид не подобающий. Прогнать всех надоедливых духов до кучи       — С этим порядок на ближайшие дни, — ответил Драко, сразу поняв, кого имел в виду Блейз. — Так что, свобода. Условная, правда…       — Это же просто волшебно, мать твою! — Забини картинно расставил руки и ослепительно улыбнулся, и следом с прищуром: — Хм, она настолько крутая прорицательница или знала о нашей оперативности лучше нас самих?       — Чёрт её знает, — вылетело само по себе. — Мне похер, честно говоря. Территорию освободить обещала — с этим точно всё ясно. А дальше…       Или знала? — тихонько и мерзко шепнуло в сознании, отчего как-то опять стало не по себе… Драко завис на секунду, расфокусировав взгляд. Совпадение — ну прямо отпад. Ушла странная. Так виртуозно сыграла вчера роль, что удивлена?       — Ты чего? — хлопнул его по плечу Забини. — Голубки поссорились?       — Бля, ни слова больше, — очнулся, наградив шутку ледяным тоном.       Блейз поднял руки, сдаваясь:       — Молчу. Нет, и досвидос. Тема закрыта.       В желудке уже начинало урчать, да и шок от чудесных новостей требовалось срочно заесть. Потому серые глаза подали знак «на выход», и двое вместе проследовали на запах еды.       — По правде, я ожидал увидеть печальное зрелище, — протянул Забини, окидывая взглядом светлое помещение с очагом, — эдакий отбитый полутруп, но, смотрю, ты красавчик. Везде порядок, сам бодрячком. Прям отлегло…       Мерлин. Салазар. Вашу ж мать. Как это назвать? Драко снова задумался, смотря на друга, когда тот уселся за стол напротив него.       — Что, не верится?       Его голос тихий, а взгляд выразительных глаз такой проникновенный. Так и хотелось вытянуть руку в порыве идиотизма и потрогать это лицо.       — Не-а, — покачал головой. — Пока не особо. Даже кажется, что это какой-то сон. Я только вчера утром отправил письмо в Министерство, и вот ты здесь, и остальные приедут. Даф, правда, пока не ответила.       — Даф под вопросом, да. Приболела вроде… Тео, впрочем, тоже не факт, хоть и говорил вчера вечером, что всё в силе.       — А с ним-то что?       — Да… накосячил немного. Но не смертельно. — Тут же вздохнул с новым вопросом: — Я вижу, ты новостей так и не читаешь?       — Ты блядо-Пророк новостями теперь называешь? — невольно вылетела колкость в ответ. — Мой филин неплохо выдрессировался топить этим поревом местный камин.       — Ладно, не будем об этом. Придёт Нотт, сам спросишь, если захочешь. Надеюсь, всё обошлось… А ещё, — он вытянул палец вперёд и слегка покрутил, — надо будет тебя облачить нормально, а то вид какой-то домашний. Не дело. Тебе нужен твой стиль — строгий и чёрный.       — Слушай, — Драко опустил взгляд. — Про это лучше забыть. Я нахер не хочу возвращаться в то время.       — Никто и не просит, Малфой. Я не про погружение обратно в то время. Я про то, что для всех нас ничего не изменилось. Для всех нас, и тогда, и сейчас, было важным только то, что ты — это ты. Пэнс без слов, наверняка, нос уже пудрит. Я — само собой, и уже вообще здесь, как видишь. И Тео всеми руками, и Даф, если бы со здоровьем порядок, тоже бы, я уверен. — Он сложил руки на стол и подался вперёд. — Чёрный и строгий, друг мой, чтобы показать, что ты не сломался. А это ведь так. Пока были все эти суды, приговоры, все эти чёртовы тяжбы, мы все в тебя верили. — Взгляд тёмных глаз углубился, а слова зазвучали, как колдовской заговор. — Чёрный и строгий. Потому что у тебя, как и у всех нас, есть то, что сложно отнять. Не гордость, не пафос, не положение в обществе. А ты и твоя история в тысячу лет. Мы хотим знать, что ты не позволишь отобрать её. Порадуй нас правдой, будь добр. Мы очень скучали…       Просто слова, звуки, а как свернулись, обратились в острое, засели в самое сердце. Чуть склонил ведь ещё голову набок, пока говорил. Ни единого шанса для похер, потому что, чёрт возьми, невозможно было не растрогаться с этого.       Драко улыбнулся самой тёплой улыбкой.       — Хорошо, друзья мои. Будет вам, как в старые-добрые…

*****

      Мягкое и пушистое создание уютно урчало под боком. Так хорошо, но…       Скоро придёт Джинни и надо бы покинуть её комнату, спуститься вниз, предложить помощь Молли, поприветствовать всех, кто уже вернулся домой после рабочего дня.       По-человечески надо. Спуститься и не позволять себе думать всякую чушь. Выдохнуть и перестать видеть то, что увидела сразу же по прибытии…       Вот пасмурный день, серость, тоска, пусть даже без дождя, но небо тяжёлое. Вот хозяйка дома — тихо напевала под нос что-то грустное со спицами в тёплых руках.       Очевидно, что вне весёлого семейного праздника именно это и было реальностью.       — О, это ты, Гермиона…       Улыбка Молли натянутая, вымученная. Гостье не очень-то рады, даже несмотря на то, что её ожидали. Несмотря на то, что незамедлительно предложили травяной чай и вкусную домашнюю выпечку. Что ж, не стоит. Лучше было исчезнуть из виду…       О да, Гермиона. Беги!       Эти заботливые руки подарили тебе кое-что тёплое, мягкое, такое обволакивающе-ласковое — то, что посмела разок осквернить, изогнувшись под недругом. Посмела, посмела, — застучало в мозгах.       И неожиданно всё вокруг сделалось чересчур ярким. Небо за окнами серое, и в Норе не было никого, кроме хозяйки, но вот парадокс! Увидела вдруг, Мерлин, сколько же здесь всякой всячины. А раньше как будто и не замечала все эти картиночки, рамочки, вазочки, домотканый текстиль и сплошь лоскуты. Покрывала, подушки в заплатках — вон на той кусок галстука Рона. На обветшалый комод зачем-то наклеены дурацкие птицы. Каминная полка усеяна хаосом. Ни единой пары предметов. Даже шторы на окнах — все из разных миров.       Закрыла глаза на секунду. Да, это уже не просто волнение, а настоящая паника. Сделала вдох. И будто сама по себе перед глазами всплыла та изысканная пустота. Та свежесть. Чёрное, белое, серое в идеально состаренном кирпиче, и маленькая капелька бронзы в довесок. Пять предметов в совершенном балансе со всем. Пять. Всего пять. Как пощёчина.       Ещё один вдох…       И на миг показалось, что весь пёстрый хаос гостиной сейчас завернётся вокруг удушающим смерчем. Со двора слетятся все куры и сапоги, заклюют со словами: Предательница. Как посмела? Как?! Отравлена, и явилась, не подумав принять противоядие!       По ногам скользнул мягкой шёрсткой ласковый кот, взглянул своими умными глазами. Увёл поскорее в комнату Джинни, и Гермиона с радостью провела с ним весь день, почти не упуская из виду. Чтобы отойти от внезапного приступа.       Живоглот лизнул её руку шершавым язычком и пошевелился.       Да, по-человечески надо было сделать так, чтобы уставшая после тренировки спортсменка не застала в своей комнате посторонних, но этого не случилось.       — Привет, дорогая, — отозвалась она громким шёпотом, в котором на радость прозвучало хорошее настроение.       — Привет, — ответила Гермиона с полусонной улыбкой и села, выпустив кота из нежных объятий. — Тебе нужно переодеться нормально, а тут мы. Извини…       — Не страшно, — подмигнула Джинни, прячась за ширмой, и Гермиона немного расслабилась. — Ты же знаешь, что я не особо стеснительна. К тому же всегда рада видеть тебя…       Через минуту она показалась в уютной домашней пижаме и улыбнулась игриво.       — Предлагаю нам вместе пойти так на ужин. В честь нашей сегодняшней пижамной вечеринки на двоих. — Она села рядом с Гермионой и тепло обняла её. — Ох и наговоримся обо всём вволю, а завтра утром, как и хотели, отправимся на твоё любимое озеро. Гарри тоже приедет сюда после работы.       — Чудесно, — ответила Гермиона, и тут же напряглась не в силах выжать какую-либо улыбку. Поговорим обо всём.       Обо всём.       Сделала глубокий вдох, и тут же встретила проникновенный взгляд ореховых глаз и вопрос понимания:       — Устала?       — Да, милая, — кивнула Гермиона с неподдельной тоской. — Устала. Даже не знаю, как не сорвать нашу «вечеринку» унынием…       — Ну и к чёрту её, если не хочешь. Мне, конечно, не терпится узнать, как ты пообщалась тогда с Энди, но если не хочешь, не говори.       Гермиона внезапно подхватила этот разговор и даже сумела сыграть интерес.       — Да хорошо всё прошло. Энди, правда, очень классный. С ним было так весело и…       — Вот как? А мне он шепнул, что ты, кажется, осталась не очень довольна. Он тебе писал на следующий день и приглашал на ужин, но ты якобы ничего ему не ответила…       Гермиона сглотнула ком в горле, и искусственная улыбка исчезла с лица. Ну вот как сказать ближайшей подруге, что слышит всё это впервые?       — Заработалась совсем, — выручила её сама Джинни быстро придуманным верным ответом. — А ещё, говорят, канун дня рождения никогда не бывает простым. Тучи сгущаются, и неприятности — как из ведра. Я такое тоже за собой замечала… И кстати, твой день — вот отличная тема. Как будем праздновать в этом году? Обсудим, наконец. Тебе ж юбилей, и у нас тут набралась целая куча идей.       Мерлин, зачем? Гермиона едва не заскулила. Ведь она должна была знать, что эта тема являлась не менее трудной. Только два человека по-настоящему были важны ей каждый год в этот день — те, что подарили ей жизнь. Живые и здоровые, родные и сейчас до боли чужие её собственной волей. И пусть празник всё равно случался стараниями верных друзей, но на деле ничто не было способно заполнить эту дыру. Разве что Гарри делал ей легче. Только как объяснить сейчас этой рыжей красотке, что единственное приемлемое пожелание на двадцатилетие — это напиться вдвоём с её парнем на Гриммо и проплакать на плече сироты о собственном добровольном сиротстве.       Гермиона, по всей видимости, совершенно не сумела скрыть тоски на лице, потому что Джинни красноречиво округлила глаза. Вся её живость куда-то исчезла, и она отстранилась, когда подруга медленно поднялась с кровати, не ответив ни слова.       Она сделала пару шагов и остановилась. Вот сумка с вещами и, пожалуй, нужно попробовать натянуть пижаму и поддержать эту задумку, чтобы хоть как-то ответить на попытки поддержки. Она коротко взглянула на Джинни, которая уже явно растеряла остаток задора, быстро скинула кофту и склонилась, как вдруг…       — Что это у тебя? — неожиданный вопрос, следом шаги и едва уловимое касание тоненьких пальчиков. — Вот здесь?       Гермиона дотронулась до того места и почувствовала лёгкое жжение. Тут же в памяти мельком, осколком: его рука, судорожно откидывающая в сторону непослушные волосы, порез кольцом, которому она тогда не придала никакого значения…       — Наверно, оцарапалась заколкой и не заметила… — ложь вышла предательски неуверенной.       — Заколкой по плечу? Надо хорошо постараться, чтобы такое устроить. И… ты собираешь волосы на острое лезвие?       Скепсис в голосе — ох, как предсказуемо. Гермиона осторожно повернулась и встретила взгляд, которого очень боялась.       — Это же ерунда…       — Нет, милая, — руки на груди скрещены, и это вызвало самые неприятные предчувствия. — Это не ерунда. Ты отстранилась, у тебя есть какие-то проблемы, но ты упорно не желаешь ничего о них говорить. Мы же не слепые. Ты обещала, что справишься, но всё как будто стало только хуже. — Джинни подошла ближе, заставляя всё нутро мигом сжаться в комок. — Это он, скажи мне? Это Малфой сделал? Не молчи, пожалуйста…       — Да нет. Говорю же, сама где-то.       — Я сейчас не про отметину на твоём теле, — сверкнули золотистые радужки, — а про тебя саму.       — Дело только во мне, Джинни. Мы с ним не конфликтуем, тем более до рукоприкладства — помилуй! Это я сама не могу справиться с нагрузкой. Пока не могу. Это задание сложное, меня предупреждали, но я, кажется, потерялась… — Глубокий вдох сквозь непонятную дрожь в грудной клетке. — Годрик милостивый, я уже не знаю, что правильно, а что нет… Наверное, так и должно происходить, и просто нужно время, чтобы во всём разобраться. В этом весь смысл, видимо…       — А ты не думаешь, что у тебя есть важное преимущество, Гермиона? Это он один, а у тебя есть наш львиный прайд. Гарри, Рон, я и все Уизли в принципе. У тебя масса друзей и хороших знакомых, но ты зачем-то взвалила всё только на себя… Используй связи. Это же разумно.       — Для чего? — вырвалось возмущение. — Копаться в чужих тайниках? Чем вы можете помочь? Говорю же, у нас с Драко нет тёрок. Конфликт внутри меня, с самой собой, понимаешь?       — Гермиона… — Джинни закрыла глаза и покачала головой.       — Наверно во мне, и правда, засела гордыня, и я считаю себя умнее всех остальных, — развела руки в стороны, хлопнула себя по бокам. — Возможно, это задание мне дали как раз, чтобы хорошенечко приземлить. Чего я сто́ю сама по себе, и…       — Гермиона, — снова её голос, на этот раз с чётким надрывом.       — Просто взросление, видимо. Избавиться от медали отважной девочки-героини, которой во многом просто везло…       — Гермиона! — вскрикнула, наконец, Джинни. — Ты себя слышишь?       Она замерла и поняла, что, кажется, в этой комнате неизбежен пожар.       — Ты назвала его имя…       — Что? — переспросила, чтобы скрыть, как внутри всё мгновенно рухнуло вниз.       — Только что. Ты даже не заметила! — Ещё шаг, и во взгляде что-то вроде угрозы. — Скажи мне правду. Тебе его жалко?       — Нет. — Брови нахмурились в попытках состроить защиту. Отчаянно замотала головой. — Это не жалость, ты не понимаешь. Дело в банальной справедливости. В границах… В разнице… Раньше они о себе мнили, а теперь мы — так выходит?       — Справедливость, говоришь? —тихо, но с яростью. — То есть, тебе не по себе, что ты якобы вторглась в чужое добро и вынуждена его изучать? О, как это ужасно! А убийства невинных людей — это справедливость? Пытки, угнетение на почве происхождения — это справедливость? Тебя пытали в том мерзком доме. Наши друзья погибли из-за таких, как он. Фред погиб из-за таких, как он! О чём ты говоришь?! Ты себя слышишь?       Гермиона замерла, открыла рот, не в силах ответить что-либо внятное. Вздрогнула, когда рыжая бестия ухватила её плечи и слегка потрясла.       — Да что с тобой, Гермиона? На чьей ты стороне?       На своей, — моментальный ответ изнутри.       Я хочу быть только на своей стороне!       Хочу узнать хотя бы немного, что это такое…       — Нет больше сторон, Джинни, — сиплым голосом едва слышно. — Война кончилась, и пусть нам никогда не забыть, но я не хочу жить ей дальше. Те, кто надо, наказан. Те, кто надо, прощён. И мы все теперь сами по себе. У каждого своя жизнь, независимо от ордена или факультета. Я просто пытаюсь понять, кто есть я. Я об этом тебе сейчас говорила…       — О, эти слова… — Лицо Джинни сковала неприкрытая горечь. — Они будто совсем не твои. Я боюсь даже предположить, что… — Шагнула назад, и с мольбой: — Пожалуйста, скажи, что ты — это всё ещё ты. Пожалуйста…       — Я… не знаю.       Этот ответ, кажется, только что стал признанием абсолютно во всём. Джинни закрыла глаза и отвернулась, и будто она даже была близка к тому, чтобы заплакать.       Гермиона стояла в полнейшем оцепенении. Ещё ни разу она не чувствовала себя так некомфортно в этой комнате. Что прям руки и ноги не могли пошевелиться от стыда перед собой. Бездомная героиня войны. Умничка без мозгов. Гордилась своим внутренним стержнем из стали, не подозревая, что закалённый металл был больше похож на желе. Пришла за теплом, получила толпу обжигающих искр прямо в лицо. Мерлин. Как будто кому-то нужны её переживания. Да очнись! Взрослая? Никому и никогда не нужно чужое дерьмо.       Сбежать. Раствориться. Исчезнуть подальше от всех. Прямо сейчас. Иначе под пристальным взглядом этих выразительных глаз забичевать ей саму себя в кровь.       В эту самую секунду Гермиона поняла, какую же несусветную глупость совершила в своё время.       Ещё когда только подписывалась на свою практику, сам Кингсли предлагал ей снять небольшую квартиру за счёт Министерства. Нет же, отказалась зачем-то. Была ведь Нора и уголок на Гриммо, который Гарри оставил в полнейшее распоряжение им на двоих с Роном. В любой момент могла попасть в оба места, и никто бы не возражал.       При всех взрослых установках и целях до самодостаточности определённо было ещё далеко. Избавилась от зависимости от друзей? Как бы не так!       Нужно что-то решать. Срочно. Прямо сейчас. Напроситься на ковёр к Министру и упасть ему в ноги. Быть может, пока Трумэн отсутствовал, с неё никто ничего и не спросит. Кингсли хороший. И пусть прошедший год существенно поменял субординации, в душе же он всё такой же борец, правда ведь?       Живоглот сорвался с кровати и потопал из комнаты как-то совершенно не по-кошачьи.       Прости, милый. Я скоро приду за тобой.       Гермиона выдохнула, чтобы сказать подруге ещё пару слов:       — С больной головы на здоровую. Как-то вышло не очень по-дружески. Я поступила плохо, прости.       Горсть пороха уже была готова в руке, и Джинни это увидела.       — Вот так, да? И никакой дружбы. А давайте-ка соберёмся все вместе… — Наклонила голову на бок, ну прямо с укором. — Ты обещала.       Её взгляд тяжёл, и с этого было крайне погано. Чёрт возьми, не безусловно ни разу. Даже если и примет, то позже. Гораздо позже, чем прямо сейчас.       — Да, я обещала, — покачала головой Гермиона, закрыла глаза на мгновение. — Я ведь такая ответственная, обязана выполнить. Обязана. Обязана. Это же так правильно. Но прикинь, передумала. И я больше вообще не хочу думать о том, что красиво, а что нет. Вот прямо сейчас я поступаю ужасно. Сама организовала, заставила всех изменить свои планы, обещала даже наколдовать погоду в случае дождя. Но удираю в кусты, потому что. Я. Не могу. Можешь сказать мне ещё сотню раз, как это отстойно, Джиневра. Мне. Похер. Пока.       Развернулась на месте. Второй раз за сутки стремительно в дверь — бежать без оглядки. Вниз по лестнице мимо гостеприимной хозяйки. В очередной раз по-английски покинуть её дом. После проскользнуть тихо в не свой кабинет. Сочинить прошение в Министерство. Осмелиться попросить.       Чтобы впервые за всю свою жизнь обзавестись хоть какой-то, но своей и только своей территорией.       Чтобы там уже суметь взять себя на себя.