Дети Затмения

— Кэйа! Кэйа…       Голос Дилюка становится все тише, а шум в голове нарастает. Кэйа пугается от того, насколько боль в висках сродни ножевому порезу.       Ему видится, что он бежит по темным коридорам от кого-то незнакомого, пугающего, но с каждым поворотом и лестничным пролетом его настигает оглушающий топот ног. Крик, полный угрозы, мечется над зеркальной поверхностью петляющей круглой площади, словно пытаясь догнать и причинить зло. Кэйа чувствует дыхание на загривке и думает, что через считанные секунды его схватят. Бесконечные темные стены, треснутая плитка, пятна — бардовые и чёрные, — скрипучие вдохи, запертый в глотке панический возглас, и снова эти стены… — Селестия…       Что-то побуждает его встать с кровати и на гнетущих ногах дойти до рабочего стола. Вместе с необоснованным порывом он дрожащей рукой выводит карандашом на чистом листе бумаги символ. Глаза закрываются, не поддаваясь сигналам разума. Перед погружением в пустоту его конечности судорожно опаляются воском в предупреждающем знаке. Кэйа впервые за все прожитые года сталкивается с полным отсутствием контроля над собственным телом.       Символы распаляют бумагу, и на ней проявляется текст на древнем языке. Текст, написанный от руки человека с идентичным почерком.       Кэйа успевает прочесть только первую строку, но не успевает ее осознать:       «Однажды я утрачу рассудок.» ***       «Я считал, что воля способна изменить даже линии на моей ладони, пока неизбежность не сделала это первой. И тогда узрел я истину — судьба повторит попытку, раз не настигла меня с первого раза. Печать воспоминаний — на деле нехитрое колдовство, постигаемое даже неопытными юнцами — предоставит ей множество проб.       Знал ли я, что однажды всю свою жизнь предам пергаменту?»       Дворец отливает литием, запечатав в стенах человеческие муки перед смертью. Он дрожит от тектонических сдвигов — разъяренная в обиде земля, оказавшаяся под властью тех, кто никогда не должен был посягнуть. Архонты рвали ураганами и душили метелями, оставляли каменные копья и ручьи слез, словно мстили за вред.       Он никогда не был в отчаянии. Но теперь ему нечего терять.       Вчера Валькирии пели песни, восхваляя любовь всей его жизни возле алтаря; сегодня провожали в последний пути воинов, пока Каэнри’ах горела.       И детей.       Их матерей.       Песни рыдали густым смогом над небом. Они всё помнят, они хранят истории каждого, кто погиб или обратился в чудовище — что еще может быть хуже для того, кто зовет себя человеком?       Кто теперь будет охранять это небо? — Засыпай, — убаюкивал жену под обломками дома и там же похоронил.       Ничто не важно, думал он, когда пронзал семейным клинком ее сердце — сердце, что постепенно забывало, кем она была на самом деле.       Всё разрушено.       Проклятые монстры, рвущие пространство из истоков мира, и реки крови, орошающие его земли его же народом. Крики-крики-крики на застоявшихся в посмертном молчании воинов с неестественно выломленным телом и вспоротыми животами; дымкой витающее отчаяние над высушенными полями синтетически взращенного пшена и над хлевами гниющего скота — голод, самое мучительное последствие.       Ради чего ему, познавшему отныне бессмертие, продолжать существовать? Быть клейменым миром бесполезным одиноким отшельником, который и так знал, чем обернется ненасытная жажда мудрецов?       Ему не оставили ни единой попытки умереть — порча сжирает любое увечье, приближая то, что постигнет через десятки лет — безумие. А потерять рассудок — не обрести покой, лишь прибавить страданий, будучи запертым в собственном теле.       Обожженный безнадежностью, он не видит прощаний брата, отправляющегося на верную смерть защищать Ирминсуль, не слышит просьбы королевского советника уходить.       Он не понимает, что остаётся один на один в торжестве обломков и рухнувших стен.       Пока его не находит Рейндоттир. Она, сложив руки в невозмутимо-деловом жесте, присаживается за стол — ранее переговорный, но теперь хрусталем разбитым и покрывшимся пылью от разрухи.       О, эту дрянь он был готов самолично прополощить по всем коридорам Бездны. Не одаренная ничем, кроме сумасшедших мыслей и жажды докопаться до составляющего мироздания. Упрямая стерва.       Из-за ее высокомерия он потерял всех, кого любил. — Они думали, что могут контролировать скверну за куполом. С таким успехом они субстанцию нарекли «небесной силой». Гениально, — она закатывает кристально чистые, но бездушные голубые глаза, — главное сейчас — Ирминсуль. Дикари на поверхности не смогут защитить его. И тогда придёт настоящий апокалипсис.       Она привычно говорит, будто потерявшаяся душа среди научных работ и философских трактов. — Но если Регент успешно завершит миссию в Сумеру, — продолжает Рейндоттир, не получив никакой реакции, — а местный божок предпримет решения по минимальному излечению древа, остаётся открытая проблема — наше наследие.       Он достаёт из нагрудного кармана сигарету и подкуривает. Смотрит вызывающее на алхимика и протягивает ей последнюю из пачки. Какая уже разница? Курить в руинах или курить за пределами руин.       Рейндоттир — он знает, никогда не травила свой организм, — подкуривает от его зажигалки. В немой сцене он наблюдает за тяжелым вдохом человека, которому не так давно падали в ноги на поклонение и перед обращением всегда желали процветания и долгих лет жизни. Но он, выходец из приближенного к Короне клана и личный маг самого Ирмина, отравленного искусными речами мудрецов, никогда.       Они всегда были в безмолвной вражде. — Наследие… — наконец говорит, выдыхая в пыль сизый дым, — вечная слава Кхаэнри’ах — так вы восклицали на Советах? — Не начинай, — Рейндоттир брезгливо морщится и повышает степень заносчивости в своем голосе. — Да вот только проку мало. Вам всем выгодно было головы в задницы засунуть. У одних не хватило влияния или банального желания. Другие действительно рассчитывали, что им удастся контролировать вечный двигатель, питаемый скверной. — Я создавала жизнь, — шипит змеей Рейндоттир, — вопреки законам Небес!       В мыслях проносятся десятки ответов, привычно граничащие между этикетом и завуалированной грубостью, но они не имеют никакой силы перед: — Ты неадекватная идиотка, — на губах расцветает язвительная улыбка. Как долго он хотел сказать ей это в лицо, — воистину показала нам, насколько правы боги в нашей разрушительной натуре. Ну и где твоя созданная жизнь, а? Смею предположить, жрёт Ирминсуль? — Тебе следует успокоится, — чеканит в ответ, — на данный момент мы нуждаемся в твоём холодном рассудке. — Я спокоен. И в здравом разуме, Рейн, я клянусь родом Альберих, как только покинешь Дворец, беги от меня на другой конец мира. Я найду тебя и убью. Разорву твою душу на куски. — Непременно. После того, как отдашь последний долг Родине. — Ну расскажи, что не успел сделать за двадцать лет служения ей. — Запечатай Каэнри’ах, — она тушит сигарету об треснутый хрусталь, — я уведу монстров — постараюсь увести. Один из выживших Капитанов, по моим приблизительным подсчетам, закончит эвакуацию людей через двадцать четыре часа. Я знаю твое колдовство, поэтому рассчитываю на то, чтобы никто не смог выйти и зайти, — она внезапно отвлекается на песни Валькирий за окном и заканчивает просьбу уже шепотом, — так и мы сможем сохранить крупицы наследия.       Наследия.       Они встречаются взглядами — всполохами запретных звёзд, тонущими в мраке божественного невежества. Он разражается смехом — неправильным, ненормальным. — Ты про оружие, Рейн, ты — всегда про него. — Если оно попадёт не в те руки… — Значит, ты рассчитываешь, что оно должно попасть в те?       И тогда в сердце рождается нечто поистине ужасающее; нечто, что он в жизни никогда не ощущал; нечто, что придает краски его безнадежности.       Месть.       Питаемая схожим чувством Рейндоттир, считав верно разжигаемый огонёк жизни, удовлетворенно прикрывает глаза. — Знаешь, госпожа алхимик, на что способен человек в отчаянье и гневе? — Ты не бываешь злым. Ты просто всегда сводишь счёты.       И она, прежде, чем исчезнуть навсегда, произносит единственное: — Время и Бездна бесконечны, а значит, что любое событие возможно. «Конечно, она посчитала меня и те чувства, что мной двигали, инструментом, чтобы закончить то, на чём прервали — свержение Богов. Когда ты не понимаешь ради чего или кого жить, когда ты, на самом деле, не хочешь, пребывая в состоянии высокой активности с одновременной зацикленностью на одной мести, ты не задумываешься ни о чем.       Я планировал и без ее «просьбы» запечатать свой родной дом. Но, озвучив это, она вверила в мою ответственность то, что опасно в руках любого существа, так, словно доверяла моему благоразумию больше, чем своему.       Здесь не место поучительному уроку, как писали философы: прощение похоронит врага в прахе его ничтожества. Нет. Ничтожества — то, чем мы всегда были и будем, если примем эту боль в наших нестареющих сердцах. Она отныне станет огнём; станет насмешкой на абсурдные в своей жестокости мировые законы, которые мы перепишем.»