Дети Затмения

      Метель веет белоснежным полотном, застилает пейзажи Драконьего Хребта. Они не выдаются природной красотой, но захватывают своей наседающей безжизненностью. Мрачной, грустной, печальной. Метели поют песни — доносят завывания ветров — о неизбежном и уничтоженном, о вековой истории на плодородных землях, о учёных умах и о амбициозных монархах. Метели слушают теперь только Альбедо и покойный дракон.       Но он, глотая горькие противоречия, всматривается в алхимический круг и думает о том, что если всё получится, то он станет единственным существом, способным уничтожить мир сразу двумя способами. «Не уничтожить — преобразовать» — поправляет в мыслях голос, подозрительно похожий на Рейндоттир.       Альбедо закатывает глаза. Вторит себе не отвлекаться.       «Зачем ты это делаешь?» — змеей шипит, но не Рейндоттир, а нечто незнакомое, потаённо выжидающие в закромах сознания. Остаётся без ответа. Потому что отвечать своим голосам в голове — дурной тон. Особенно, посередине рабочего процесса, особенно, когда рядом Тимей в защитном костюме пытается колдовать над материалом вишапа, которому посчастливилось проголодаться в неподходящий момент. — Мастер Альбедо, — Тимей шумно выдыхает в респиратор. Его руки подрагивают от мороза, но он стоически держится, чтобы не начать жаловаться, — до какого состояния плавить образец? — На какой ты стадии? — Я, полагаю, на конечной.       Альбедо отрывается от верстака и осторожно подходит ближе к лаборанту. — Это мой предел, — Тимей отодвигает от себя прозрачную колбу с золотистой жидкостью, снимает респиратор, жадно вдохнув свежий воздух, и смотрит так, слово хочет оправдаться, — я вывел алхимическое уравнение, но мне потребуется время для расшифровки.       Альбедо вчитывается в записи, сходу подмечая существенные ошибки, и ободряюще улыбается, не решая травмировать Тимея, по крайней мере сегодня — сегодня всё же преддверие праздника.       Большую часть измерений он заставил делать заново со всей убежденностью в том, что местные алхимики — на самом деле, никто из алхимиков из-за банального запрета — нечасто играются с агрегатным состоянием материи. Каждый последующий этап не сложен, но опасен. Малейшие просчеты приводят к непредсказуемым последствиям.       Тимей особо не нервничает, просто потому, что до конца не понимает, чем занимается последние пару часов, с присущей небрежностью расписывая тетрадь почерком, расшифровываемым без малого месяц. — Ничего, — Альбедо кристаллизует результат плавления и медленно переправляет на свободный стол с оборудованием, любовно перевезенного из Академии. Ждало своего часа и даже не запылилось. На доске пишет правильную версию уравнения и говорит, — а сейчас мы нашего дорогого подопытного будем выпаривать. — Выпа… — Тимей заикается, — выпаривать? — Ага, — алхимик цепляет на нос защитные очки и маску, — идеал — стремиться к сублимации. Из базового состояния образца, конечно же. — У меня вопрос, — лаборант задумчиво наблюдает за ловкими движениями рук, филигранно орудующие инвентарем. — Прогресс, — исчерпывающе даёт ответ Альбедо. В полуобороте смотрит сквозь затемнённые стёкла очков с присущей серьёзностью и раздражением — терпеть не может, когда во время процесса отвлекают.       Тимей, притаившись под боком, верно улавливает настроение и вопросов больше не задаёт. Но уверен, что после работы ему поведают по каким срочным причинам выдернули в законный выходной. В характере Альбедо делиться. Знаниями, закусками, свободными часами. Он сначала производил впечатление закрытого ученого, коим не чуждо и высокомерие, и снобизм за все свои заслуги перед наукой — а Альбедо именно последним прославился в их маленьком мире алхимиков. Тимей опасался, что его и Сахарозы лад работы, выстроенный на нерасторопных, но местами полезных в быту исследованиях, потерпит крах под давлением выструганной академической выправки, но Альбедо без строгих требований и с легкой руки открыл глаза на всё необъятное величие их общего дела. На первое впечатление ведутся люди самонадеянные и не слишком проницательные — один из уроков, усвоенный во время работы с Альбедо.        С одной стороны, он не перестаёт вызывать вопросы, остаётся нелюдим демонстративно для окружающих. Альбедо появился из ниоткуда и стал заведовать лабораторией. Альбедо отказывается от званных ужинов коллег и иного рода собраний. Но с другой стороны, в непередаваемой искренности, на которую способен в рамках характера, он открывает для незнакомцев самое ценное за душой — опытом в деле всей своей жизни.       По прошествии шести месяцев совместной работы Альбедо называют не официально «Капитан» или более разряжено «Шеф», а так, как он этого заслуживает — Мастер. — Как думаешь, — задумчиво произносит Альбедо, — для чего я тебя с собой позвал? — Ну, — лаборант неловко складывает руки на груди, — помочь? С каким-то новым экспериментом? — Не совсем, — он приводит в действие сложный механизм. Под скрипящий шум, Альбедо, спустив маску на подбородок, садится на рядом находившийся стул, — помощь твоя неоценима обычно, но не сейчас. Я хочу, чтобы у тебя не было в будущем предрассудков насчёт работы с преобразованием субъектов. — Само собой? Наверное, — Тимей, содрогнувшись всем телом от жуткого мороза, размещается рядом, — то, чем мы занимается, очень важно? И срочно? — Да, — Альбедо сдержанно улыбается, — но пока светло тебе следует вернуться домой, к родным. Я останусь на Хребте. — Но как вы будете здесь? — поражено спрашивает, — Вы даже не взяли с собой провиант! — Не следует беспокоиться. Я не исключаю непредвиденных ситуаций, поэтому, хотел с тобой поговорить. По правде говоря, это ещё одна причина. — Но почему Сахароза не с нами? — Она… — Альбедо несвойственно для своей размеренной манеры речи запинается, — Сахароза может воспринять в штыки наш разговор. — Оу, я начинаю немного переживать. — Это лишнее. Ты, Тимей, в силу возраста, намного опытней. Поймёшь меня без лишних ожиданий. — Допустим, — он насторожен, но соглашается. — Дело в том, что в любом исходе текущего эксперимента я покину Мондштадт на неопределённое время. Не на неделю, и, возможно, не на месяц. — Что?! Почему? — Я не буду раскрывать причины, — бескомпромиссно обрубает все вопросы Альбедо, — я хочу, чтобы вы продолжили развивать алхимию в Мондштадте, показывать людям ее чудеса, привносить в мир созидание, без страха раскрывать новые грани и манипулировать всеми доступными возможностями, ибо в алхимии есть только одно правило — чтобы что-то получить, надо отдать равноценное в ответ. Но Сахароза с ее амбициями может заиграться. История знала, насколько велики, но разрушительны идеи людей. Но ты — пример для всех нас, хороший пример, как важно порой сглаживать углы нашей науки по-человечки простой стабильностью. Этим ты меня восхищаешь. И благодаря этому, ты будешь направлять её дальше, как и делал до меня. — Я не знаю, как отнестись к Вашим словам, — Тимей шокирован. В горле застревает горький ком, но он через силу продолжает, — это нечестно по отношению к Сахарозе.       Альбедо замечает, как его ученика расстраивают новости. Они стали друг для друга больше, чем коллеги. А Сахароза, которая толком не видела мира и людей, придаёт их взаимоотношениям глубокий смысл, очень личный, и уверенность, ребяческую по большей части, взращённую атмосферой неизменности всего, что происходило в ее родном городе. Иногда люди могут уходить, но не под влияниям негативных обстоятельств, не из-за великой драмы, несходства характеров, а потому что у кого-то есть свои цели, и часто эти цели ведут разными дорогами. — Я скажу то, что Вам, наверное, не понравится, — осторожно начинает Тиммей, — Вы действуете из лучших побуждений, но ими же и прикрываетесь, потому что боитесь причинить боль себе.       Альбедо выгибает бровь. — Продолжай? — Я не берусь судить, — обычно после подобных фраз встревает «но», — но Вы не производите впечатление человека, который обязует себя другими. — Я знаю, и? — Ожидания, верно? Вы сказали, что я восприму ваши слова без лишних ожиданий, мне проще будет вас понять. — Верно. — Вам ведь тоже эмоционально легче поставить её перед фактом через меня. Это эгоистично? Самую малость… — Я не прошу подобного, — Альбедо хмурится, — естественно, я уведомлю её и остальных, когда закончу свои дела здесь. — Но тогда… — лаборант, стараясь ухватить смысл, задумывается, — Вы просто просите меня за ней присмотреть?       Формулировка Альбедо не нравится. Присматривают за детьми и домашними питомцами, а Сахароза взрослый самостоятельный человек с коэффициентом интеллекта, превышающего добрую половину населения людей и иже с ними.       Ее идеализм достоин восхищения, но всякий идеализм обрушивается разочарованием, если вовремя рядом не окажется кого-то прагматичного. А что до масштабов…       Рейндоттир тоже была такой. Про идеальный мир, празднество науки, оккупацию материального и всех существ.       Возможно, Тимей в чем-то и прав.       Альбедо волнуется за торжество над жизнью, волнуется за Сахарозу и за ее мечты отдельно.

***

— Альберих, ты издеваешься?       Магистр складывает досье в четыре слоя и рвёт. Ветер подхватывает кусочки бумаги, уносит их в открытое окно.       Отчего-то Кэйе показалось остроумным нарисовать карикатурного маленького человечка, брошенного возле кустов — предположительно виноградников — и особняка — предположительно Рангвиндров, — и закончить финальным штрихом «Что было до — большой секрет!». Никому не позволительно подобное своеволие, но Кэйа совершает безобразия с таким очарованием, что ему прощается.       Прощалось. И сейчас он строит напускную обиду.       А Варка устал. Как никогда, пожалуй, и как никто во всем Мондштадте. — Вы первые начали! — и оскорбляется вдобавок. — Что? — в виски бьет стреляющая боль — от мигрени, от мороза, от абсурда… — ты понимаешь, что тебе грозит? — Тюрьма? Ссылка? Трибунал? — Кэйа пожимает плечами, — я обещал мастеру Дилюку рождественский ужин, и, знаете, он пострашнее будет с теми, кто своё слово не держит. — Вы помирились? Так, по-существу излагай свои мысли, пожалуйста. Нет необходимости юлить. — Вы правы, Магистр, давайте по-существу: я без понятия, почему вы мне приписываете родство с птицей такого полёта.       Джинн сидит на своём месте и старательно не поднимает глаза. Сжатые кулаки на поверхности стола — единственный видимый признак, какое напряжение испытывает. Она за эти года изменилась — не в лучшую и не в худшую сторону, а просто повзрослела. Черты лица заострились, ушла юношеская припухлость, но эмоции свои сдерживать совершенно не научилась. Такая чистая искренность — черта редкая.       И искренность её не позволяет отвернуться; позволяет вылететь упрёку сквозь сжатые зубы: — Ты не отрицал!       Сама от себя не ожидая, Джинн испуганно поднимает глаза. Взглядом сцепляет с Кэйей — так тяжелее соврать. — На твои с Лизой попытки вывести меня на чистую воду было жалко смотреть. — Меня не было в Мондштадте чуть меньше недели, а ты привёл сюда Предвестника! — И подробно расписал в рапорте почему. — Ты не указал, что у вас произошла личная встреча. В Спрингвейле.       И Кэйа первый отводит взгляд. Поджимает губы — задумывается. Перебирает в голове одни вопросы, не понимая кто. За ним следить не то, что сложно, этого попросту никто не делал, кроме всяких шаек преступников, неуклюжих в подобном. — На то она и личная. — Ты вскрыл письмо Магистра, то, последнее! — Джинн, чувствуя брешь в браваде Кэйи, с каждым словом напирает сильнее, — Лиза увидела твой элементальный след. Ты не мог знать что мы обсуждали с Магистром Варкой. И я считала это бредом. Совпадением. Но стоило надавить на тебя, как ты во всем сам сознался. Поэтому. Даже не старайся. Уйти. От ответственности!       Она в чувствах бросает ему конверт в руки. — А потом первый из Фатуи требует твоей депортации!       Кэйа хмурится. Медленно, растягивая момент, он открывает письмо. «Запрос о экстрадиции. Совет министров Снежной, рассмотрев материалы, поступившие на гражданина Снежной Кэйю Альбериха, установило, что гражданин прибыл в Королевство Мондштадт NNN г. и в настоящее время проживает по адресу NN. В соответствии с Международным договором Семи Регионов, гражданин не имеет законных оснований для проживания в Мондштатде и подлежит передаче Снежной. Соответствующие документы прикреплены. Доставку гражданина, подлежащего экстрадиции, в консульское учреждение Снежной на территории Мондштатда, в соответствии с тем же международным договором, и далее до пункта пропуска через границу Королевства Мондштадт, осуществить местным органом власти в присутствии дипломатической делегации Фатуи. Необходимые документы прикреплены. Директор Фатуи, поданных Её Величества Царицы Пьеро.» — Раньше я подумал бы — это какая-та уродливая шутка, Кэйа, — и груз этот давит с неимоверной силой. Варка присаживается на своё кресло, — или очередная интрига, коих мы с успехом пережили в своё время множество раз. — Но это бред, — шепчет в ответ Кэйа, разворачивая прикреплённые бумажки. А там чопорная документация: свидетельство о рождении, прописка в населенном пункте, о котором мало кто слышал, сведения о опекуне — абсолютно комичное на фоне происходящих событий; постановление о невыезде из-за границы без соответствующего разрешения. Заключения местного суда.       Эмоции на лице Кэйи невозможно сыграть. Он старается скрыть и удивление, и уязвимость — будто вспороли старую рану, а он всё терпит и терпит.       И молчит.       Джинн разочарована. Успокаивается, складывая руки на груди. Отворачивается к окну, потому что смотреть больно. Порывается уйти, но держит ее дисциплина и обещание, данное Магистру — выслушать до конца, чего она большего всего желает, но страх кроет жуткий. — Хорошо. Ты ознакомился. Знаешь сколько мне приходило заявлений от Пьеро? — Варка дожидается растерянного кивка и продолжает, — нисколько. Он вообще не должен обращаться, у него для подобного вся бюрократия Снежной на побегушках. Сведение об опекуне, - разочарованно выдыхает, - кем он тебе приходится? Отцом? — Мой отец умер шесть лет назад, - он невозмутимо принимается плести косичку из отросших прядей. — Ты сам мне как сын. И вот уже полгода я несу бремя сомнений и печали. Ты вырос на моих глазах. Я воспитывал в тебе любовь к дому и к людям. Ты стал опорой Мондштадту, моей опорой, незаменимым во многих делах. Кого ни спроси, все как один отвечают «Капитан Кэйа точно знает, что делает». К тебе прислушиваются и искренне любят, какого бы мнения ни были о твоих неоднозначных методах — а о них я знаю достаточно. За подобное мне следовало давно снять с должности. Но я это не сделал. Даже мысли не было. Знаешь почему? Мы тебе доверяем. В Ордо Фавониус ты никогда не был чужим.       Пальцы Кэйи замирают, заплетя чуть больше половины. И сам он весь будто сжимается, поражённый и внезапным признанием, и чарующим тёплом в голосе. Моргает часто, желает сбросить наваждение и в свой вопрос вкладывает остатки язвительности, верной защитницы: — И к какой ответсвенности вы меня призовёте? Подозреваете в шпионаже? — Я вижу в этой ситуации непонимание. И никакой здравой логики. Чтобы человек такого статуса, как твой отец, биологический отец, бросил «шпионить» в малолетнем возрасте своего же ребёнка… Хоть придумали бы тебе историю, не оставляющую вопросов, но ты всегда отмалчивался, когда спрашивали о прошлом. Может, ты от него сбежал? Видишь, Кэйа? Я сам тебя стараюсь оправдать. Последние шесть месяцев. Так расскажи сейчас правду. Мы с ней разберёмся. — Я ничего не знаю о его делах в Фатуи. — А я требую у тебя информацию о них? Просто расскажи свою историю. — Я хочу знать, почему вы начали меня подозревать. — Хорошо, — Варка осознанно ведётся на его «требования». Скрепя сердце, потому что Кэйа — его сторона, которую он никогда не показывал ему и Джинн, под семью замками хранил от всех дорогих людей, — настроен вести разговор, как с потенциальной угрозой, — Я узнал о том, что тот маг, поддерживающий печать на Каэнри’ах, был Пьеро путём бесхитростного разговора с Капитано. Было трудно не полюбопытствовать, какой персоной сам Первый Предвестник подчиняется. Мы никогда не вели напрямую с ним дел. А оказывается, он крайне известная личность в Снежной, и не очень вне в силу закрытости страны. Я отправлял в их лагерь разведчиков, но ничем хорошим это не закончилось. Прощаясь, Пьеро мне кивнул, потому что подойти не было возможности. Его лицо — я тогда подумал, что он очень напоминает мне кого-то. А теперь обрати внимание на конверт, на герб. Ты знал, что у каждого Предвестника есть свой герб и личная печать, как у наших Капитанов? Разбуди меня в середине ночи и я при минимальном освещении отличу каждый из ваших.       Кэйа усмехается — притворно, злостно. И думает:       Яблоко от яблони.       Печать у Кэйи с инициалами «К.Альберих» воздушным красивым почерком с наклоном влево.       Печать «Пьеро» на снежийском воздушным красивым почерком с наклоном влево. Безусловно не уникально. Но герб! Кэйа его придумал будучи пьяным в такую стельку, что и не вспомнить в каком бреду он набрасывал эскизы. До безобразия просто: художественное изображение его созвездия синим цветом, в трактовке — символ красоты и величия, и нежно пурпурного, в трактовке — потому что понравилось, в самом деле, из него аристократ, как из Барбатоса Архонт, а оно по факту так, но до смеха далеко от реалий.       Кэйа, под внимательным наблюдением Варки, пересиливает себя от неприличных высказываний, потому что…       Свой Герб Пьеро задумал будто не очень много лет назад — возможно кто-то из далёкого-предалекого колена их предков — а совсем недавно, будучи рядом в таком алкогольном бреду. Найдите пять отличий, Селестия.       Кэйа нашёл лишь два — павлин без акцента на перо и инициалы на снежейском, а в самом конце мелкая приписка. На древнем красивом языке.       Он кладёт письмо на стол. На периферийном зрении Джинн ожидаемо не оборачивается. — Аннет, наша звёздочка сумерского хараватата, сказала, что этот язык встречается только в руинах дахри. Читается, говорит, толи олберик, толи алберич, толи на конце дифтонг х. — Лиза сказала, что в сумеру дахри называются безбожниками, — тихо дополняет Джинн. — Пьеро основал фатуи около пятисот лет назад. Он поддерживал печать на Каэнри’ах. Ты знаешь… — Вы верите в подобные совпадения? — Кэйа грубо перебивает. В нем плещется буря — метель — эмоций, а в таком состоянии он всегда неконтролируемое тараторит, — я вот не очень. Ха, герб на мертвом языке, обычный человек не поймёт, но учёный, как Аннет… он не мог не подозревать, что среди нас найдётся человек, который вполне способен прочитать. Такой человек, как он и доброго утра не пожелает без какой либо на то цели. А тут галимая демонстрация.       Варке становится внезапно многое понятно. Не от слов — от реакции.       Он видел столько поломанных судеб детей. В этом Кэйа не отличается совершенно. — Если я проигнорирую обращение Снежной, они могут подать в суд. Если в суд обратится Пьеро, он выиграет его задолго до того, как нам придёт дата слушания. — Но он мог изначально придать дело огласке? — Репутация наша, как я терпеть не могу эту репутацию, но она пошла бы по пологому склону в таком случае. — Но он предоставил вам выбор, — заключает Кэйа. В нем моментально что-то меняется — его лицо становится отсутствующим. Им играют, им и его волнениями. Отец не передал ему ничего, кроме серых канцелярских строк. И теперь Варка вынужден разыграть партию, как в шахматах.       Большой вопрос суверенитета, который они отстаивают долгие года, разрешится, если общественность узнает, что один из Капитанов — буквально, третье лицо Ордо Фавониус, — имеет прямые связи с Предвестником.       Если даже Джинн подозревала худшее, то люди, знающие Кэйю посредственно, с выводами затягивать не будут. — Он предоставил нам право подумать о сотрудничестве. — Тупая ситуация. Депортируете вы меня добровольно или нет, вы в минусе. Разница только в том, насколько ситуация предастся огласке. И у вас нет никак гарантий, что я буду молчать. Что я не предатель. — По регламенту я обязан провести расследование. — Отстранить, — кивает Кэйа. — И поместить под стражу. — Если вы посадите меня в тюрьму, будут разбирательства и всё всплывет. Вы действительно в безвыходном положении. Магистр, скажите, насколько я вам выгоден в таком случае? — Поэтому, я прошу тебя пойти по пути наименьшего сопротивления. Если тебе есть, что рассказать, то сейчас самое время.       Кэйа закусывает внутреннюю сторону щеки и смотрит в некуда, ведя незримую борьбу внутри. Так не ломаются ни шпионы, ни засланные агенты; Магистру кажется, что проверку доверием проходит не Кэйа, а он сам на пару с Джинн. Должно было произойти наоборот и оправдания должны звучать не от них.       Кэйа по-существу не сказал ни слова. — Я не из Фатуи, — но в конце концов, все же признаётся, — он оставил меня без «потому что». Я рос с убеждением, что я действительно шпион, но мне так и не приходили послания. И я решил просто жить, не думать о том, что он когда-то объявится. Очень наивно с моей стороны; я никогда не забывал о его мести, но не Мондштадту или кому-то лично отсюда. Всё куда сложней, чем сферы влияния Снежной, куда глубже, но при этом, как бы он не прикрывался идеалистической идеей, корни берет из простой человеческой обиды и разочарования. — Кэйа, конкретней и по существу, пожалуйста, — Варка настороженно переглядывается с Джинн.       А Кэйа преодолевает последний рубеж. — Кэйа, Кэйа, — Форсети недовольно морщиться, отвык от столь грубой лексики в свою сторону, — Ты милый мальчик, но очень глупый и наивный. Твоя судьба не в руках отца-тирана. И не в твоих. Она задолго до твоего рождения расписана звёздами на небе. На самом деле, ты должен был умереть в возрасте трех лет. Никто не может изменить судьбу, кроме Богов и тех, кто родился неестественным путем. — Но я жив. — И это чудо. Но и твое бремя. Катастрофу не остановить. Мы не хотим, чтобы человечество снова погибло. Твоё бездействие проблему не решит — усугубит. Так ты не сможешь защитить дорогих тебе людей. — Месть за родину, наверное, будет лучше обозначено? Вы верно сказали про язык дахри. Дахри — грешники. Дахри — народ Каэнри’ах. Он выжил в той катастрофе, но был проклят бессмертием Селестией. Проклят, как и все из Каэнри’ах. Никто не погиб тогда.