Дети Затмения

      Он хотел насладиться ужином, схватить за хвост праздничное настроение, чтобы ревностно отпроситься на спокойные пары часов, полные, как между детьми принято, волшебства. Рождество дарит надежду и радость, но на винокурне «Рассвет» его обязанности исполняет Аделинда.       Она старается наладить атмосферу, и перед ней, если честно, стыдно, что кусок безусловно вкусной еды поперёк горла встает.       Но она не сдаётся: — Как вам вино, Господин Кэйа? Эта бутылка лежала в погребе со Дня Рождения Мастера Дилюка. — Прекрасно составляет компанию в отличие от ее ровесника. И, Аделинда, прошу, в самом деле, я не… — и натыкается на предупреждающий взгляд напротив.       Дилюк лениво раскуривает отцовскую трубку. С виду мог походить на само воплощение умиротворения, если бы не вцепился ястребиным взглядом.       Кэйа закатывает глаза — один привычно спрятан под повязкой, рано Аделинду пугать, — и отпивает из бокала. — Ты, кажется, не договорил. — Я не Господин. — Так привыкай. Аделинда, впредь не слушай его ерунду.       Женщина в растерянности смотрит то на одного, то на другого. — Ох, я поняла, — она откладывает столовые приборы в сторону, и её воспитанники, чувствуя позабытую угрозу от этого миролюбивого тона, одновременно приосаниваются, — значит, Мастер Дилюк, Вы сделали предложение не так, как планировалось изначально?       Хозяин делает, как детстве: отводит взгляд в сторону и перекрещивает руки — одна теперь держит мундштук. Но в забивке, судя по горьковато-сладкому запаху, не табак, а какие-то расслабляющие травы. В Лиюэ много, кто продаёт их практикующим медитации и аристократам, нагруженных стрессом.       Кэйа наблюдает за всполохами огня в камине, украшенным мишурой. В полумраке над ним привычно висит увековеченный в покое бывший глава «Рассвета». — Дурость твой Господин исполнил, — Альберих удерживает взгляд на приёмном отце, — как ты можешь быть на его стороне, после всего, что узнала обо мне? — Обстоятельства не поменяли моё отношения к Вам. — Греешь душу, — Кэйа грустно улыбается, но тут же отшучивается, — наверняка давно подозревала во мне подлеца? — Скажите ещё, — явно неоценив сказанное, Аделинда со всем возмущением хмурится, — разумеется, я вас никогда ни в чем не подозревала, потому что изначально обо всём знала. — Прекрасно.       Дилюк давится вдыхаемым дымом, а Кэйа не находит сил на удивление. В момент время начинает идти медленно и тошно, как обычно случается перед неизбежным принятием вещей, о которых лучше не знать. Ужасающе видеть всё отчетливо, каким оно было на самом деле, когда большую часть жизни вокруг развешивали иллюзорные завесы. Но принятие — неизбежный спутник, когда не хочется сходить с ума. Постичь его как можно скорее Кэйю привлекает больше, чем оставлять вопросы неразрешенными.       Но он продолжает молча созерцать портрет Крепуса. Доброго отца, успешного бизнесмена, обладателя глаза порчи. — Лет двадцать назад сливки общества Снежной часто гостили у нас, — Дилюк отчего-то начинает объясняться, но больше самому себе, — устраивались балы, званные ужины, и аукционы, где собирались заинтересованные в артефактах и скучающие отмыватели моры. — Как и сейчас, — тихо добавляет Кэйа. — Верно, но во много благодаря наплевательскому отношению Эроха, подобное происходило открыто и никем не порицалось. Возможно, там отец завязал связи с Предвестниками. Я четыре года искал подтверждения сотрудничества между ними, но время заметает много следов. Из того, что я смог узнать… отец молодость провёл насыщенно. — Ну, видимо, Аделинда вкурсе больше нашего. — Прошлое Господина Крепуса, храни Барбатос его душу, без причины не столь важно обсуждать его семье. — Не хочу брать на себя лишнего, дорогая, но возымею смелость — не из-за этих причин жил и живу с вами я? — Разве знание прошлого поменяет суть вещей в настоящем? — Аделинда немягко намекает, что эту тему обсуждать не намерена.       Кэйа быстро сдается. Много знать тоже плохо бывает, особенно перед сном. Времени теперь предостаточно. Поэтому он встает из-за стола со словами: — Пусть так. Я и сам не хочу об этом сейчас думать. У нас с Господином Дилюком существует тема поважнее, да? — Даю тебе время до утра, Кай, — вслед ему говорит, провожая силуэт взглядом сквозь белёсный дым.       Со второго этажа слышится хлопок двери. — Я представлял все по-другому, — Дилюк вновь говорит, словно в пустоту. Таким его разочарованным голос казался, — как всегда. Я не умею сглаживать углы. — Так получается, когда руководите ситуацией Вы, а не господин Кэйа. — Как считаешь, это всё было ему нужно сейчас? — Вы хотите, чтобы он был счастлив, и поступаете так, как посчитаете нужным. — Я давлю на него. Душу заботой. Не могу по другому. Сейчас я просто хочу, чтобы он был в безопасности.       С тех пор как Дилюк вернулся, постоянно наблюдал, как Кэйа взваливал на себя всю мерзкую часть работы. Лишь бы Джинн не коснулось или кого помладше. Орден Бездны, Фатуи, бандиты… а в последний раз его сильно ранили. Дилюк видел как рыцари, изнеможенные битвой, тряслись над ним, но подходить лишний раз боялись, а их Капитан с пробитым боком шел, как на променаде. И внутри что-то щелкнуло. Вот он настоящий — такой сильный, гордый, отдающий всего себя ради безопасности их королевства— такой, каким хотел видеть их отец. Кэйа давно забрался в сердце — без всякого умысла — и крепко там обосновался, несмотря на то, с каким рвением его старались оттуда выгнать.       Дилюк был так слеп. Фантазировал лживые маски и применял каждую на Кэйю, а он вот — перед ним, окруженный любовью народа, но вместе с этим до помрачения одинокий. Возможно, тогда он и осознал своё желание вернуть между ними всё на свои места, что естественно было сродни абсурду. Раньше они в молчании понимали друг друга, а теперь раз за разом сталкиваются со стеной невероятной высоты. — Как будто еще вчера Мастер Крепус усыновил его и сказал, что у Вас появился младший братец по оружию, — с нежной улыбкой вспоминает Аделинда, — знаете, когда вы оба немного подросли, ваше отношение друг к другу перестало быть незамеченным. Я хочу быть с вами честна — я надеялась, что это пройдёт с годами. — Я могу понять. Но с каждым днем я сильнее его люблю, а вместе с тем крепнет страх, Аделинда, веришь?       Аделинда молча кивает, и разговор сходит на нет. Докурив трубку уже на открытой веранде — потому что Кэйе на нравится, когда в постель тащат лишние запахи, — и, приняв ванну, Дилюк поднимается в их спальню.       Обычно они по вечерам занимаются своими делами — Дилюк недавно пристрастился к чтению, а Кэйа корпел над рабочими бумагами Случались между ними поединки в шахматы, долгие разговоры о прошлом, а когда оба желали отдыха, то пускались в пустые обсуждения каких-нибудь последних скандалов-сплетен. Случались, конечно, и ссоры. О, их пожалуй в избытке. Но как сейчас — сквозного напряжения, пробивающего до костей, — не было.       Кэйа прячется под одеялом на самому краю кровати. Размеренным дыханием пытается обмануть. — Тц, врунишка, — Дилюк, присев на пол рядом, аккуратно заправляет прядь челки ему за ухо, — и как рыцари подумали, что ты можешь там кого-то обманывать?       Если Кэйа спит, то распластавшись на всю кровать в полный рост, с открытым ртом и с тихим храпом — из-за проблем с носовой перегородкой, в прошлом несколько раз переломанной, как и подобает прилежному воину. Дилюк изучает эту картину сколько себя помнит.       Но то, насколько ранит его, по сути, детская шалость, давит страшным наваждением. Кэйа думает, что его не хотят понять. Но ведь сути это не меняет: Дилюк с ним хочет разговаривать обо всем. О мелочах, например: почему в Мондштадте всего двенадцать капитанов и что спрятано под масками хиличурлов.       А еще он хочет поговорить о умысле небес, даре глаза Бога и душе. О сансаре вины и жалости в мыслях, заставляющих принимать отчаяние перед лицами друзей и всего города. О накатывающей волнами боли из греховного моря, о решениях, которые он принимает. О любви и страхе — о силах созидательных и деструктивных в крепком дуэте.       Кэйа может попрекать его в эгоизме, но Дилюк поклялся себе в ночь, когда видел в этой комнате пролитые слезы — он всегда будет выбирать варианты, в которых Кэйа не будет уязвимой мишенью.       Когда Аделинда обсуждала брак с ним, то высказалась честно, за что Дилюк к ней м прислушивается, отдает на сохранение все секреты. Она сказала, что винокурня пережила тысячелетия, как и весь Мондштадт, спокойный и беззаботный, построенный на костях бунтовщиков. Но ее испугала жертвенность, вызванная, по ее мнению, влюбленностью. Она сказала, что им нужно больше времени.       Но Дилюк никогда не влюблялся в Кэйю. Он влюблялся в незнакомых людей за красивое лицо, звонкий смех и шелк на теле, и чувствовал эйфорию от идеальной картинки, выстроенной в своем сознании.       А Кэйю он видел всяким — униженным, злым, пьяным до такой степени, что бывало в уборной таверны держал волосы и оттирал с подбородка остатки рвоты. В такие моменты Дилюк не чувствовал внутреннего фейерверка от влюбленности к этому человеку. Он думал о том, какой отвар ему купить для облегчения симптомов алкогольного отравления. А ещё лучше — попросить лекарей припугнуть язвой желудка, чтобы Кэйа наконец начал заботиться о себе, а Дилюку не пришлось его лечить и не составлять к сорока годам рацион питания, избегая любимых специй и жаренного мяса.       Он знает, что от Кэйи не всегда пахнет кедровыми аромаслами, у него не всегда чистые сияющие волосы и безупречная кожа.       Но именно такого Кэйю Дилюк принимает — не стихийно, эмоционально и влюблённо, а обдумано и безусловно. — Кай, — Дилюк, переполненный щемящей нежностью, целует его открытый лоб, — мы можем друг друга не понимать, но это ничего не изменит. Мы придём к этому. Дай только нам шанс. — Я не выйду за тебя, — бурчит с закрытыми глазами. — Выйдешь. — Тц, — Кэйа раздраженно отворачивается на спину, — я не хочу, чтобы это происходило вот так.       Дилюк присаживается на кровать и заглядывает в лицо — запретные звезды в глазах задумчиво изучают потолок. — Как? — Ты сам сказал. Можешь считать всё по расчету. Я не хочу. Люк, ты… Всё, что угодно в моей жизни, но не расчет. Как у мерзавцев из твоих книг есть святая святых; они могут творить откровенные бесчинства, но у них есть что-то одно неприкосновенное. Что-то, что они хранят от дурного. Вот так и у меня. — Мне без разницы насколько официально подтверждены мои чувства, для меня брак — способ защитить тебя. И ты подумай над этим. Блюди свою святую святых, а к способу относись расчетливо. Выгодным между прочим. Когда еще тебе предложат поровну делить состояние винного магната? — А кто богаче — ты или кто-нибудь из глав Цисин? — Если Барбатос перестанет бухать за мой счет, то я обгоню саму Волю Небес. — Не, так не пойдет. Как решишь свои финансовые трудности, тогда и поговорим.       Дилюк улыбается, а Кэйа со вспыхнувшим озорством расставляет руки в приветствующих объятиях. — Я не могу долго с тобой ругаться, — говорит куда-то в кудри волос, — когда ты предлагаешь вариант, в котором превозносишь меня над собой, мне больно. Ты забываешь, что я так же хочу, чтобы ты был в порядке. — Я буду. Я прекрасно осознаю всё. — Голова раскалывается. Всё, я выдохся. — Плохо, — Дилюк поудобней ложится на кровати и утягивает на себя часть одеяла, — давай спать? — Чтобы проснуться напротив пастора разодетым в тройку? — Именно так. — Люк, давай не будем устраивать венчание? Клятвы и все такое. Я в них не верю, но... Когда угодно, но не сейчас. — Ладно, — он, поцеловав в шею, уступает, — проснёшься напротив юриста.