"Чуя будет стараться ради меня. Разве не чудесно?"
30 июня 2022 г., 21:30
Страх пришёл из сна, который не запомнился, и стиснул горло, словно мокрый и плотный шарф. Был ли он рудиментом экзистенциальной тоски или предостерегающим посланием от высшего я, Дазай не знал. Проснувшись несколько секунд назад, Осаму смотрел широко раскрытыми глазами на потолок, ощущая тихую ненависть к своему подсознанию.
Чтобы отвлечься, Дазай сфокусировался на сигналах окружающего мира. Выцветшие обои успокаивали глаза. Наушник держался в ухе только наполовину, и это раздражало, но поднять руку и дотянуться до него, чтобы исправить положение, было лень. Бурлящие энергией звуки города за окном указывали на то, что день уже в самом разгаре. За стеной был неразборчиво слышен спокойный голос Акутагавы, который внезапно прервался громким смехом Чуи, и тогда разум Дазая полоснуло одиночеством.
Скривившись от приложенного усилия, Дазай сел на кровать и осмотрел обстановку. Комната выглядела значительно аккуратнее, чем она была перед тем, как Осаму ушёл спать.
«Интересно, кто моя горничная — Ацуши или Чуя», — подумал Дазай. Он спустил ноги на пол, чтобы подняться и выпить воды, но характерный стук в дверь — три сильных удара и три слабых, чередующиеся друг с другом — заставил его замереть.
— Фёдор, мой ненаглядный друг, — хрипловатым ото сна голосом позвал Дазай. — Заходи.
— Доброе утро, я полагаю? — Достоевский прикрыл за собой дверь и незаметно окинул комнату взглядом.
— Когда от тебя с самого утра что-то хотят, утро не может считаться добрым, — Дазай подобрал ноги обратно под себя и зевнул. — Я слышал хорей.
— Верно, — Достоевский переставил стул из-под письменного стола поближе к кровати Дазая и опустился на него. — Осаму, давай поменяемся соседями.
Дазай не смог сдержать ухмылки.
— Я догадываюсь, что это не из-за Сигмы.
— Хочешь знать, что разбудило меня ранним утром воскресенья? — обычно спокойный голос Достоевского окрасился холодным, словно сталь, негодованием. — Громкие вопли моего неадекватного соседа о том, что его обогнали в рейтинге какой-то игрушки на целую кучу очков за одну единственную ночь. Мне не было смешно, Дазай, — мрачно добавил Достоевский, увидев, как развеселила эта новость Осаму.
— Ну что ты, это очень забавно, — возразил Дазай, вспоминая свой вчерашний восторг и вопли Накахары. — Если б ты попробовал поиграть в эту ерунду, ты бы понял Гоголя.
— Есть много более цивилизованных способов выражать своё недовольство, чем вопить в четырёх стенах, — Достоевский сцепил руки в замок. — Например, уехать в Ямаситу и покричать там.
— Но ведь там тоже гуляют люди в воскресное утро, — возмутился Дазай. — Что за эгоистические замашки, Достоевский?
— Главная разница в том, — сверкнул глазами Фёдор, — что там гуляют люди, которые уже проснулись.
— Ну, да, здесь мне возразить нечего, — капитулировал Дазай.
Достоевский победно улыбнулся.
— Не вышел из тебя адвокат, Осаму.
— Как из тебя переговорщик, — пренебрежительно заметил Дазай. Он лёг поперёк кровати на спину, закинул вытянутые ноги на стену и посмотрел на Фёдора снизу вверх. — Предлагаешь обмен, а сам рекламируешь свой товар исключительно с негативной стороны.
— Твоя правда, — Достоевский не стал спорить. — Собственно, это далеко не основной предлог моего визита. Я пришёл посоветоваться.
— Так-так, — в глазах Осаму показался огонёк заинтересованности. — В чём дело?
— Я хочу, — Фёдор загадочно улыбнулся, — избавиться от своего научного руководителя.
На секунду Дазай подумал, что ему послышалось, но тёмные глаза Достоевского выражали крайнюю решительность.
— С этим вопросом тебе лучше к Чуе, — Дазай стал постукивать ногой о стену. Он знал, что с обратной стороны слышно, когда он это делает, и что Накахару это бесит. — У него опыт есть.
— Я уже придумал план, — продолжил Фёдор. — И в нём задействован ты.
— Внимательно слушаю, — Дазаю на самом деле стало интересно.
— Для этого мне нужно, чтобы ты поехал со мной в Киото на конференцию, — предупредил Фёдор, — в качестве компаньона, так сказать.
— Разочарую тебя, — в соседней комнате наконец ударили по стене в ответ, и Дазай довольно закрыл глаза. — Я еду в Киото в качестве выступающего.
Наступила очередь Достоевского удивляться.
— Однако. Не думал, что тебя интересуют такие вещи.
Поднявшись со стула, Фёдор бросил задумчивый взгляд на стену.
— Может, правда попросить твоего маленького друга из соседней комнаты?
— Увы, но он тоже выступает, — отрезал Дазай.
— Какая жалость, — вздохнул Достоевский. — Ну, по крайней мере, скучно точно не будет. Идёшь сегодня к Шибусаве?
Предложи Достоевский это ещё вчера, Дазай бы на сто процентов ответил «я пас». Однако сегодня настроение было совсем другим.
Через полминуты после того, как Достоевский покинул комнату, дверь открылась снова.
— Ура, Куникида вернулся! — воскликнул Дазай, продолжая лежать на кровати с ногами на стене. — Как оно прошло?
Куникида положил дорожную сумку на пол и поправил очки.
— Двоякие впечатления, — признался он. — Программа на высоком уровне, еда приемлемая, а вот расписание не соответствует действительности. Ни одно мероприятие не началось без задержки, даже подъём начали на одну минуту двадцать три секунды позже, чем заявлено в буклете.
— Какой ужас, — посочувствовал Дазай.
Куникида обвёл взглядом своё жилище, и на его лице отразилась смесь замешательства и негодования.
— Дазай, что здесь произошло?
— Ты о чём?
Куникида раздражённо вздохнул.
— Твоя кружка стоит на столе, а не на тумбочке у кровати и даже не на полу. Батончики не в тайнике, хотя ты, судя по всему, проснулся минут десять назад. Твой плед что делает на моей кровати? И коробка Ацуши. Он всегда ставит её вперёд той стороной, где наклейка с тигром, а сейчас она стоит наоборот.
Повисла короткая пауза. «Всё-таки Чуя», — понял Дазай.
— Ты робот, да, Куникида? — изумлённо произнёс он вслух.
— Признавайся, гад, — Куникида впадал в ярость, — кого ещё ты путём шантажа и азартных игр заполучил в уборщики?
— Что за грязные инсинуации, — возмутился Дазай.
— Я не потерплю, чтобы в нашем убежище хозяйничали посторонние люди, — отрезал Куникида. — Так что освобождай своего заложника, кем бы он ни был. И иди ставь воду. Три часа дня, давно пора обедать, а ты кровать мнёшь.
Дазай вздохнул и медленно поднялся. Комната оживлялась. И он бы покривил душой, если б сказал, что ему это не нравилось.
***
Приближаясь с кастрюлей к кухне, Дазай замер в удивлении. На фоне звуков Йокогамы, прорывающихся в приоткрытое окно, и всплесков воды, падающей на алюминиевую посуду, выделялась особая мелодия. «Lover, I feel your sorrow», — напевал под нос Чуя Накахара, чтобы скрасить время за мытьём посуды, — «pouring out of your skin, and I don’t wanna be alone…» — Чуя! — крикнул Осаму. Чуя подпрыгнул от неожиданности, и тарелка в его руке громко ударилась о раковину. — Дазай, — зашипел он, рассматривая тарелку на наличие трещин, — я прибью тебя когда-нибудь. — Ты испортил мою колыбельную, — заявил Дазай, обнимая кастрюлю. Чуя бросил на Дазая полный сомнений взгляд. — Вот как? — он вернулся к посуде. — Тогда убери с лица эту довольную физиономию, иначе противоречивые сигналы получаются. Дазай взглянул на запястья Чуи. Увидев, что сплетённого вчера браслета не было ни на одном из них, Осаму быстро подтянул правый рукав толстовки, чтобы скрыть в нём надетое украшение. — А почему ты в шляпе? — задумчиво спросил он. — Твоя шляпная болезнь прогрессирует и теперь ты их носишь даже в помещении? — Я иду на выход, — Чуя убрал одну тарелку в сторону и принялся за следующую. — У меня работа. — Советую снова бросить курить, — Дазай поставил кастрюлю на плиту и включил конфорку, — тогда деньги будут водиться дольше. — А если не угощать сигаретами всяких обалдуев, то дольше будут водиться сигареты, — парировал Чуя, выключая воду. Он посмотрел на плиту и, словно только сейчас заметив, что Дазай пришёл на кухню с кастрюлей, с удивлением повернулся к Осаму. — Ты готовишь? — Флешбэки, Чуя? — хмыкнул Дазай. — Я помню, как в ночь посвящения в первокурсники тебе приспичило приготовить самый твёрдый тофу в мире. — И ведь с помощью соевого соуса он оказался съедобным, — напомнил Дазай. — И это хуже всего, — подытожил Чуя. — А ещё я помню, как ты однажды пытался подогреть молоко на плите прямо в кружке, поставив огонь на максимум. — Мне некогда было ждать, — Дазай смущённо почесал затылок. — У кружки отвалилось дно. — Побочный ущерб. — Молоко ты так и не попил. — Зато превратил кулинарный опыт в эксперимент. Кстати, знаешь, у меня сегодня появилась новая мечта, — глаза Дазая заблестели. — Я хочу устроить бой домохозяек между тобой и Куникидой. Чуя громко вздохнул. — Так и знал, что надо было оставить тебя дрыхнуть как на помойке, — взяв чистую посуду, он направился к двери, но в проёме остановился, словно что-то вспомнив, и повернулся к Дазаю. — Как ты? — Я? — удивился Дазай. — Всё чудненько. Я выспался, Куникида доверил мне важное задание, а вечером у меня кружок по рисованию. — И дождевым червям порой нужно выползать на свет, — сделал вывод Накахара. — Между прочим, Чуя, — капризным голосом произнёс Дазай, — ты не дослушал вчера историю. Если ты хотел, чтобы тебе просто почитали на ночь, мог бы так и сказать. — Это случайность, — вспыхнул Чуя. — Сбитый режим. — А что если объединить мой ангельский голос рассказчика и твой голос мойщика посуды, — Дазай задумчиво прижал указательный палец к подбородку, — как думаешь, мы сможем покорить караоке? — Зачем нам караоке, — ухмыльнулся сразу успокоившийся Чуя, — когда можно прямо в оперу. — Ах, искусство. Лучший обезбол для души, — Дазай увидел, что Чуя разворачивается обратно, и быстро добавил: — Ты же в «Ящеры»? Я приду сегодня после Шибусавы за рамкой для рисунка. — Приходи перед закрытием, — уходя, попросил Чуя. — Это самое скучное время.***
Мастерская Тацухико Шибусавы состояла из двух помещений. Первым была небольшая проходная комнатка, предназначенная для отдыха и чаепития. Посередине стоял круглый стол белого цвета, всегда поддерживаемый в идеальной чистоте. На нём покоилась круглая ваза с конфетами и песочным печеньем. В одном из углов стояла плита с керамическим чайником. Вдоль стены протянулся большой книжный шкаф со стеклянными дверьми, в котором лежали стопками художественные альбомы, виниловые пластинки с классической музыкой и книги. Патефон стоял на кофейном столике в противоположном от плиты углу. Стены были покрашены в светло-бежевый цвет и украшены картинами хозяина помещения. Если не считать обилие картин на стене и книжный шкаф, интерьер комнатки можно было бы считать образцом минимализма. Из комнаты отдыха открывался вход в непосредственно мастерскую. И это был абсолютно другой хаотичный мир. Большую белую комнату укрывал рассеянный и естественный свет. Рядом с окном, выходящим на север, лежали мольберты и палитры. Пахло маслом и растворителем. На стеллажах лежали вперемешку подрамники, холсты, планшеты, бумаги, кисти, краски, гипсовые головы и бюсты. Для моделей стояли стулья. Посередине занимал пространство изящный антикварный диван. В мастерской Достоевский внезапно решил, что хочет проверить, не подвергся ли коррозии его навык портретиста, и предложил Дазаю побыть его моделью в этот раз. Однако не прошло и пяти минут, как Дазай начал жаловаться, что на стуле ему некуда положить локти, и друзья перебрались на диван. На одном конце Достоевский рисовал карандашом на листе бумаги, используя планшет в качестве опоры. На другом сидел Дазай, положив локоть на спинку дивана, и не отрываясь смотрел куда-то позади Фёдора. Шибусава сидел у окна и заканчивал на мольберте рисунок большого белого тигра. «Надо позвать сюда Ацуши в следующий раз», — подумал Дазай. — «Он умрёт от восторга, увидев такого тигра». — Ты так и не выяснил, в какую танцевальную студию ходит Куникида? — нарушил тишину Достоевский. — Увы. Но думаю, это вопрос времени, — заявил Дазай. — К отчётному концерту я буду уже владеть этой информацией. — Он не едет в Киото? — поинтересовался Фёдор, не отрываясь от своей работы. Дазай покачал головой. — Его не устраивает, что это мероприятие происходит на пороге зачётной недели. — Значит, нас будет трое, — задумчиво подвёл итог Достоевский. — Если, конечно, финансовые возможности Накахары покроют билеты в два конца. — Об этом не стоит беспокоиться, — загадочно улыбнулся Дазай. — Знаешь, что говорят знающие люди? — Фёдор посмотрел в глаза Дазая, и кончики его губ изогнулись в ухмылке. — «Всё, что происходит в Киото, остаётся в Киото». — Хочешь повторить там то, что мы устроили с тобой на посвящении в первокурсники? — насмешливо спросил Осаму. — Повторять не интересно, — отрезал Достоевский. — Интересно переплюнуть. Некоторое время тишину нарушал только звук бегающего по бумаге карандаша. Мысли Дазая отправились блуждать по памяти и споткнулись об утреннее заявление Достоевского. — Если ты хочешь избавиться от старика Фукучи, тебе нужно подготовить ему замену, — предупредил он Фёдора. — Безусловно, — согласился Достоевский. Он прервал творческий процесс и повернулся к хозяину мастерской. — Господин Шибусава, Вы можете взять под научное руководство студента нехудожественной направленности? Я выяснил, что Вы защитили кандидатскую диссертацию по филологии пять лет назад. — Мне лестно твоё доверие, Фёдор, — Шибусава посмотрел на сидящих на диване гостей, но взгляд его словно не достиг их. Казалось, что он не видит ничего, кроме образа белого тигра со своего холста. — Однако, я не практикующий преподаватель. Даже если меня заинтересует твой труд, потребуется разрешение аттестационной комиссии. — У аттестационной комиссии не будет иного выбора, — уверенно пообещал Достоевский. — Мне присылать Вам работу для ознакомления? — Будь добр, — Шибусава вернулся к мольберту. Дазай определённо не жалел, что его в своё время привели в это странное место. — Интересно, как это произошло, — задумчиво заговорил он, — что художник захотел изучать литературу так сильно, что подался в научные изыскания? — Позвольте угадать, — попросил Достоевский. — Та дыра в душе размером с Бога, которую господин Шибусава пытался заполнить живописью, стала просить себе подаяний большего масштаба? Хозяин мастерской провёл в молчании несколько секунд, подбирая для своих мыслей самые точные слова. — Люди пытаются заткнуть дыры тем, что даёт иллюзию смысла их коротким жизням, — напомнил он. — Но искусство парадоксально. Оно не даёт иллюзию смысла, но при этом наполняет жизнь совершенно иным образом. Я не заполняю им дыру, я просто им дышу. А степень доцента я получил по инерции. Идти вверх по лестнице казалось тогда интересным, на деле же оказалось так же бессмысленно, как поливать клумбу под дождём. — Я так по инерции уже сдал четыре сессии, — понимающе произнёс Дазай, заправляя за левое ухо волнистую прядь. — И единственное, в чём я ещё не разочаровывался, — это люди, с которыми меня познакомил филфак. — Настолько незаурядные личности? — с недоверчивой насмешкой спросил Фёдор. — Незаурядные личности, — кивнул Дазай, — и плюс Фёдор Достоевский. Звук рисующего карандаша сменился смехом Достоевского. — Осаму, не дразни художника, когда он рисует твоё лицо, — посоветовал он. — Ты не начинал ещё лицо, — возразил Дазай. — Именно поэтому я могу так беззаботно сотрясать сейчас воздух. — Верно, — согласился Фёдор. — Когда я начну лицо, тебе придётся замолчать. — Не торопись, — Дазай достал из кармана инжирную конфету и не спеша стал её разворачивать. Достоевский замер в ожидании, когда его модель снова примет прежнюю позу. — То, что ты сказал про людей, интересно, — вдруг заговорил Шибусава, и оба гостя мастерской одновременно посмотрели на него. — Но ни один человек не будет согревать тебя вечно. Если даже они не уйдут сами, по своей воле, их заберёт смерть, рано или поздно. Дазай никогда особо не задумывался об этом, потому что был уверен, что из всех своих друзей уйдёт из этой жизни первым. Однако что-то в словах Шибусавы всколыхнуло в Осаму мысли о его последнем кошмаре, который он не помнил. — А от изолированности личности страдает качество её жизни, — оскалился Фёдор. — Так уж несправедливо устроено общество. — Дружить, значит, страшно, а любить ещё страшнее, — скучающим голосом подытожил Дазай. — Осаму заговорил про любовь? — вскинул бровь Достоевский. — Как неожиданно. — У меня есть интерес к этой теме, — равнодушно признался Дазай. — Для меня это весьма загадочный феномен, я бы хотел узнать его получше. Что движет людьми, когда они позволяют себе кого-то полюбить, и почему они забывают при этом про страх. — Страшно не любить, а быть любимым, — резко сказал Шибусава. Дазай не смог скрыть в глазах изумления. Шибусава озвучил эту мысль так, словно это была одна из основных истин его жизни, словно это было так же очевидно, как то, что каждый новый слой масляной краски должен быть толще предыдущего, или как то, что при смешивании красок мазок должен идти по направлению смешивания. — Любящие носят в себе чувства, которые у них не отнять, — продолжал Шибусава, опуская руки и глядя в глаза сотворённому им зверю. — Их любовная жизнь надёжна и под контролем. Даже если им грустно, сама природа воспевает их сердца и их дар любить. В то время как любимые, осиротев, ничем не могут себя спасти, и пустота после утраты любящего не имеет конца. Такие слова не говорят просто так. Дазай смотрел на мастера и думал о том, что впервые видит человека, который завидует любящим, а любимых считает обречёнными. Очевидно, Тацухико когда-то был кем-то очень сильно любим. Дазай представил, что кто-то однажды наблюдал, как лёгкий ночной ветер гладит длинные белые волосы Шибусавы в свете фонаря на крыльце общежития. И в сердце Шибусавы был покой и благодарность. А потом этот кто-то любящий исчез, разлюбил или умер, и с тех пор, как его нежность растворилась в небытии, ничто не могло вернуть Шибусаве то однажды познанное им тепло. Сердце Дазая сжалось, а это был тревожный знак. Нужно срочно было вмешаться. — Так, а если любящий является одновременно любимым и теряет того, кто его любит и одновременно им любим? — громко стал рассуждать Осаму. — Тогда он не сможет восполнить пустоту, но поскольку он любящий, любовь с ним и пустоты нет? — Произойдёт сингулярность, — нараспев сказал Достоевский и исподлобья взглянул на свою модель. — Я сейчас кое-что понял, Дазай. Ты изначально не подходил для моего плана по избавлению от Фукучи. — Рад это слышать. Фёдор, добавь и ты в мою коллекцию мнений своё золотое слово. — Мне кажется, всё достаточно просто, — снисходительно улыбнулся Достоевский. — Жажда физического проявления любви — это инстинкт, а жажда её эмоциональных даров — экзистенциальная потребность. На самом деле, это огромная ловушка, которая манит обещанием смысла, а в итоге, как ты и сам уже знаешь, любой искусственный смысл тускнеет со временем. Игра не всегда стоит свеч. К тому же, господин Шибусава прав. Страшно не любить, страшно быть разлюбленным. Ответ был исчерпывающим, однако что-то в словах Достоевского не могло ответить на внутренний запрос Дазая. — Тем не менее, — возразил Осаму, — несмотря на страх, подавляющее большинство людей желает испытать любовь больше всего на свете. Почему страх не справляется с обязанностью ингибитора? — Как я уже сказал, от изолированности падает качество жизни, — повторил Фёдор. — Да и признаем, создавать душевные связи частенько бывает весело. А от них уже до дружбы и любви рукой подать. Дазай собрался было что-то сказать, но Достоевский наклонился вперёд и слегка коснулся карандашом губ Осаму. — Я вижу твоё нетерпение, — улыбнулся он, — но, прошу, сейчас ни слова. Я приступаю к лицу.***
Ацуши ощущал, как все краски Йокогамы утекают куда-то под ноги. Звуки прекращают существовать. Кажется, вакуум неумолимо и беспощадно поглощает мироздание. Планета замедляется. Вот-вот она остановится, и океаны взбунтуются, и вулканы укроют землю огненным саваном. — Акутагава меня убьёт, — простонал Ацуши, закрывая лицо листком с печатью кафедры древних языков. На листке была его последняя на данный момент контрольная работа по латыни. На трёх заданиях — разборе предложения, склонении словосочетания и переводе небольшого текста — почти не осталось живого места после беспристрастной красной ручки Йосано, и внизу листка красовалась выведенная острым почерком неудовлетворительная оценка. — О, Ацуши! — знакомые голоса вырвали Накаджиму из персонального апокалипсиса. — Привет! — Привет! — удивился Ацуши, опуская листок и открывая лицо. — Ого, так мы могли и раньше проходить мимо друг друга в коридоре, но не замечали этого, потому что были незнакомы. — И не говори, — согласился Танидзаки. — У тебя что-то случилось? — Я завалил контрольную, — Ацуши снова поник. — Я только начал думать, что стал лучше разбираться. Видимо, я правда безнадёжный, — вздохнул он. — Акутагава просто тратит время на меня. — Эй, перестань! — наклонился Кенджи. — Посмотри на это с положительной стороны! — Теперь ты знаешь свои слабости и сможешь подтянуть их к зачёту, — Танидзаки поднял вверх указательный палец. — После каждого заваленного теста я говорю себе: «Зато теперь я стал чуточку умнее, чем был, когда его писал», — добавил Кенджи. — Спасибо, ребята, — Ацуши и впрямь почувствовал, как ему стало легче. — Я только боюсь, что если останусь на том же уровне к концу семестра, то мне придётся пропустить вашу вечеринку. — Не думаю, что до этого дойдёт, — улыбнулся Кенджи. — Ещё достаточно времени, чтобы подтянуться. — Кстати, на вечеринке будет кое-кто, кто хочет с тобой познакомиться, — вдруг сообщил Танидзаки. — Правда? — удивился Ацуши. — Кто? — Я вчера рассказывал о тебе своей девушке и её подруге, — Танидзаки слегка смутился, но продолжил: — И её подруга сказала, что ты по описанию парень в её вкусе. Ой, извини, — Танидзаки всполошился, — я даже не спросил, есть ли у тебя кто-то. — А, ничего страшного, — Ацуши добродушно улыбнулся. — Хотя, по правде говоря, у меня действительно уже кто-то есть. — Правда? — Танидзаки с облегчением выдохнул. — О, ну тогда, ты можешь взять этого человека с собой, если он не против. — Вы и так его уже пригласили, — напомнил Ацуши. — Это Акутагава. Повисла небольшая пауза, во время которой Танидзаки и Кенджи переглянулись. — Акутагава и ты встречаетесь? — переспросил Кенджи. — Да, — Ацуши стало немного не по себе. — Что-то не так? — Нет-нет, не подумай, — затараторил Танидзаки. — Мы просто удивились. В Сагамихаре вы вообще не были похожи на пару в отношениях. — Не были похожи на пару? Ацуши никогда не задумывался об этом ранее. Он знал, что они с Акутагавой старались не быть похожими на пару, когда находились в поле зрения Дазая. Но в Сагамихаре, как считал Ацуши, они абсолютно не шифровались. И тот факт, что они даже в условиях полной свободы не были похожи на пару, почему-то казался Накаджиме тревожным звоночком, но почему именно — тигр не понимал сам. — А как выглядит пара в отношениях? — задумчиво спросил он. — Не бери в голову, Ацуши, — махнул рукой Кенджи. — Отношения бывают разными, и пары бывают разными. Всё хорошо. — Ацуши! — откуда-то сбоку выпрыгнул Дазай, сжимая в руке несколько распечатанных листов, скреплённых зажимом для бумаги. — Скучал по мне? Накаджима отвлёкся от неприятных мыслей для того, чтобы познакомить Дазая со своими новыми знакомыми. — Журналисты, значит! — воскликнул Дазай. — Прекрасно! Если захотите продвигать свои труды на глобальную арену, вы знаете, к кому обратиться за переводом! Да, Ацуши? — А, ага, — кивнул Ацуши. — Буду рад помочь. — Даёшь союз журналистов и филологов! — Танидзаки торжественно вскинул кулак в воздух. Лёгкие в общении Танидзаки и Кенджи быстро нашли общий язык с Дазаем, и через несколько минут он тоже оказался приглашён на предзачётную вечеринку. — Увы, вынужден отказаться, — учтиво поклонился Дазай. — У меня уже есть грандиозные планы на тот день. Именно в последнюю пятницу семестра университет Киото проводил свою конференцию. Вскоре журналистам пришлось поспешить на последнюю пару. Напоследок они пообещали Ацуши списаться перед встречей. — Домой? — Ацуши вопросительно повернулся к Дазаю. Осаму кивнул. — Только сперва сделаем небольшое дельце, — Дазай направился к деканату, возле которого висел стенд с расписанием. — Нам надо найти Чую. — Эти бумаги как-то связаны с небольшим дельцем? — спросил Ацуши, догоняя Дазая. — О, смекаешь на ходу, — похвалил Осаму своего юного друга. — Мори решил плавно вербовать меня в переводчики в какое-то там бюро, где он проработал много лет. Он подкинул мне работу, а я собираюсь её делегировать нашему главному рабочему пони. Ацуши был знаком с Дазаем и Чуей всего один семестр, но этого было достаточно, чтобы сделать какие-то выводы об их отношениях. — Мне кажется, даже если Чуе очень сильно будут нужны деньги, он вряд ли станет делать за тебя твою работу, — заметил он. — Ты совершенно прав, — Дазай не стал это отрицать. — Но я уже всё продумал.***
Чуя сидел у двери кафедры литературы XX века. Он ждал, когда Рембо закончит принимать долги, чтобы обрадовать своего научного руководителя решением поехать на конференцию в Киото. В руках у него была одолженная электронная книжка Акутагавы, в которую Чуя загрузил материалы для грядущего семинара по лексикологии и изучал их в ожидании. Но мысли не давали ему сосредоточиться на стилистических и контекстных синонимах. Кончиками пальцев Чуя перебирал бисер на браслете, который с той самой ночи держал рядом с собой, в карманах одежды. Накахара заметил, что в минуты волнения это успокаивает намного лучше, чем впиваться ногтями в кожу ладони. Чуя думал о том, что он, как человек, который освоил правила игры в этой жизни, не может оставлять в одиночестве того, кому это даётся труднее. Это, пожалуй, было бы аморально. Впрочем, когда через несколько секунд Чуя подпрыгнул из-за того, что этот «тот, кому это даётся труднее», проорал его имя на весь коридор так, что это явно было слышно на кафедре, он не мог не подумать, что и у морали должны быть исключения. Накахара встретил приближающегося Дазая свирепым взглядом. — Сколько можно? Ещё хоть раз ты так сделаешь, я тебя прибью. — «Что мы говорим богу смерти? Не сегодня», — процитировал Дазай и помахал листами, как белым флагом. — Я нашёл для тебя подработку. Интересно? Чуя с сомнением посмотрел на листы и ухмыльнулся, не скрывая скептицизма: — Когда ты в прошлый раз находил для меня подработку, для кое-каких лиц это закончилось плачевно. — Ну что ты, в этот раз всё легально, — пообещал Дазай, протягивая листы Чуе. — Это текст о саде Санкейн. Заказчику нужен перевод на английский для буклета. Адрес заказчика и условия оплаты вверху. Количество йен за символы там же. — Откуда ты его взял? — Чуя убрал зажим и внимательно осмотрел листы. — Я подписан на рассылку заказов этого бюро, — с готовностью пояснил Дазай. — Думал, может, в свободное время что-нибудь подзаработаю. Но что мы говорим богу работы, Ацуши? — «Не сегодня»? — предположил Накаджима, стоящий за спиной Дазая. — Бинго! Чуя закончил осматривать листы и снова скрепил их зажимом. — Я всё равно чувствую подвох, Дазай. Ты не пытаешься сделать свою работу моими руками? — Ну что ты, Чуя, — Дазай поднял руки в знак максимальной честности. — Тебе-то какая выгода с этого? — не отступал Накахара. — Конечно, мне как автору идеи полагается награда, я буду вполне доволен получить её массажем, — подмигнул Дазай. — Знаешь же, массаж работает лучше, если его делать курсами. — Всего лишь массаж? — уточнил Чуя. — Ну да. Можно с тайским маслом. Кстати, оплата за этот перевод более чем покроет билеты в Киото туда и обратно, — как бы между делом добавил Дазай. Чуя несколько секунд принимал решение. Он смотрел в улыбающиеся глаза Дазая, и ему было не по себе, что Осаму опять что-то делает для него. — Ладно, — Чуя положил листы себе на колени. — Но если окажется, что ты меня обманул, имей в виду: во время массажа твоя шея в моих руках. — Всё по-честному, не сомневайся, — махнул рукой Дазай. — Пойдём, Ацуши. — Я всё равно не понимаю, — признался Ацуши, когда они с Дазаем ступили на лестницу. — Как ты покажешь перевод доценту Мори, если Чуя отправит его сразу заказчику? — Чуя отправит его не заказчику, а мне, — тихо объяснил Дазай, предварительно оглянувшись. — На листе был указан мой второй адрес. А я перешлю его Мори, получу вознаграждение и переведу его Чуе. Правда, этот момент тоже нужно будет продумать, но это абсолютно не сложно. Ацуши задумчиво потёр подбородок. — А не было бы проще порекомендовать Чую доценту Мори? Дазай покачал головой. — Мори бы не стал поручать это задание любому другому студенту, кроме меня. Тут дело не в том, что у него нет времени самому сделать этот заказ. Он решил готовить для меня тёплое местечко в бюро, и ему нужно, чтобы я начал себя проявлять. Накаджима начал осознавать всю продуманность плана. — Так ты отдашь перевод Чуи доценту под своим именем? Тогда получится, что ты как бы исполнишь миссию доцента и проявишь себя, а Чуя получит деньги? — Бинго, — широко улыбнулся Дазай. — Беспроигрышная ситуация, да, Ацуши? Одного кусочка в этом паззле всё-таки не доставало. Почему именно Чуя? — Ты настолько сильно хочешь, чтобы Чуя поехал в Киото? — спросил Ацуши, когда они с Дазаем вышли из университета. — Мы договорились, что тот, кто проиграет в карты в пути, оплачивает бар, — пояснил Осаму и мечтательно посмотрел на затянутое серыми тучами небо. — В Киото отличные бары, я хочу бесплатного виски. — Только эта причина? — что-то подсказывало Ацуши, что Дазай не был до конца искренен с ним. Несколько шагов к остановке прошли молча. Казалось, Дазай перенаправил вопрос Ацуши внутреннему себе, и тоже, как и тигр, ждал ответа. — Есть ещё одна, — наконец понял Дазай. Ацуши выжидательно смотрел на Осаму. — Получается, я действительно отдал ему делать мою работу, — Дазай повернулся к Ацуши, и Накаджима подумал, что никогда прежде не видел, чтобы его сосед так тепло улыбался. — Представляешь это — Чуя, сам того не зная, будет стараться ради меня. Разве это не чудесно? «Он что… Да нет, быть не может», — одёрнул себя Ацуши. Одновременно с этим он вспомнил признание Танидзаки и Кенджи, которое оставило в нём несколькими минутами ранее неприятный осадок. — Дазай, — Ацуши посмотрел Осаму в глаза, — мы с Акутагавой похожи на пару в отношениях? — Вообще нет, — фыркнул Дазай, словно это был самый наивный вопрос в его жизни. — Думаешь, я бы не догадался ранее, если бы был хоть намёк на такую возможность? — Верно, — Ацуши перевёл взгляд на асфальт. Он ещё был сухим, хотя всё вокруг уже пропиталось ожиданием дождя.***
Холодный дождь начался ближе к вечеру. Ацуши выглядел грустным, и Куникида подумал, что это из-за проваленного теста, поэтому, вернувшись с танцев, он сразу сел с Накаджимой делать работу над ошибками. Акутагаву на сегодня забронировала Гин. Она поймала его сразу после пар и повела в кино вместе с Тачихарой и Хигучи. Скорее всего, потом они поехали домой к Гин и Хигучи, потому что Акутагава до сих пор не вернулся. Дазай лежал животом на полу и быстро строчил в блокноте. Перед ним лежали тетради Куникиды и Сигмы с записями их слов по домашнему чтению. Домашнее чтение (пересказ шестидесяти страниц книги на иностранном языке с выписыванием шестидесяти незнакомых слов) нужно было сдать десять раз в течение семестра, чтобы получить допуск к экзамену по устной речи. Ответственные студенты сдавали домашнее чтение постепенно, по шестьдесят страниц и шестьдесят слов в неделю. Дазай, как правило, приходил всего два раза в семестр — за две недели до зачётной недели и за одну неделю, и оба раза сдавал по триста страниц и триста слов. Пересказать триста страниц было несложно, а вот найти триста незнакомых слов — это был вызов. И в этом вызове ему сейчас помогали тетради двух самых ответственных студентов курса. — Bombinate, — произнёс Дазай вслух, смакуя незнакомое слово. — «Жужжать, гудеть, шуметь», — автоматически перевёл Куникида, не отрываясь от поиска новых словосочетаний для закрепления склонений с Ацуши. — Забавное слово, — одобрил Дазай. — Молодец, Куникида. Внезапно спокойствие вечера всколыхнул звук резкого удара двери по стене блока. Кто-то в спешке вылетел из соседней комнаты и через секунду уже стучал в дверь Ацуши, Куникиды и Дазая. — Чуя, выйди из своей комнаты как положено, — отреагировал Дазай. Посчитав это приглашением войти, Чуя зашёл в комнату, быстро сбрасывая тапочки у входа. В руке он сжимал мобильный телефон. — Дазай, — глаза Чуи сияли, и губы Осаму дрогнули в улыбке, — массаж отменяется, я придумал тебе награду получше.
