Я открою все твои двери

Сказать, что весточка Грейнджер оказалась дурной — ничего не сказать. Ночная горячка Драко больше не мучила, зато появилась тревога. Нормально спать? Ну конечно, блядь — не положено! Дождь зарядил с ночи, настолько унылый, что серость смыла всё золото. В окно хоть не смотри! Драко заменил шёлковые туфли на шерстяные, отделался ранним чаем, забился с чтивом поближе к камину — типа отвлечься от скверных раздумий. И вполне получилось: он вчитался так, что даже не засёк появление Грейнджер в гостиной — просто поднял голову и увидел её у часов. Она тоже как мрачная тучка — маленький филиал осени, пробравшийся в дом. Задумчиво взирала на часы, как будто там были ещё какие-то зловредные артефакты. — Доброе утро, — поприветствовал её, как приличный джентльмен. Она кивнула в ответ. Лёгкая улыбка мелькнула и сошла на нет через секунду. Чёрный и тяжкий пласт неразрешимой тайны охладил атмосферу с того дня, как Грейнджер вернулась из Мунго. Дело, в которое мы невольно сдались, ещё сложнее, чем мы полагали… Это ментальная магия, твоя подруга заперта изнутри. Нам не обойтись без специалиста. И прочее, прочее. Разум Драко завертелся как грёбаное веретено. Конечно, умничка, бля, такое невозможно одолеть честным способом, нужно отвечать подобным. Если отобрали ресурсы — вернуть. Если поломали связи — наладить. И он бы непременно это и сделал. Плёл, врал, подслушивал бы. Надевал бы чужие лица без зазрения совести! Как тем самым вечером в Лондоне, когда он немножечко победил! Палата, в которой находится Дафна, названа в честь женщины, чей разум замер на добрых два десятилетия. Она до сих пор там. Видел бы кто глаза Грейнджер, сопровождавшие эти слова: привычно круглые живые, блестящие, наполненные… болью? Нехорошо так говорить, но ему это очень понравилась. Конечно, милая, конечно! Отличный символ нового времени! Эй, смотрите все: будете петь слишком много, заткнётесь! Навсегда. Боги, она это знает. Она умная и гордая, и подобные разговорчики её только бесят. Стой смирно всё с тем же прикушенным языком, улыбайся, дыши. Драко окинул взглядом и её выходной вид: строгая причёска, тёплая мантия, сумка. — Собралась куда-то? — В Лондон. Загляну в «Твилфитт и Таттинг» на всякий, да и не только. Мне нужен омут памяти… и твоя помощь. — Вот как? Драко вопросительно приподнял брови. Она достала из кармана пустую ампулу и протянула ему. — Ты можешь извлечь воспоминание о тех двоих, которые приходили за мной? В голове тут же напочковались вопросы, но он сделал конечно же, не колеблясь. Всё ради дела. Сейчас ему точно не стоило втирать ей что-либо. Сидеть, ждать, читать. Не покидать территорию. Она подняла сосуд к носу, задумчиво рассматривая светящиеся волокна. — Всё кажется таким невинным, не так ли? Когда отдаёшь добровольно. А если вырвать насильно… — Она быстро перехватила ампулу, скрывая в руке, сунула в сумку. — Возможно я не приду до завтра или даже до послезавтра. Губы Драко видимо поджались, и так явно, что она не помедлила ехидно прищуриться. — Злишься, что ухожу? Доброе утро, как это мило. — Быть может, невозможность сопроводить тебя приносит мне муки. Невозможность сопроводить и неведенье, куда, с кем и зачем. Не то чтобы Драко по-прежнему воображал, что писака Энди займёт её вечером, или грёбаный Поттер, но… — Так надо. Оставлять хоть что-нибудь недосказанным между нами. Он склонил голову, небрежно коснувшись затылка. — А сама все мои двери откроешь. — Таков путь. Ответила непринуждённо как образцовая стерва. Драко выдохнул с шумом, опустив голову. — А если на тебя снова нападут? — Ты не понял: я как раз ухожу сейчас в безопасность. Вдобавок мы уже обсуждали все риски и не раз, и сошлись на том, что вероятность повтора в ближайшее время ничтожно мала. Когда она растворилась в камине, Драко уже снова сидел в кресле с раскрытой перед лицом книгой — так, чтобы она заслонила вспышку зелёного пламени. Нужно бы уже как-то приручить свою зависть, а Малфой? Как вариант сварить сахарный сироп, чтобы каждый раз, когда эта клокочущая горчащая дрянь поднимается из пищевода наверх, запивать её и заталкивать обратно в нутро. Он захлопнул том и отшвырнул в сторону. Через секунду пожалел о содеянном — как бы королева Грейнджер сейчас гневалась! — поднял, осмотрел на предмет повреждений, отправил аккуратно на столик. Чуть присмирел, когда нащупал пальцами палочку — от древка заструилось спасительное тепло, и вместе с ним светловолосую голову посетила мудрая мысль: Жалок тот, кто не может дочитать херов параграф и повторить элементарные начертания рун. Эта же праведность заставила открыть снова учебник и призвать с каминной полки чернильницу и перо. А хотя стоп! Какого чёрта он тут корячится, как изгнанный родственник? Если уж хозяину не место в единственном кабинете, то хотя бы в своей спальне можно организовать нормальное рабочее место. И кстати о нём… Драко двинулся из гостиной, распахнул дверь к себе и замер в проходе. Кажется время пришло: той рухляди, которой была набита его ныне прекрасная опочивальня, надлежит вернуться на место. — Арми, — позвал домовика грозным окриком. Тот не помедлил материализоваться с благоговейным поклоном. — Мне помнится, я велел убрать отсюда всё лишнее. Нужно вернуть. Домовик молча закрыл глаза и поднял свои короткие лапки. От растопыренных пальцев. разошлись два голубых светящихся кольца и провернулись вокруг вертикальной оси. Вместе с ними из пола и стены у окна и по другую сторону кровати раскрылись свёрнутые участки пространства. Будто магия втопила предметы и поверхности и сейчас последние повыплевывали их обратно. Не спятил: Драко начал стремительно вспоминать, что он увидел в тот день, когда оказался впервые. Так над кроватью снова повис гобелен, на люстру вернулись уродские слюдяные плафоны, под ногами обнаружился ветхий ковёр со стоптанным ворсом, на каминную полку попрыгали побрякушки, у кровати выросла ночная ваза, а у окна — чёрное лаковое бюро с заботливо запечатанным содержимым. С запечатанным, сука. С тем самым, которое он не имеет права скрывать. Драко видел эти предметы, когда только прибыл — его глаза тогда едва ли видели трезво. Его память будто скрыла их существование до сего дня. Бюро открылось с третьей попытки сложным заклятием. Один за другим следом пооткрывались и ящички, исторгли «сокровище» — волей новых пробуждённых сил упрямого, не терпящего отказов хозяина — обитая варёной кожей столешница наполнилась ворохом самых разных бумаг. Последний отсек оказался упрямее остальных, но и его Драко вскрыл, не моргнув. Там были письма — аккуратная стопочка, перевязанная узкой бархатной лентой. Глаз сразу же уловил французское написание, но это было не так уж важно, потому что… — Дайте-ка угадаю… Драко был готов расхохотаться. Разворачивая и переворачивая пергаменты один за другим: среди множества сокращённых подписей Aléx или ton Aléx обнаружилось и полное имя — Alexandre Rosier.

*****

Дом на площади Гриммо посветлел и наполнился уютным теплом. Так символично: душа лучшего друга очистилась от тьмы. Да и Джинни, пусть не торопилась переезжать к Гарри, но всё же оставила свой заботливый женственный след. Гарри уже ждал в гостиной, когда сработал камин. — Спасибо, что пригласил. Это было всё, на что хватило приветливости Гермионы, прежде чем она упала в мягкое кресло, с шумом выдыхая всю тяжесть рабочего дня. Почти весь день она провела в книгах: прикупила в лавке кое-какие новинки по ментальным заклятиям в надежде набрести на спасительную идею. Зависнуть в библиотеке Блэков так же входило в её ближайшие планы, однако сначала — выдох и омут. — Чаю? Не дожидаясь ответа, Гарри поднялся с диванчика и подал ей руку — такую крепкую и тёплую, что Гермиона почувствовала себя пушинкой, вставая. Ушли в кухню без лишних слов — там всё уже было готово. Побеседовали ни о чём полчаса. Он позитивный, точно просветлённый — рядом с таким Гарри Гермиона выглядела заблудшей душой. Особенно сейчас, закопавшись в чужих проблемах и потеряв нить. Вот какова линия её собственной партии? Хотя, что и говорить, здесь она правда ощущала себя безопасно. — У меня есть кое-что, я хочу чтобы ты глянул. Извлекла из сумки два пузырка, поставила на стол. Гарри понимающе кивнул, и они двинулись дальше, в кабинет, где так и стоял их старенький омут памяти, завещанный Сириусом Ордену Феникса. Ну привет, старичок. Кончики пальцев прошелестели по ветхому камню, будто обласкивая. На этом вся нежность закончилась: Гермиона встала, сама строгость, подняв в руке первый флакон. — У меня есть основание полагать, что Малфоя и его приближённых пасут специально обученные люди. На них хитрая маскировка — неприметные, не запоминающиеся лица. Я не проверяла, но возможно их ещё и нельзя отследить. Посмотрим? Она раскупорила ампулу и вылила воспоминание. Указала пальчиком Гарри — вперёд. Он обратился к нему без лишних вопросов. Храни Мерлин этого человека. Две минуты показались ей двадцатью. — Тебе должно быть это интересно, — сказал он, отрываясь от дрожащей поверхности. — Их лица правда размыты. О боже… Гермиону прошибло электрическим током. Несмотря на то, что всё предсказуемо, в тот миг она была искренне поражена. Склонившись вслед за Гарри, Гермиона убедилась сама: голоса как из-под воды, плывущие фигуры и лица будто затёрты — жуть! — Не знала, но… Это только подтверждает наши догадки, и… Она схватила волшебную палочку и вытянула нить обратно, чтобы вылить второе, её собственное воспоминание, полученное в больнице у Дафны. Медсестра — ей было позарез важно узнать, была ли она… Боже! Хотелось заорать прямо в толщу магии, в которую была погружена её голова. Это правда! Изображение было таким же смазанным, как и два предыдущих. Интуиция шептала ей тогда, и сейчас глаза увидели ясно: эти «серые» близко. Новые знания ускорили сердцебиение и одновременно прояснили сознание. Гермиона еле дождалась, пока Гарри просмотрит второй эпизод, прежде чем начать освобождать разум рассуждениями вслух. — Малфой первый заговорил об этом ордене. Я не знала. Типа заметил, что к нему наведываются подозрительно неприметные лица. Сказал, что этот трюк использовали Пожиратели Смерти. И вот… На миг ей показалось, что мрак Гриммо никуда не исчез. Он так же здесь. Хмурился вместе с Гермионой. Ты спишь с врагом и тебе это нравится. Не поздно ли сокрушаться, что обложили интригами? — Но, Гермиона, это нормально — перенимать стратегии врага. В этом суть развития и укрепления защиты на будущее — в извлечении уроков. Даже я это делал на поле боя. Надо же: помудревший и спокойный Гарри соглашается с Малфоем, сам того не подозревая. — То есть ты знал о них? Должен бы, ты же лучший из лучших авроров-стажёров. — Скажем, замечал мельком. До сего дня относил явление к Невыразимцам. Но конвой — как-то совсем не их профиль. Верно. Гермиона отлипла от пола и принялась блуждать. — Я могу понять, с чего бесится Малфой. Когда служат тебе — это окей, а когда против — уже непорядок. Иногда он кажется параноиком, но то, как всё раскрывается по его параноидальным предположениям, пугает меня. Почему за мной пришли не простые авроры, тем более те, кого я знаю и кому доверяю? Это даже… унизительно как-то. Я будто какая-то преступница. Но даже это не так мерзко, как… — Она остановилась и указала на омут, в котором по-прежнему было растворено воспоминание из больничной палаты. — Девчонка в коме, на кой чёрт её обхаживает это создание? Гарри выглядел озадаченным. По правде говоря, видеть его улыбку в духе «да смотри на всё проще» было бы сейчас крайне мучительно. — Есть над чем поломать голову, — констатировал он, потерев подбородок. — А если я предположу прицельно: Габриэль Трумэн, мой весь из себя хороший куратор на самом деле не очень хорош? Я так хочу верить, что всё исходит от него лично, а не от Кингсли, Гарри. Очень хочу. Ты кстати знал, что министр может читать мысли всех посетителей в своём отделе? Что ты думаешь об этом? — Только то, что новая метла по-новому везёт. Он сказал это, как само собой разумеющееся. Гермиона подумала, что ей придётся собраться с силами и начать убеждать его в необходимости немного поиграть против системы, но он всё же подхватил её мысль. — Допустим, всё так, — сказал он, присев на край стола. — И для чего? Припугнуть тебя? Поставить на место? Испытать на верность? Боже. Как это плохо звучит. Если последнее — правда, то Гермиона предательница достойная забиванием камнями честным обществом пострадавших в войне. — Или обчистить кое-кого моими руками, — пробурчала она, глядя на омут. — Свести счёты. Я же просто практикантка, учащаяся послушанию. И вот скажи мне Гарри, — она повернулась на друга так резко, будто собиралась наехать, — хотел бы ты быть чужим инструментом после того, что все мы пережили? Она хотела добавить снова. Хотел бы ты снова выбирать только то, что угодно главному игроку. Как это было с Дамблдором. Решали втроём его сложный квест и на радость решили чередой правильных выборов. Она навела палочку на омут, чтобы вернуть воспоминание во флакон. В комнате повисла долгая пауза. Они будто снова как глупые дети, и всё что им остаётся — читать скрытые символы и пытаться угодить в цель, тыча пальчиком в небо. Что, если символы не более чем игра воображения? Что, если заказчик облавы далеко и он могущественен как сам дьявол? — А если леди не здоровится? — неожиданно спросил Гарри. Гермиона посмотрела на него с удивлением, сперва не поняв, что к чему. — А неплохо, Малфой. Весь такой при делах, держится. Сам спровадил парочку ближе к выходу. Мне понравилось. Этот комментарий слегка разрядил обстановку. Гермиона даже улыбнулась — губами, чуть чуть. Ей тоже понравился этот посыл: его дом, его территория, его женщина. Позже, тем же вечером геройствовал ради неё. ГЕРОЙСТВОВАЛ — Годрик помилуй! — ради грязнокровки, нарушившей его жизнь без разрешения! Знал бы Гарри, как воспаряет её душа от тех воспоминаний. Спасти принцессу из сказки — с топким флёром довольства, в полутьме. Она горела, а он был уверен в себе как никогда. И когда она воображает весь кайф, что он испытывает от способности выбирать, от победы и правоты, её кожу атакует двойная доза мурашек. Гарри осторожно подхватил слегка растерянную Гермиону за локоть, и они снова спустились в обеденный зал. Как ни крути, этот стол — заветное место стратегических переговоров. — Девушка в коме, как ты понял — Дафна Гринграсс. Вроде как её сразило некое родовое проклятие и потому она коротает в больнице положенный для таких случаев срок, только очень сомнительно. Потому что, если да, что там делает эта серая масса? — В голове тут же возник закономерный вопрос: — Кстати, а этот случай аврорат как-то расследует? — Хочешь, проверим? Гермиона чуть не поперхнулась — еле-еле сдержала рефлекс в своём горле. — Годрик, конечно. Когда? — Да хоть сейчас. Мне, как ты верно заметила, многое можно. Если ты конечно не сильно устала. Вообще-то сильно. Но предложение Гарри — такое классное и своевременное, что у Гермионы махом открылось второе дыхание. — Только, Гарри, я… — Не волнуйся. Я пойду просто так. Невидимка твоя. Если спросят зачем — найду ответ. Но не спросят. Ночные смены богаты на интересные случаи, и разбор происшествий с пылу с жару стажёрами крайне приветствуются. Гермиона вздохнула. Всё складывалось не так плохо, как накручивал разжиревший за последние дни пессимизм. Она даже отвратитель Забини для с собой прихватила зачем-то — это ли не знак свыше?

*****

Подниматься на башню сейчас было бы пыткой, да и не работала эта зараза, как надо — лишь забивала эфир мутными образами и всякой мразотой. На сегодня хватит одной только осени — едва едва перестала рыдать и позволила выйти. Рука скомкала пергамент, подбросила вверх. Яростная вспышка следом сделала своё разрушительное дело — то, что было письмом Забини, посыпалось на землю пепельным снегом. Затем Драко пнул корзину с бумагами, которые тут же поднялись в воздух и по нехитрому указу волшебника закружили подобно торнадо. Да, те письма Драко благополучно перевёл… на свою голову. Первыми внесли ясность счета, прошения, выписки, уведомления аудиторов и прочие следы очевидно теневой бухгалтерии. Спасибо, дорогое семейство. Услужило из прошлого — в очередной раз. Даты, инициалы и подписи указали на виновника — прадеда Октавиана. Ему было тогда около тридцати, Абраксас уже родился на свет, и в общем, всё можно было простить: золото — негласная религия Малфоев, и Драко не считал такой обман тяжким грехом. Даже обычным не считал, что уж тут говорить. Однако то, что обнаружилось в личном, произвело на него, куда как большее впечатление. Те письма выглядели особнячком на фоне гребаной кипы. Без специального порошка для заклятия перевода Драко оказался бессилен. На этом можно было бросить затею — он бы просто убедил себя, что это некая переписка с неким французским барыгой, не представляющая интереса. Однако сложно было не заметить обращение Vi, и мелькающее перед ним то и дело слово cher, значение которого Драко было известно. Что-то колотило внутри, когда он вертел туда сюда непонятную писанину. Стены помнят эту тайну, не так ли? Драко прокурил все лёгкие, размышляя о некогда доступных сокровищах мэнора, как например тот безумно дорогой порошок во всегда полной чаше в библиотеке, прежде чем придумал способ добраться до смысла иначе: он вспомнил, что три цветные призмы облекает слова в образы. И лучше бы, блядь, не вспоминал! Потому что они показали, о да. Хотел, чтобы предки явили любовь? Да блядский Салазар, ну знал же что, нужно бояться желаний! Драко мутило весь вечер и он еле уснул от подсмотренного романа предка… с мужчиной. Он не выдержал ванильную хуету и снёс призмы на очередном поцелуе. Ну кто пишет об этом? Помнишь мы с тобой валялись в постели, вдали от мирской суеты и предавались любви? Драко схаркнул на траву, как заправское быдло. Или ещё лучше: то были фантазии, описанные в красках с целью… На кончике палочки зажёгся огонь. Хватит шуток! Драко поклялся всё спалить к собачьим чертям! Он сложил дважды два, распознав школьный роман, перетёкший в тайные отношения, измену и вывод, что Октавиан в итоге выбрал семью. Если захочешь исправить. Тот маховик был не более чем отчаянием. Тщетной надеждой. Он не захотел! Драко нашёл ещё одно известное слово temps в последнем письме, вырезал конец и просмотрел — всё закончились упоминанием часов. Скорее всего прадед сложил его в бюро к остальным и покинул этот дом навсегда. Рука вытянулась в сторону бумажного смерча. Грейнжер будет лютовать, если узнает. Но хер, суки! В конце концов этих людей давно нет! — Инсендио! Рыжее пламя взвилось спиралью. Красиво. В мир сразу вернулись цвета. Драко вычистил весь пепел из пожухлой травы, уничтожил следы. Добрёл до колодца и улёгся на край. Нет, сегодня он уже не так сильно бесился. Вчера воротило и хотелось орать. Поблагодарил про себя магические небеса несколько раз: спасибо, что отправили Грейнджер по делам восвояси. Драко как раз удалось прожить стадию отрицания в комфортном режиме истерики без свидетелей. Сегодня же он просто принял всё так, как есть. Малфои в этом доме не были по-малфойски образцовыми — это константа. Драко снова подумал о Забини. Он ведь такой же. Что угодно может принять и сыграть, но тянет его к запретному — хоть расшибись. Быть может, родство душ, подкреплённое физической связью — эдакое сильнодействующее? Вместе взрослели, совершали открытия, шли в одном направлении, но не туда, куда велели порядки. Драко вздохнул. Определено сегодня понимание в нём укрепило позиции. И о содеянном он не жалел ни на йоту. Если даже Грейнджер узнает, простит. Потому что… — Оставьте память мёртвых в покое! Выкрикнул в прояснённое октябрьское небо — так символично разглядел в высоте тонкий клин перелётных птиц. Драко закрыл глаза. Образ Грейнджер с запечатанным в ампуле воспоминанием не помедлил явиться. Интересно, что она там делает? Ключ ищет к запертой памяти Даф? Иди ищи, пожалуй, по свету — как же. Если насильно вырвали, то могли наворотить бед. Обливиэйт — детская колыбельная по сравнению с тем, что ещё можно проделать с памятью человека. С памятью мёртвых всё гораздо-гораздо понятнее, разве что кроме… — Ааа! — бессвязный звук вырвался раньше, чем Драко осознал причину. Он распахнул глаза и резко сел, вернув вторую ногу на землю. — Блядь! — крикнул в колодец; эхо затараторило следом, спуская бранное слово в недра земли. — Память мёртвых, ну сука конечно! То звено-бесконечность на цепи призрака — это грёбаная память! Поразмыслив всего минуту над своими дальнейшими действиями, Драко сорвался с места и вбежал в дом — сразу в кухню, где можно было разжиться какой-нибудь стеклотарой. Выбрал склянку покрепче, накидал на неё побольше защитных, чтобы не треснула. Откровенно, в тот миг точных планов у него не было: просто ударило в голову желание немедленно навестить Руби и посмотреть на ту загадку снова своими глазами, а посуда — ну так, на всякий. Что-то знакомое показалось тогда в этом свечении. Оно циркулировало по пресловутой восьмёрке с бешеной скоростью — раскалённое, плотное, с выраженными волокнами, так похожими на спаянные нити воспоминаний. Потому что, это, мать её, и есть память. Насильно отобранная. Проигнорировав желание покурить, Драко сорвал фонарь у наружней двери и махнул через каменный борт, подхватив чёрную шерстяную мантию. Преодолев плотный слой заглушки и далее по мере приближения к камере, почувствовал в груди конкретный разгон. Подумал на секунду, что ему нужно бы взять с собой Грейнджер — хотя бы потому, что он молодец, придумал такую стройную версию, и пусть она бы это увидела в первых рядах. Банши завыла, едва завидев гостя у себя на пороге. — Ты красивая, Руби. Я скучал. Драко сказал это с лёгким поклоном. Она судя по всему осталась довольна — рожи страшной не корчила. Драко, конечно же, решил не медлить, подошёл сразу к тому месту, где торчало звено. — Салазар, да! — воскликнул он, вглядевшись в светящуюся «бесконечность». — Ты посмотри-ка, что у нас тут? И почему, скажите на милость, они с Грейнджер до сих не догадались, что самое простое и единственное, что соединяет призрачное и материальное — это воспоминание? Вроде живо в материальной голове, но само — призрак. А если прокляли да надели чёрный шипастый венец, чтобы всё высосать — то вот она, сила. Руби ткнулась фантомным носом в кончик палочки Драко, брякнула цепью. — Чточточтооооо, — протянула, приближаясь к лицу. Всё-таки показала сползающую кожу и выкатывающиеся глаза, чёрт бы побрал её! — Это моёооо? — Твоё, — твёрдо сказал Драко. Пустая банка звякнула о каменный пол. Наверно стоило взять три призмы и попробовать подсмотреть, что там — так сказать, приоткрыть дверь. Но Драко Малфой последнего времени слишком утомлён безысходностью, чтобы медлить с решениями. Сердце снова пальнуло в рёбрам, когда он сосредоточился на заклинаниях. Знали ли тогдашние ведьмы то, что сейчас знает каждый ребёнок? — А если убьёт?! Ударит так, что ляжешь мне в ноги навечно. Будешь моим женихом? Она захохотала запрокинув прозрачную белокурую голову. — Финита! Секвэрэ ми! Глаза раширились максимально, когда «бесконечность» покорно рассоединилась в пламенную ленту и, пусть не без усилий, но отправилась за кончиком палочки в стеклянный сосуд. Финита, блядь. Вот и всё. Свободная рука закупорила банку — на миг стало тихо. Но после, когда фантомная цепь начала растворяться, банши завопила так, что у Драко чуть не полопались перепонки. — Грязная, грязная, грязная!!! — Она заметалась из стены в стену, как облитая кислотой, ныряла в пол и за ним потолок, оставляя белый фантомный дымок, пока не замерла перед носом: — Крооооовь! И разорвалась в пыль. Призрачные останки прошили тело, как ледяной дождь. Если всё так просто, то почему, чёрт возьми, никто не освободил её раньше? Неужели Драко — первая живая душа, кто посетил её здесь? А как же Эридан? Драко сопоставил даты, когда изучал родословную: возлюбленный Магнус погиб раньше, чем умер его дядя. На целых двадцать пять лет. Пальцы ног и колени сковало морозом, но уже от воды, которая появилась на дне внезапно и неожиданно. Чёрт! Драко схватил «добычу» и молниеносно поднялся на закоченелые ноги, с трудом подобрав тяжеленную намокшую ткань. Дело — дрянь. Как почувствовал, выставил щит ровно в тот самый миг, когда подземелье сдивинулось от землетрясения. Хотел чтобы унылые дни разбавились приключеньками? Ахахаха — тысячу раз! Всего пара шагов отделяла Драко от выхода, когда тот обвалился, оставив узкий просвет. Воды было, уже по колено, а магический щит помутнел от нескончаемой каменной крошки. Если выставить палочку, чтобы пробить вход Бомбардой, его размажет обвал. В идеале тут нужна вторая волшебная палочка в комплекте с совершенной концентрацией, снизошедшее чудо или Грейнджер в напарники. Но сейчас у Драко был лишь он сам, со своим запрещёнными знаниями и желанием выжить. Он зажмурился: Грейнджер ослепнет в тех стрекозиных очках, если решит глянуть в колодец! И весь мир заполнился копотью.