Я (не) достаю до пола ногами

Мне четыре года. Мама за ручку ведёт меня в садик. Я упрямлюсь и тяну её назад, но она сильнее. Мама вообще сильнее всех в мире, поэтому так легко тащит выдирающегося меня по пыльной тротуарной дорожке. — Женя, прекрати упираться! — Ну ма-ам. — жалобно тяну я. — Я хочу спа-ать! — На тихом часу поспишь! Я не отступаю и, топнув ногой, останавливаюсь. Мама тормозит после меня и, обернувшись, строго смотрит, но не как папа или бабушка. У неё усталый вид и синее на щеке. Наверное, какая-то тень осыпалась с глаза. Я не обращаю на это внимание и дую губы. — Женя, мне пора на работу! Мне некогда с тобой пререкаться! Мама перехватывает меня за запястье и тащит дальше. Она сильно сжимает ладонь, до боли, и я перестаю сопротивляться. Послушно волочу рядом ноги. В группе старая воспиталка натянуто улыбается мне. Мама пихает меня в бок, чтобы я поздоровался. — Здрасьте. — бурчу я и плетусь к шкафчику, чтобы переобуть кроссовки на сандали. В садике скучно. Да, здесь больше игрушек и можно играть с другими детьми, но я бы лучше помогал бабушке поливать её огурцы и перцы! Скучная физкультура, ещё более скучные занятия. На улице становится повеселее. Пока почти все дети играют с машинками и всеми остальными уличными игрушками, я рисую мелком на асфальтной дорожке. Вот солнышко, вот цветочек, вот небо, вот трава. Вот мама с папой. Счастливые. Держат меня за обе руки. Я улыбаюсь и вспоминаю, как в прошлом году мы ходили в цирк на тигров. Только, папа куда-то ушел, накричав снова на маму. Мама говорит, что он устаёт, у него много работы. Я жмусь к ней и показываю на смешного клоуна, чтобы мама смеялась. Она смеётся. Пока я задумался, Даня выхватил у меня мелок и, показав язык, побежал. Я за ним. Воспитательница слишком занята каким-то журналом, чтобы накричать на нас. Даня быстрый, но я быстрее. Я догоняю его, выхватываю мелок и, споткнувшись обо что-то, лечу на тротуарную дорожку. Приземляюсь на ладони и колени. Мелочь разбивается на две части. Шипя от боли, но не плача, я поднимаюсь на ноги и, забрав уже два мелка, дохрамываю до своего рисунка. Нужно закончить. Стёсанные коленки и ладошки горят. Больно. Я не плачу, папа. Я мужик, а не тряпка с хуем, что бы не значило это слово. Когда настаёт время уходить, воспиталка осматривает меня и с ужасом прикрывает рот, как мама. — Женя, что это такое? — Я упал. Старуха хватает меня за стёсанную ладошку. Я втягиваю воздух через сжатые зубы. Получается такой звук, какой издают змеи. Я чуть ли не прыгаю от радости, что теперь умею делать змейку. Воспиталка ведёт меня к женщине в белом халате. Та поливает все мои ранки каким-то веществом. Оно шипит и ужасно щиплет. Я жмурюсь, делаю змейку и очень сильно стараюсь не заплакать. Я же мужик, папа, а не тряпка с хуем. Я же взрослый, а взрослые не плачут. Мама забирает меня самого последнего и сразу же зло смотрит на мой вид. — И что это такое? — она сурово указывает на мои колени и ладони. — Я упал. — честно признаюсь я, водя носком сандалии по полу. — Вы знаете, ваш Женя такой молодец! — радостно восклицает воспиталка. — Упал — а не плачет. Даже у медсестры не плакал, когда ему перекисью обрабатывали. Да, я такой! Я молодец, что не заплакал! Но мама никак не реагирует. Я всё равно расстроил её тем, что упал? Что я такой растяпа — споткнулся о невесть что и приземлился на все четыре конечности? Я не хочу, чтобы мама грустила. Я хочу, чтобы она улыбалась. Дома ждёт отец. Он нависает в квартире грозовой тучкой, комкает воздух так, что его невозможно проглотить. — Что с коленями? — строго спрашивает он и смотрит исподлобья. — Я побежал за мальчиком, который забрал у меня мелок, споткнулся и упал. — я запрыгиваю на стул. Полу всё ещё далеко до моих ног. — Ты ему навалял? — отец усиленно пережёвывает жаренную картошку. Я тоже хочу есть, но знаю, что не получу её, пока не покажу, что хороший сын. Но сегодня я снова плохой. — Нет. — Тряпка! — зло бросает отец. — Кого ты вырастила? Он кричит на маму. Мама снова расстраивается. Из-за меня. Потому что я вырос такой. Но мне ведь всего четыре! Я же ещё вырасту! — Он ещё ребёнок! — возражает мама. Тяжёлый отцовский кулак опускается на стол. — И что? Он должен уметь драться! Если вырастет пидором — сама разгребать будешь! Отец поднимается из-за стола и с грохотом ставит тарелку в раковину, где она раскалывается на две части. — Спать идёшь без ужина и прямо сейчас! — злится отец и хватает меня за руку. Завтра утром у меня будут такие же тени, как у мамы на лице. Но мне не больно. Я не плачу. Я же мужик! Отец толкает меня в спальню, чтобы не мешался. По шагам я слышу, как он возвращается на кухню. — Нет, Денис. Пожалуйста! — мама просит, а потом кричит. Я сначала прикладываю ухо к двери, но не могу долго это слушать. Переодеваюсь в пижаму. Ложусь в кровать и накрываюсь одеялом с головой. Засыпаю под мамины крики. *** Мне пять лет. Весна. Я гоняюсь по двору с соседскими мальчишками в резиновых сапогах. В них не страшно намочить одежду, когда шагаешь по ручью, запуская бумажные кораблики. Совсем недавно прошёл дождь. Его запах впитался в воздух, ощутимо делая его легче для усвоения лёгких. Я стараюсь делать глубокий вдох перед очередным прыжком, от которого в разные стороны летят десятки брызг. Я смеюсь. Мне нравится. Максим, кучерявый соседский мальчик, старше меня на год, пускает по ручью ещё один корабль. Мы сломя голову бежим за двумя «шхунами», пока вода несёт их по своему, только ей одной ведомому течению. Мы играем в пиратов. Я капитан шхуны. — Поднять паруса! — кричу я и запрыгиваю на металлические лазалки с облупившейся краской. Мы играем в футбол. В резиновых сапогах не очень удобно, но так одежда не испачкается и маме не придётся её стирать. Пахнет сиренью, цветущей у подъезда. Мама в окно зовёт меня ужинать. Все мы в детстве знали это правило — не заходить домой, иначе потом не выпустят. — Ну ма-ам, я ещё чуть-чуть! — прошу я. Но мама не хочет слушать и я уже перестаю быть капитаном шхуны и плетусь домой. Запах сирени манит. Я утыкаюсь носом в одну из гроздей и вдыхаю приятный аромат. Мама не любит сирень. Мама любит розы. Оставив свою дурацкую затею, я захожу в подъезд и пешком поднимаюсь до шестого этажа. Это становится не такой сложной задачей для пятилетнего мальчика, если лифт в доме стабильно ломается раз в месяц. Я захожу в квартиру. В нос бьёт запах уюта и домашних котлет. — Мой руки и садись за стол. — Хорошо. Я делаю так, как просит мама. Сажусь на любимый табурет. Я пока что не достаю до пола ногами, но ещё чуть-чуть, и точно достану! — А мы кораблики по ручью пускали. — Угу. — Я был одним из капитанов! — Угу. — А ещё в футбол играли! Представляешь, я забил два... — Женя, — шикнула мама, перебив меня. — Ешь молча! Я и так на работе устала, ужин приготовила. Ещё и твою болтовню слушать! Я опускаю голову и вожу вилкой по тарелке. Есть не хочется. Хочется обратно во двор, быть капитаном шхуны. — Женя, хватит размазывать еду по тарелке! Ешь, живо! — мама оборачивается, чтобы крикнуть на меня, и снова поворачивается к разделочной доске. — И без тебя проблем хватает... Я слушаюсь. Через силу впихиваю в себя пересоленную котлету и слипшиеся макароны. Хочу выплевать всё это на пол, но держусь, чтобы не расстраивать маму. Ей и без меня проблем хватает. А со мной, наверное, их целые горы. — Ну, вот, молодец! Поел и сразу хорошим стал! — мама одобрительно кивает, садится напротив и включает телевизор. Новости. Меня тошнит. Я запиваю блевотное месиво жутко сладким компотом из сухофруктов, от которого тошнит ещё больше. Хлопает входная дверь. Стакан чуть ли не выскальзывает из моих рук. Отец должен был вернуться позже. — Ира! Ирина! — кричит он пьяным голосом. — Почему не встречаешь мужа? Мама улыбается и быстрыми шажками бежит в прихожую. Я сжимаю руки и сверлю взглядом стол. Хочу под него спрятаться, чтобы никто меня не заметил. — Ужин где? — громыхает отец. — На столе, дорогой. — вежливо и тихо отвечает мама и вбегает в кухню. Тяжёлые шаги приближаются. Я хватаюсь обеими руками за стакан и прячу в нём лицо. Отец громко опускается на стул, где раньше сидела мама. От него несёт перегаром. В кухне сразу становится душно. — Ну, сын, рассказывай, что сегодня делал? — огромные лапищи берут нож и вилку, режут котлету. — В саду меня похвалили за чтение. — тихо отвечаю я и, кажется, сжимаюсь ещё сильнее. — Ты с кем-нибудь подрался? — Нет. Отец тут же хмурит брови и смотрит на меня, как смотрел на облезлую кошку в подъезде. После этого взгляда он её пнул. — Ты должен драться! — кусок котлеты отправляется в открытую пасть. — Что ты будешь делать, когда пойдешь в школу и тебя начнут задирать? — Но почему меня должны начать задирать? — я поднял взгляд на отца, непонимающе похлопал глазами. — Потому, что такого как ты невозможно не задирать. Я даже просто смотреть на тебя не могу! Мне хочется обосрать тебя и забить чем-нибудь тяжеленьким! Как же ты меня раздражаешь! Я не понимаю, что сделал не так. Почему опять досталось? Я же не плакал, не расстраивал маму. Мне нужно начать драться? Но зачем? Меня никто не обижает, у меня хорошие друзья. Воспиталка говорит, что драться плохо! — Денис, — мама говорит так, как обычно говорят те кто хочется подлизаться к воспиталке. — Может, отдадим его на борьбу? Она пододвигает к отцу стул и кладет руку ему на плечо. — А деньги на это ты где возьмёшь? — он скидывает её ладонь и, скорее всего случайно, толкает табурет. Мама чуть ли не падает с него. — Ты что, предлагаешь мне устроиться на ещё одну работу? Отец быстро звереет и стучит по столу. От удара стоявший рядом стакан с компотом подпрыгивает и несколько капель проливается. — Да блять! — он вскакивает и пинает стул. — Почему я не могу даже пожрать спокойно в этом доме? — мама жмурится и тянется закрыть уши. — Ирина, где моя водка? — Т-ты её вчера допил. Я соскакиваю с табуретки и спиной вжимаюсь в угол шкафа и стены рядом с дверью. Страшно. В голове стучит: «Бежать!» — Врёшь, шлюха! — мне кажется, что он нависает огромной грозовой тучей над всей квартирой. Ещё секунда — и из неё ударит молния. — Сама выпила, блядь? Сама? Отец хватает со стола тарелку с котлетой. Я закрываю голову руками. Хочу спрятаться. Слышатся звуки разбившейся посуды, удара и маминого вскрика. Зажмурившись, я ползу по стене и убегаю в подъезд. Кажется, на четвёртом этаже мой желудок не справляется и извергает все содержимое на лестничный пролёт. Легче не становится, а даже наоборот — только хуже. Я медленно спускаюсь по лестнице. Меня шатает из стороны в сторону. Перед глазами все идёт кругом, как после карусели «тошниловки» во дворе. Ноги резко ведут в сторону дыры между пролётами, но я хватаюсь за перила. Если бы их здесь не было — точно бы полетел! Но они крепкие, высокие и легко выдержат меня. Тело не слушается. Я прислоняюсь лбом к холодному металлу. Хочется прополоскать рот, умыться и пить. Жутко хочется пить. Сейчас я готов выхлебать даже ведро ужасного компота из сухофруктов. Но для этого нужно вернуться в квартиру. В квартире отец и плачущая мама. Опять из-за меня. Я не дерусь и отцу это не нравится. Но я не хочу драться. Не хочу. И возвращаться не хочу. В открытое подъездное окно врывается ветер, несущий запах дождя. Дождь! Он барабанит по железным подоконникам! Я смеюсь, но не хочу этого. Что со мной? Я хочу пить. Ноги еле двигаются, но я спускаюсь на первый этаж и выхожу на улицу. Вода тут же плещет мне в лицо. Я выхожу из-под козырька и открываю рот и глотаю тёплую воду. Лавочка мокрая, но я тоже не сухой, поэтому сажусь на неё и откидывают на спинку, уже с закрытым ртом. У нас на кухне открыто окно. Криков не слышно. Наверное, дождь заглушает их, превращает в сплошной шум. Я люблю дождь. Ногам становится холодно и только сейчас я замечаю, что выбежал в домашних тапках. Отец часто называет меня идиотом. Кажется, сейчас это слово полностью описывает меня. Вскоре мне становится совсем холодно. Отец уже должен был уснуть. Я поднимаюсь с лавочки и падаю вперёд. Сдираю ладони и одно колено. Перед глазами всё кружится, как после самого быстрого раскручивания на «тошниловке». Опираясь о лавочку, я осторожно поднимаюсь и стараюсь идти к подъезду. Но ноги снова подкашиваются и я врезаюсь в стену. Может, остаться здесь? Под козырьком не так уж и плохо... Я сажусь у двери. Уже не так холодно. Но я устал. Хочу спать. Засыпать нельзя, но сладкий сон сам закрывает мне глаза. — Соня... Посмотри... — человек говорит, как будто через воду. Как будто я снова задерживаю дыхание и ныряю под воду в ванне. А до меня пытаются докричаться, как мама тогда. — Это сын Березиных... Я чувствую, что опора выходит из-под моей спины. Кажется, меня куда-то несут. Я силюсь открыть глаза. Это папа! Папа! Он несёт меня домой! А там меня обнимает мама! Они кладут меня в постель. Мама наливает в ложку сладкий сироп и накрывает одеялом. Папа обнимает маму. Они жалеют меня. И любят. Сильно-сильно. Но я моргаю и все снова пропадает. Отец берёт маму за ворот футболки и отталкивает в стену. Мама бьётся головой и падает на пол. Мама! Мамочка! Мама, мне страшно! Открой глаза, пожалуйста. Меня не слышно. Я не могу докричаться до мамы. А отец уже наступает на меня. Он берет в руки подушку и... Перед глазами темно. Мама, помоги! Мама, мне страшно! Я не могу дышать... — Соня, у него поднимается температура... — Звони в скорую... *** Мне шесть лет. Июнь. Через месяц семь, а в сентябре в школу. Я не боюсь, даже радуюсь. Там у меня появятся новые друзья. Я буду учиться и проводить там половину дня. И не буду драться, как заставляет отец. Я сижу на кухне и ем любимую окрошку. Ноги ещё не достают до пола, но я не унываю. Соседка тётя Соня говорит, что я буду высоким из-за каких то Ген. Однажды я спросил у неё, причём здесь крокодилы. Она посмеялась и потрепала меня по волосам, как делала тогда, когда я жил у неё несколько недель с апреля по май, пока болел. Помимо кваса во рту ощущается едкий запах дыма. Он идёт из маминого рта и какой-то бумажной палочки, которую она взяла из небольшой, бело-синей картонной коробочки. Пока мама не видит, я осторожно притягиваю её к себе и читаю надпись. «Курение убивает!» Мама... Курит? Но зачем, если оно убивает? И запах противный, так кашлять хочется из-за него... Ауч! Я чувствую резкую боль в своём затылке. — Не смей их брать! — мама с криком выдёргивает у меня коробочку, а потом выставляет передо мной трясущуюся руку. — Даже не вздумай никогда курить! Видишь, что делают эти сраные сигареты?! — Я не... — Заткнись и ешь! «Для профилактики» мама отвешивает мне ещё один подзатыльник и, забрав со стола коробочку с сигаретами, возвращается на подоконник. Я хочу спросить, зачем она курит, если эти самые сигареты заставляют ее руки трястись, так ещё и убивают, но в голове всё ещё звенит, поэтому я не решаюсь. Раньше в квартире кисло пахло только водкой, которую каждый день пил папа, а теперь, когда он почти перестал появляться, здесь поселился горький запах сигарет, которые неделю назад начала курить мама. — Мам, можно я погуляю во дворе с друзьями? — У тебя два часа. — строго отвечает мама. Я соскакиваю со скрипучего табурета и бегу в прихожую обуваться. Во дворе пацаны столпились вокруг столика, за которым обычно подростки играют в «дурака». Дедушка учил меня, и я даже выигрывал у него пару раз, но нас, мелких, никогда не берут. Я подхожу к ребятам и выглядываю из-за их спин. На столе стоит спичечный коробок. — А чего вы тут стоите? — на ухо шепчу я Максу. — Вова поймал светляка. — Зачем? — Не знаю. Сам спрашивай. Быть избитым мне не хотелось, поэтому спрашивать у задравшего нос и гордо красовавшегося перед всей компанией Вовы я не стал. Только обвёл взглядом всех собравшихся. Андрюха с Тохой стоят по бокам от Вовы и злобно зыркают на всех — обычное из состояние. Виталик обиженно хлюпает носом. Он старше меня на год, но ведёт себя, как четырёхлетка: постоянно ноет из-за всего. Вова и компания постоянно задирали его из-за очень низкого роста и хлипкого телосложения. Не знаю, насколько это правда, но Макс однажды видел, как при сильном ветре Виталика снесло на несколько метров. — А чё он опять ноет? — Попросил отпустить насекомое и пару раз получил между глаз. — Да покажи ты уже светлячка! — выкрикнул кто-то из столпившихся. — А давайте так — играем в прятки. Кого находят самым последним — тому я показываю светляка! — Вова хитро щурится, его «охрана» одобрительно улюлюкает. Все соглашаются. У нас фора в тридцать счётов, чтобы спрятаться, а потом нас пойдут искать Тоха, Андрюха и Вова. Я, как обычно, бегу за наш дом, где растёт много деревьев, и прячусь там. Я не хочу выиграть, чтобы посмотреть на светлячка. Я уже видел их в деревне. Ночью дедушка водил меня на поле и показал целую тучу этих насекомых. А мама потом долго ругалась на нас за это. Но быть пойманным самым первым тоже не очень хочется. Я забираюсь в самую гущу листьев, сажусь на колени в зелёную траву, которая мне по пояс, и наблюдаю. Вскоре мимо меня проносится Андрей, а через несколько секунд он тащит за собой Виталика. Его всегда находят самым первым. Ещё через какое-то время Вова проводит мимо Кирилла. Тот явно расстроен тем, что его нашли. Он интересовался всякими насекомыми и, я уверен, очень хотел посмотреть на светляка. Эх, побывал бы он как-нибудь у моих бабушки и дедушки... За спиной раздаётся шорох. Я думаю, что меня нашли, но, обернувшись, виду крадущегося ко мне Егора. — Жек, ты? — спрашивает он шёпотом. — Ага. — в такой же манере отвечаю я. — Можно я тут с тобой спрячусь? — Можно, но только сиди тихо и не болтай. Егор младше меня на несколько месяцев и с самого прихода в дворовую компанию прибился ко мне. Макс часто говорит, что он использует какие-то мои фразы и фишки, особенно, когда меня нет. Не знаю, что этот ребёнок нашёл во мне. Лучше бы прибился к Вове, или к тому же Максу — пользы было бы больше. — Жек, — тихо зовёт Егор. Я не оборачиваюсь. — Же-ка. — он легко касается моего плеча. — Женя! — я чувствую толчок в спину и оборачиваюсь. — Что? — Это не твои родители? Егор указывает за спину. До уха доносятся знакомые споры. Он прав — это они. Я передвигаюсь ближе к тому месту и стараюсь прислушаться. — Ты не можешь уйти сейчас, когда у нас растёт сын! Ему в сентябре в школу! — Я предлагал тебе сделать аборт! Ты мне что сказала? «Не волнуйся, мы справимся». Вот и справлялся теперь сама! Отец разворачивается, но мама хватает его за плечо. Он скидывает с себя руку и толкает её. — И вообще, откуда мне знать — может, это не мой сын? Может, ты залетела от кого-то другого? — Как ты можешь такое говорить? Я люблю только тебя, Денис! — А я тебя нет, и это только твои проблемы! Не волнуйся, вещи я уже забрал. — Нет! Подожди! — Ир, иди на хуй! Отец уходит. Он уходит. Мама садится на колени и плачет в ладони. Я поднимаюсь и выхожу из кустов. Хочу её обнять, успокоить, спросить, почему он ушёл. Он ушёл навсегда или вернётся? Он не вернётся. Я почему-то знаю это. Почему я не двигаюсь? Почему не могу подойти к маме? Я тупо стою, выйдя из убежища и, конечно, я получаю хлопок по плечу со словами «ты пойман». Я не вижу — кто ведёт меня обратно во двор, да и плевать мне на всё: на Вову, на светлячка, на отца и плачущую маму... Я выдираюсь из-под руки ведущего и бегу. Куда — тоже плевать. Лишь бы подальше. Но, куда бы я не бежал, я везде слышу мамины всхлипы, или это уже мои? Я забегаю в арку другого дома и сажусь на корточки у стенки. Лицом утыкаюсь в коленки. Папа ушёл. Почему он ушёл? Это из-за меня? Я был плохим сыном? Почему он сказал, что мама родила меня от другого? Я настолько его расстраивал. А теперь мама плачет из-за этого — из-за того, что я был плохим сыном и папа из-за этого ушёл. Он ушёл и всё. Навсегда. Я не могу нормально вдохнуть. Я захлёбываюсь, как было тогда, когда я резко погрузился в ванну, забыв набрать воздух. Мама тогда сказала бабушке, что я мог умереть. Кажется, сейчас может случиться то же самое. Я сижу в арке до самого вечера. Здесь никто не ходит, поэтому я никому не мешаю. Где мама? Она вернулась домой? Или так и сидит там, на траве? Возвращаться в квартиру страшно, но я поднимаюсь и иду к подъезду. Я взрослый и сильный, я не должен был плакать. Я должен был подойти к маме и успокоить её, но я просто убежал, как трус! Хотя бы сейчас я буду мужиком! В квартире тихо. Свет нигде не горит. Я медленно пробираюсь через прихожую и, не разуваясь, прохожу дальше. Здесь что-то изменилось, если не считать образовавшуюся пустоту от ухода отца. Что-то ещё... Я чувствую, как в животе что-то сжимается... Где мама? Я бегло заглядываю в каждую комнату. Её нигде не было. Подойдя к двери в ванную, я тихонько стучу. — Мама? Ты здесь? Мама? Ответа нет. Но это единственное место, где она могла быть. Не осталась же она на улице! Я дёргаю за ручку — дверь не открывается. Закрыто. — Мам, открой дверь. Мам, ты слышишь? Тихо. Я начинаю часто дышать и сильнее стучать в дверь. Мне кажется, что с ней что-то случилось. Я иду на кухню за отвёрткой. Мама с папой говорили, что нельзя так делать, но вдруг маме стало плохо, а она закрылась. Отвёртка легко поворачивает замок и дверь открывается. Я распахиваю её и падаю на колени перед лежавшей на полу мамой. — Мама? Мамочка? Что с тобой? Мама? — я трясу её за плечи. Она не реагирует. Рядом лежит белая баночка из-под таблеток. Пустая. Мам, что ты сделала? Что мне делать, мам? Ты ведь самая сильная в этом мире, пожалуйста, скажи, что делать? Как помочь? Надо позвать на помощь... Тётя Соня! Я бегу на третий этаж и нажимаю на звонок. Сонная женщина открывает мне дверь. — Женя? Что случилось? — Мама... Она там! Быстрее! Я хватаю её за руку и тяну наверх. Тётя Соня бежит за мной. В ванной она так же падает перед мамой. — Оля! — она хлопает её по щекам. Реакции нет. Я стою в дверях и плачу. Я снова плачу, хотя не должен этого делать. Из-за этого ушёл папа, из-за этого мама не отвечает. Из-за меня. Из-за того, что я тряпка с хуем, а не мужик. — Женя, иди в комнату! Тётя Соня достаёт из халата телефон и что-то в нём набирает. — Алло, скорая? Тут женщина без сознания. Скорая... Это врачи! — Тёть Сонь, что с мамой? — Женя, иди в свою комнату! Не мешай мне! Я мешаю... Становится душно. Я будто снова наглотался воды и медленно опускаюсь на дно ванны. Ноги сами уносят меня в комнату, руки сами закрывают дверь. Я сползаю по стене и прячу голову в коленях. Это всё из-за меня, да? Отец начал пить, мама курит. Всё из-за того, что я плохой сын. Если бы я был хорошим — папа бы не ушёл, а мама не лежала бы сейчас в ванной и тётя Соня не вызывала бы ей скорую. Всё из-за меня... *** Мне семь лет. Только сегодня исполнилось! В этот день у нас всегда было правило: я имею право гулять допоздна и мама с папой не будут ругать меня. Отец уже точно не будет меня ругать, так как он просто не узнает, если я приду домой позже установленного времени. А мама... Мама курит на кухне, пока я завтракаю, сидя на любимой табуретке и всё ещё не достаю ногами до пола. Но скоро всё изменится! Я уже взрослый, скоро вытянусь и буду доставать даже до верхних полок на кухне! Так говорил дедушка. Он в это верит, а значит, верю и я! Раздаётся дверной звонок. Я поднимаю глаза на маму и, не заметив каких-либо движений, бегу к двери. — Кто? — я ещё не достаю до дверного глазка, поэтому всегда спрашиваю, прежде чем открыть дверь. — Свои. — откликается знакомый улыбающийся голос. Я поворачиваю замок. Дверь распахивается, на пороге стоит тётя Соня. — Привет, именинник! — она обнимает меня и взъерошивает волосы. От этого по спине бегут мурашки и я жмурюсь от удовольствия. — Это тебе. Я не сразу замечаю, что тётя Соня протягивает мне купюру. Целых сто рублей! — Не потрать на всякие глупости. Мама на кухне? Я киваю и убираю деньги в карман домашних шорт. Тётя Соня проходит и обнимает маму. Посмотрев немного на них, я иду в свою комнату и переодеваюсь, чтобы выйти гулять. Раньше мама говорила, что в день рождения одежда должна быть праздничной. Сегодня мне не сказали ничего и я рад, что не придётся «красиво» наряжаться, а можно просто одеться в удобные шорты, футболку и кроссовки. Уже одетым, я вышел из комнаты и очень тихо, чтобы не раздражать маму (в последнее время она очень злится, когда я создаю шум), вышел в коридор. Тётя Соня что-то говорила маме. Я честно стараюсь не подслушивать, но любопытство меня пересиливает и я незаметно подхожу ближе. — Ты хоть сына поздравила? — это тётя Соня. Её голос недоволен, но я не понимаю — почему? Мама поздравила меня ещё утром. — Да. — отвечает мама. Я подхожу ещё ближе и прижимаюсь щекой к стене. Мама в последнее время очень устаёт. Особенно после больницы. Я помню, как год назад смотрел в её глаза красивого синего цвета (не то что мои — обычные, карие, как у отца). Пусть они и не казались тёплыми, но тогда в них сияли маленькие яркие звёздочки, совсем как на небе. Сейчас же от них сквозит холодом, как зимой. Мамин голос как будто потерял всю свою яркость и стал бесцветным, серым. — Как ты после всего? — Выживаю на сигаретах. — А Женя как? — мама не ответила и тётя Соня продолжила через несколько секунд. — Я, если честно, не понимаю, как ты на это решилась, когда у тебя на улице бегал маленький ребёнок. — Да что ты понимаешь? — раздаётся грохот. Я дёргаюсь, подскакиваю на месте и шагаю назад. — Я из-за него всю свою красоту потеряла! От меня Денис из-за него ушёл! Лучше бы я его вообще не рожала! Сделала бы аборт и жила нормально, как девушка, а не как мать одиночка! Ненавижу его! Когда мама начинает кричать, её голос вполне передаёт все её эмоции и чувства. Сейчас он сквозит ненавистью. Ко мне. Я отшатываюсь назад. Не хочу больше слушать. Отец ушёл из-за меня. Я мешаю жить маме. Это моя вина. Лучше бы я не рождался. Я не замечаю, как выбегаю из квартиры, несусь по этажам на улицу, дальше — в парк. Бегу дальше и останавливаюсь только тогда, когда вижу незнакомые мне здания. Я стою на какой-то улице. Мимо проезжают машины и бегут куда-то совсем незнакомые люди. Машинально отшатнувшись, я упираюсь спиной в стену здания. Где я? Как я сюда попал? Я... Нет... Куда мне бежать? Куда идти? Нужно подойти к кому-нибудь и спросить дорогу домой. Почему стало так жарко? Почему машины гудят так громко? Я дышу быстро... Я не могу дышать... — Мальчик, всё в порядке? — я слышу, будто через толщу воды. Кто-то касается меня. Я одёргиваю руку и отшатываюсь от него. Что это? Это чудовище? «Чудовищ не существует, идиота кусок!» — слова отца раздаются эхом в голове. Я трясу головой и зажмуриваюсь. Солнце светит слишком ярко. В ушах гудит. Мне страшно. Что происходит? — Мальчик, ты в порядке? — ещё раз спрашивает голос. Я силюсь поднять взгляд. Передо мной тёмный силуэт. С каждой секундой он всё больше размывается, но тут я вижу огромную пасть. Это чудовище! Отец врал! Я срываюсь с места. Главное — бежать! И всё равно — куда. Хоть на дорогу. Машины не так страшны, как зубы огромного чудища. Здания, люди, машины... Всё мелькает перед глазами яркими пятнами. Мгновение — и они исчезают. Становится так темно, что я начинаю думать о потухшем солнце. Но вот мои глаза привыкают к темноте и я понимаю, что забежал в какую-то тёмную подворотню. И свет здесь есть, пусть его и немного. Я останавливаюсь и приваливаюсь спиной к холодной стене. Согнувшись в три погибели и уперевшись руками в колени, стараюсь отдышаться. Горло ужасно болит от быстрого бега, но оно скоро пройдёт. Так всегда бывает, когда мы с пацанами играем в догонялки во дворе, а потом, уставшие, падаем в траву. Но здесь нет травы, а падать на грязный асфальт я не хочу, поэтому приходится подпирать стену какой-то подворотни. Сердце в груди бешено колотиться, и уже не от бега. «Лучше бы я его вообще не рожала»... Мама... Она правда сделала это из-за меня. Я плохой! Я всегда был плохим! Мама знала об этом, иначе не говорила бы такое, правда? Правда ведь? Тяжёлые вздохи обретают звук и становятся громкими всхлипами. Я сползаю по стене и всё-таки сажусь на грязный асфальт. Маме опять придётся разочароваться во мне, закидывая в стиральную машину уже испачканную одежду. Опять. Опять... Папа ушёл из-за меня. Всё из-за меня! Я вцепляюсь пальцами в волосы и оттягиваю до острой боли. Кажется, голова начинает ныть не только из-за этого. Надо же, как смешно получается — голова ноет и я ною. Реву, сидя в подворотне на грязном асфальте. Звуки окружающего мира как-то резко затихают. Я ничего не слышу и не вижу. Может, нужно от жмурить глаза и посмотреть сколько я так сижу. Наверное, уже давно, так как больше не плачу. Через силу я поднимаю веки и встречаюсь с почти кромешной темнотой. Уже вечер. Улица всё ещё шумит, но уже не так громко. Вряд ли мама меня искала. Я ведь ей не нужен. А когда дети не нужны матерям, они их не ищут. И что мне теперь делать? Я могу уехать к бабушке с дедушкой, но тогда мне нужно вернуться за вещами, или... Когда они увидят меня, то обязательно спросят, что случилось. Я же не могу рассказать им, что подслушал мамин разговор. Они скажут, что это не вежливо и не захотят больше слушать. Они тоже выгонят меня. Тогда я буду путешествовать сам! Да! Я буду бродячим музыкантом, или художником, или просто бродячим путешественником! Буду ездить в разные страны вместе с незнакомыми водителями. Для того, чтобы начать своё путешествие, мне нужны мои вещи. Но как я заберу их, если дома мама? Можно было бы купить новые, но хватит ли моих ста рублей на это? Вряд ли. Может, проникнуть в квартиру, пока её не будет дома? Или сейчас ночью, пока она будет спать? Да, точно! Если сделать это сейчас, то мама не увидит меня и не разозлиться. А после моего ухода она вообще перестанет злиться и плакать. Я выхожу из подворотни и оглядываюсь. Небо уже тёмное. Яркий фонарь освещает небольшой кусок улицы. Здания незнакомы. Где мой дом? Откуда я пришёл? Как искать дорогу обратно? Люди уже не ходят, машины не проезжают. Мама, мамочка, мне страшно. Что мне делать? «Хватит ныть!» — голос отца раздаётся совсем рядом. Я отскакиваю, оглядываюсь. Его нет. Здесь никого нет. Я один. Прости, пап, не ныть не получается. Я обнимаю плечи, отхожу к стене дома и шмыгаю носом. Я хочу домой. Хочу к маме, но... Мама... Это всё из-за меня. Я плохой! Плохой! Из зажмуренных глаз всё-таки катятся противные слёзы. Кажется, ноги перестают держать. Я уже готовлюсь упасть, но вдруг слышу: — Женя! — знакомый мужской голос. Не отца, нет. Не могу вспомнить. Открываю глаза и поворачиваюсь на звук. Ко мне кто-то бежит. Фонарь не освещает его и я не могу рассмотреть лицо. Но на чудовище он не похож. Больше на дядю Пашу — мужа тёти Сони. Да! Это он! Когда он подбегает ко мне, я могу разглядеть его, увидеть обеспокоенные глаза. — Ты живой? Ледяные руки щупают мои плечи. Становится холодно. Кажется, я только сейчас понимаю, что температура на улице опустилась. — Д-да. — зубы стучат, говорить сложно. Дядя Паша снимает с себя кофту на молнии и накидывает мне на плечи. — Давай я отведу тебя к маме. Он уже взял меня за руку потянул в сторону, но я упёрся ногами в асфальт. — Я не хочу к ней, — пробурчал я, выдёргивая ладонь. Я помню, что сказала мама. Помню, и больше не хочу её расстраивать. — Я хочу к бабушке и дедушке! — Жень, твоя мама очень волновалась за тебя. И сейчас волнуется. Пожалуйста, пойдём домой. — Она меня ненавидит! Не-на-ви-дит! — я кричал. Слёзы с утроенной силой полились по щекам. — С чего ты это взял? — дядя Паша тоже начинал раздражаться. — Она сама сказала. — уже тише проговорил я, вытирая мокрые, солёные и ужасно холодные щёки рукавами чужой кофты. Они тоже пахнут сигаретами. Противный запах, горький. Никогда не буду курить! Дядя Паша устало вздыхает и трёт глаза пальцами. Я и его расстроил. — Давай мы сейчас пойдём к тебе домой и со всем разберёмся? Хорошо? Нет. Я не хочу домой. Я хочу к бабушке и дедушке. Но, чтобы поехать к ним, мне нужно вернуться за вещами. Только из-за этого я киваю и сам иду в сторону, куда меня хотел потянуть дядя Паша. Дома очень тепло. Даже ручка двери, по сравнению с моими руками, кажется горячей. Я сбрасываю кроссовки с ног, но проходить никуда не спешу. Пока мы шли, дядя Паша сказал, что мама просто пошутила. Почему я тогда ни разу не слышал ни от Макса, ни от Егора, что их родители так шутили? Это глупо! — Ну, чего замер? Иди! — дядя Паша подтолкнул меня вперёд. Видимо, его голос услышали, потому что в прихожую тут же выбежали зарёванные мама и тётя Соня. Они кинулись обнимать и целовать меня. Не не было приятно, как было раньше, когда меня целовали мама, бабушка и дедушка. Мне было противно. Взрослые решили, что «со всем разберутся» завтра, потому что сейчас я устал. Но я не устал и не хотел спать. Я ждал, когда заснут они, чтобы сбежать. Для этого мне пришлось лечь в кровать и закрыть глаза. Больше открыть их не получалось. — У меня в центре осталась тёткина квартира. — донеслось снова будто из-под толщи воды. Я не мог различить, кому принадлежит голос.— Я хотела продать, но, раз подвернудся такой случай... — что-то тихо звякнуло. — Переедете туда, начнёте новую жизнь. Там школа рядом, и ребят много. Жене будет, с кем общаться. — Он не захочет. — этот голос похож на мамин. — А ты не спрашивай. *** — И это всё? — не перебивавшая меня Яна с интересом оторвалась от клацанья по клавишам и уставилась во все глаза. — Ну, дальше были мои истерики, а потом я познакомился с тобой и понял, что здесь не так уж и херово. — скрестив ноги, я черканул карандашом по бумаге, добавляя тень. — Ксати, а зачем ты всё это записываешь? — Ну как? — спросила подруга так, будто я ей сказал, что земля имеет форму куба или пирамиды. — Когда ты станешь известным художником — у тебя будет своя печальная история, за которую тебя будут ещё больше покупать. — Я тебе уже говорил, что рисую (пишу) не ради денег. — последние штрихи. Осталось подправить крышку ноутбука. — Они будут приятным дополнением к твоему любимому делу! — выкрутилась Яна. Усмехнувшись, я отложил почти сточенный карандаш и повернул к ней блокнот. Обожаю показывать Яне свои рисунки! У неё так красиво начинают блестеть глаза. — Ну как? — Же-ек... — шокированно протянула она, откладывая ноутбук и забирая у меня блокнот. — Ты просто волшебник! Яна всегда преувеличивает. А моя маман преуменьшает мои способности. С таким контрастом легко учишься трезво оценивать всё, что можешь. Да и Янку всё равно не переубедить, поэтому я сторю смущённое лицо и тихо бормочу «Спасибо», исподтишка наблюдая, как подруга с восторгом рассматривает свою нарисованную копию. — Ты станешь великим художником. Вряд ли. — Давай не будем загадывать, хорошо?