Дети Затмения

      Его воспитали так, чтобы он видел всех окружающих людей с надменной проницательностью, но взамен пожертвовал понимаем собственных чувств. Когда его готовили к ответственности, чтобы в будущем не оставить индустрию, где Рангвиндры — монополисты без права конкуренции, на плечах подверженного внутренними переживаниями человека, Кэйа знал, что Дилюк вырастет эмоциональным калекой. Знал еще подростком. Знал, на самом деле, только познакомившись с его семьей.       Крепус Рангвиндр был добрым человеком — пожалуй, слишком добрым для своего положения. Его сердце вмещало бездну сострадания, амбиции простирались далеко за горизонт, а винодельческий талант превращал обычный виноград в жидкое золото. Но судьба, эта жестокая насмешница с извращённым чувством юмора, не пощадила его. Она забрала родителей слишком рано, вынудив отказаться от мечтаний ради семейного дела. Подсунула брак по расчёту, который неожиданно превратился в настоящую любовь — только чтобы отнять супругу после рождения сына. Заманила в сети опасных связей, которые в конечном итоге привели к гибели.       Самый большой страх родителя заключается в том, что его ребенок расшибет лоб о те же грабли. Может поэтому Крепус до последнего держал Дилюка в коконе из собственных нереализованных амбиций, воспитывал в строгости и абсолютно не слышал, что хочет его сын?       Крепус выстроил четкий жизненный план для Дилюка — с того самого момента, как впервые взял новорожденного сына на руки. И для Кэйи тоже нашлось место в этих расчетах.       Когда Кэйе исполнилось семнадцать, его торжественно пригласили в кабинет для «серьезного разговора». Долгие часы ему объясняли, почему пора оставить детские мечты о волшебных замках и перестать смотреть на названного брата влюбленными глазами. Дело было вовсе не в предрассудках — Крепус как раз относился к таким отношениям спокойно. Просто в его планах Дилюку предстояло получить блестящее образование, вступить в Ордо Фавониус, к тридцати — создать семью с Джинн (их дружбу все давно воспринимали как нечто большее), к сорока — занять пост Магистра, к пятидесяти… а кто его помнит, внуки? Кэйа в этих расчетах изначально был лишней переменной, которой все же нашли применение — управление винодельней. Формально бизнес полностью переходил Дилюку, но фактически…       Тогда Кэйа чуть не сдал своё истинное предназначение из-за банальной вредности. Его послали в Монтдшадт, чтобы змея пригрелась на груди и в ключевой момент выпустила яд в самое сердце города. Но жить хотелось больше, конечно же. Узнай хоть одна душа откуда он и кем является, его ждала бы далеко не тюрьма и даже небыстрая смерть. Поэтому он промолчал, проглотив своё мнение под строгим взглядом.       Испытывал ли Кэйа облегчение, когда Крепус погиб?       О, определено.       Но скорбел он не меньше, чем Дилюк. Обрушился целой лавиной правды, которую держал в себе годы, и получил за это по лицу.       Повзрослев, Кэйа понял, что Дилюк разозлился не из-за его происхождения — в конце концов, он оказался плохим шпионом, раз сдал себя подчистую. Ему попытались открыть глаза впервые за всю жизнь, обратить взор на себя. Отец умер, а вместе с ним — весь тщательно выстроенный сценарий, все эти «к тридцати — семья, к сорока — пост Магистра».       И Кэйа, всегда такой острый на язык, в тот день был особенно резок.       Сейчас он наблюдает за тем, как Дилюк копается в отчетах, облокотившись о деревянную стойку, и думает, что его почти-брат возможно… стал чуточку счастливее? Дилюк не избавился от оков собственного непонимания, продолжая ночами бегать по крышам города во славу мнимого правосудия, но он маленькими шагами учится принимать действительность. Ему нравится — всегда нравилась — кропотливая работа на винокурне, изобретать сорта, смешивая вкусы в чудное месиво, возиться в виноградных лозах, общаться с разными людьми о его деятельности и открывать новые горизонты для развития семейного дела. Он — прирождённый винодел и стратег, хотя сам вряд ли признает это. Удивительно, как Крепусу удалось не задавить в нем эту страсть. — Повтори, пожалуйста, — Кэйа пододвигает пустую чашку в сторону Дилюка, не отрываясь от документов.       Он провёл всю ночь за разбором вчерашнего инцидента и теперь понимает — не уснёт, пока не закончит временные обязанности Джинн. Кофе из «Доли Ангелов» ядерное, но идеально справляется со своей задачей.       Чарльз знает, какой он пьёт — встречает не только по вечерам, но и частенько утром. Покрепче и без сахара. Дилюк же просто помнит. — Это будет третья чашка, Сэр Кэйа, — он не звучит, как всегда, недовольно. Немного устало, но вполне заботливо. — И? — выгибает бровь, пытаясь отделаться шуткой, но натыкается на хмурый взгляд.       В утренних лучах, робко пробивающихся сквозь затемнённые стёкла, предстаёт занимательная картина: растрепанные кудри алых волос, отчетливые синяки под глазами, помятую рубашку и образ завидного холостяка Мондштадта теряется в рутинном естестве. — Я тебя второй раз за сутки воскрешать не собираюсь, — говорит, как режет, и снова утыкается в бумаги, — хочешь надорвать сердце — делай это в другом месте. — Мда уж... — Кэйа недовольно бурчит, подпирая подбородок ладонью. — Тебе долго ещё?       Дилюк поднимает глаза. В утреннем свете его взгляд кажется особенно тяжёлым — будто весь Мондштадт давит на плечи. — Минут двадцать. А что? — Ну вот... — Кэйа разводит руками, изображая трагедию. — Ты скоро уйдёшь, а я в гордом одиночестве продолжу помирать. Налей кофеёк. Пожалуйста. — Нет. — Да ладно тебе, Мастер Дилюк, мне осталось пару часов до начала рабочего дня… — Порой Сэру Кэйе полезно просто лечь и ничего не делать. — Так я бы с великими удовольствием, — Кэйа театрально хватается за сердце, откидываясь на спинку стула так, что тот поскрипывает в протесте, — но в Штабе такой бардак начнётся в отсутствии их любимого Капитана, замещающего заместителя.       Дилюк вздыхает. Этот звук говорит яснее слов — он слышал эту песню слишком много раз. — Ты наводишь ещё больший беспорядок, чем существует в Ордо, хотя казалось бы — куда хуже. Серьезно, как можно жить в таком свинарнике…? — Хочешь это обсудить? — елейно произносит Кэйа, резко подаваясь корпусом вперёд, — ну и наделал же ты шума с моим безвольным телом… — Селестия, прекрати говорить так, ты истекал кровью. — А ты, рыцарь в отставке, донёс меня на своих крепких, — он показательно проходит взглядом по чужим плечам, — мускулистых, — опускается чуть ниже предплечья, — сильных, — очерчивает напряженные запястья, и возвращает взор на пламенные возмущённые глаза, — руках. Уложил на мои постели. Накрыл одеялом. Но снял только верхнюю одежду, ты знаешь, что мой дресс-код спальне — полное его отсутствие?       Дилюк резко отворачивается, делая вид, что проверяет винные бутылки. Но Кэйа уже успел заметить, как алеют его скулы. — Нет. — Правда? Какая жалость.       Он наблюдает, как Дилюк, все еще отвернувшись, нервно поправляет воротник рубашки. Его уши по-прежнему горят предательским румянцем. Неужели великий Дилюк Рангвиндр, гроза преступников Мондштадта, действительно смущен?       По правде говоря, с самого возвращения своего блудного братца Кэйю преследует иррациональное желание вывести того на эмоции. Вытрясти из него частичку прежнего забавляемого огня, хоть и понимает — то, что однажды было выжжено не будет гореть вновь. Столкнулся ли Кэйа тогда с неизведанным человеком? Он был потрясен переменам и не понимал, как к нему подобраться, чтобы не быть прогнанным взашей, но, в целом, людская суть неизменна — что четыре года назад, что сейчас, что все прожитые бок о бок десять лет, Дилюк остаётся собой. Меняются видимые грани личности; она ловит на себе преломленный свет, диктующий поведение, но ее суть — нет. Кэйа понимает главное — Дилюка-ребёнка, скрытого под сакральными замками, а Дилюка-взрослого, выставленного на злобу всему миру, что же… только учится.       Он чувствует некое превосходство в их печально сложившихся отношениях, как человек, полностью принявший другого и в свою очередь оставшийся нераскрытым в чужих глазах. — У вас прибавление в штабе?       Это должно было прозвучать, как небрежно кинутая фраза. — Каждую муху, пролетающую мимо города, не пропускаешь без внимания? — Тимей об этом разглагольствовал половину ночи. Мол, его лавкой будет руководить какая-та выскочка из сумерской Академии, так и ещё с высоты капитанского кресла, а он его в лицо не видел и знать не знал. Мне стало интересно, — Дилюк пожимает плечами. — Давай начистоту — ты его собираешься пробить? — Уже этим занимаюсь, — Кивок. Спокойный. Как о погоде. — Ни стыда, ни совести. — Кто бы говорил. Так… и что ты думаешь?       Вопрос задан неправильно, думает Кэйа, опуская взгляд на сцепленные руки. Документы как-то сами по себе оказываются отложенными на самый край, а пустующая чашка с кофейным налётом навевает мысли о чем-нибудь покрепче.       Готов ли он рассказать правду?       Честно, никогда не был готов. Единожды поймав себя на лживой вере в здравомыслие Дилюка, пожалел. Обстоятельства другие, правда, но шрамы от той ошибки по-прежнему заставляют быть осторожным. — Сэр Кэйа?       Дилюк смотрит прямо, выискивая сквозь десятки масок ответы. Иной раз взгляд его имеет свойство обжигать, иногда согревать, укутывать в заботливое пламя, но чаще пронзают насквозь, заставляя выставить напоказ все, что Кэйа предпочел бы скрыть. — Альбедо, он учёный. Как и все учёные, человек необычный. Ему нужно поле для исследований, а тут под руку подвернулась его давняя дружба с Лизой и, сам знаешь, как это происходит в Ордене, вопрос решается достаточным количеством связей. Опыты будет проводить, — он вертит чашку, вглядываясь в кофейную гущу на дне. По ней, говорят, гадать можно, — на Хребет полезет. Его интересует вечная мерзлота там и останки дракона. Если тебя волнует мое мнение, то я скажу лишь, что Джинн поспешно приняла решение. — Понял, проверим, — Дилюк убирает отчёты под барную стойку, снимает рабочий фартук, — я буду закрывать таверну. — Мне и не надо, — бормочет он так тихо, что слова едва долетают до собственных ушей. В голове мелькает мысль — вот сейчас бы зажмуриться, стиснуть зубы, сделать что угодно, лишь бы не продолжать этот разговор. Но поздно. — Что?       Он предполагает, какой информационной сетью апеллирует Дилюк. Что она способна накопать. Если Альбедо не дурак, то, конечно, ничего, но… если есть хоть один шанс из ста, что его раскроют, а Рангвиндр просто сложит два и два, то…       Возможно Кэйа — эгоист, уставший быть абсолютным злом без права оправдания, не хочет быть связанным ни с Альбедо, ни со заговорами родины.       А возможно, он и правда идиот — тот редкий тип, который упорно рубит сук, на котором сидит. Его взаимодействия с Дилюком давно перестали быть рациональными, превратившись в странную смесь саморазрушения и бессильного протеста. — Мне не надо его проверять, — взгляд не поднимает, — я знаю Альбедо. Он… скажем так, был знаком с моим биологическим отцом. Я не знаю, какие отношения их связывали, но он часто навещал нас, но опасаюсь, что… — И ты так спокойно об этом говоришь? - перебивает. Злиться. — Мне в истерике по полу кататься? — Скажи мне лучше, в какой момент ты думать перестал, — процедив сквозь зубы, Дилюк опасно нависает над стойкой, — никакой связи не наблюдаешь? — И что мне сделать с ним прикажешь? Пытать? — У тебя это отлично получается, — Дилюк бросает ему в лицо, и Кэйа чувствует, как что-то внутри сжимается в комок, — не давай мне повода подчищать дерьмо за твоими ошибками! — Знаешь что, Люк, — он встаёт, шумно отодвигая стул, — я этот разговор разговаривать отказываюсь, пока ты позволяешь себе повышать на меня голос. Я думал, что ты вырос и перестал вести себя, как в пубертате. — Нет, я действительно вырос. И выбрал для себя позицию, которой буду придерживаться. А вот, что думаешь делать ты — вопрос актуальный. Может, тебе и не выгодно что-то решать с этим алхимиком?       Кэйа подавляет огромное желание впечатать отрезвляющую пощёчину. Он молча собирает бумаги со стойки, поправляет сползший с плеч пиджак, уже полностью игнорируя ноющую боль в боку. Не хочет смотреть в чужое лицо, называя себя безнадежным, раз надеялся… А на что? На поддержку? На разговор по душам?       Селестия, он слишком хорошо знает Дилюка, чтобы даже во сне о подобном грезить. — Знания Альбедо позволяют одним чихом вызвать апокалипсис, а он… — Кэйа делает паузу, стараясь держать голос под контролем, — превращает говно и палки в бабочек — буквально. Он, насколько я помню его и по рассказам отца, никогда не прибегал к насилию, и, в общем, презирает тех, кто руководствуется только им. Насколько он опаснее, чем Полуночный герой, скажи мне? — Не сравнивай мое отношение к Мондштатду и… — Люк, — Кэйа имеет смелость перебить разгоряченного и оскорбленного, — мы не герои с тобой. Герои жертвуют собой во имя мира и добра, а мы для своих интересов. Единственное, что нас связывает с такими людьми, как, допустим, Джинн — это чувство долга, которое настолько абстрактное, что может оправдать убийство людей под заеженным предлогом «во благо». Меня забавляет твое рвение к справедливости. Знаешь, что проще? Не придумывать оправданий. Называть вещи своими именами. Ты и я — те ещё ублюдки. А твоя "справедливость" — всего лишь итог насилия.       Кэйа подходит к выходу из пустующей таверны. Вот же баран твердолобый. Кэйа поворачивает голову, опустив взгляд, шепчет, не сдерживая обиду и уязвимость. Пусть знает, что обидел: — Когда ты наконец достанешь голову из задницы и начнешь слушать, что я тебе говорю — нет — пытаюсь говорить, я постараюсь завести вновь этот разговор. А до тех пор, бывай.       Кажется, он слишком громко хлопнул дверьми. Рябь неприятно отдалась по руке.       Архонты, даруйте короткую память.              Кэйа закрывает глаза. Хуже всего то, что он сам позволил этому случиться. Снова.