Дети Затмения

      Кэйа открывает глаза и резко садится. На колени падает мокрое полотенце, охлаждая кожу сквозь пуховое одеяло. В панике осматривается и понимает, что он дома.       Солнце выглядывает из-за окна, лениво близится к полудню. В голову стреляет боль слишком сильно, заставляя зажмуриться и быстро встать с кровати, выкинув мокрой кусок ткани куда-то на пол.       Кэйа по наитию идет в сторону дубового стола — ноги держат на редкость ужасно, — и лучше бы он этого не делал.       В душе охватывает целый калейдоскоп из разрушительных — не его — чувств. Отчаяние, горе — такое, что разрывает сердце, — утрата и вновь заражающаяся надежда, колыбелью оберегаемая местью жуткой, первозданно дикой и тупой.       Это не его.       Не его.       Пожалуйста, только бы не его.       Почему он проснулся один? Где Дилюк? Почему на винокурне так тихо, и не слышны даже шаги горничных за стенкой? А Аделинда?       Коннор?        Эльзер?       Он ведь не может быть один во всей винокурне?       Одиночество клином впивается в глотку ощутимо физически — Кэйа притрагивается к горлу, стараясь выровнять дыхание. Прийти в себя, сбросив это наваждение-проклятие.       Он видел глаза той расчетливой женщины своими глазами, вдыхал пыль обрушенного дворца, осколками вслед разбивался из-за тех дорогих людей, которые погибли, погибли вместе с крахом его страны.       Он хоронил их по отмеренной очередности, своими руками вспарывал черную холодную землю и клал тела; он убивал их, безнадежных на бесконечное страдание, и себя много раз, но безуспешно.       Символ на печати пульсирует, переливаясь сизым, словно приглашая заглянуть вновь в прошлое — не его, только, не его! — но Кэйа чуть ли не с криком отшатывается, опрокинув чернила на бумагу и стол.       Дилюк! Где он?       Почему никого нет?! — Кэйа? Ты проснулся, — резко и со спины его заключают в тёплые объятия. На грудь падают рыжие волнистые пряди волос. — Что произошло? — спрашивает хрипло, будто и не своим голосом вовсе. — Что?        Кэйа разворачивается и обнимает в ответ за поясницу, проникнув ладонями под домашнюю рубашку. — Я так ужасно себя чувствую, бред всякий снился.       Дилюк хмурится. Лучи солнца ярко выделяют его глубокую морщинку между бровей и много-много мимических, сеточкой украшенных вокруг глаз.       Кэйа улыбается, когда смотрит на всполохи беспокойства в алых глазах.       Дилюк кажется немного нереальным.       Будто эта жизнь — мираж, за которым прячется правда. — Твой родной язык звучит, без сомнений, красиво, но перейди, пожалуйста, обратно на наш, — он прикладывает ладонь ко лбу и облегчено выдыхает, — жар спал. — Я? — Кэйа растерян. В мыслях старается собраться, пока Дилюк укладывается его обратно в постель, — не знаю, как это получилось. — Ты всю ночь бормотал… что-то, как в детстве. У тебя поднялась температура, а потом ты резко замолчал и встал, что-то начеркал на бумаге и опять уснул. Жар сильный был, Кэйа. Как самочувствие? Где же умудрился заболеть? Я тебе говорил, что нужно шубу покупать. — Ее бы съела моль. — Моль? — Да. Большая такая, страшная, в твоем шкафу обитает. Ты иди посмотри сам, а я пока тут пострадаю от головной боли без внешних раздражителей.       Дилюк закатывает глаза и отстраняется, уперев взгляд в стол. Хмурится сильнее, видимо, приметив огромную кляксу на безумно дорогой благородной древесине. — Я впихну тебе самое горькое лекарство. — А мог бы свой член. — Хочешь, совместим?       Контратака. Кэйа сдается, приподнимая руки вверх. — Мне немного больно придумывать тебе ответку. — Как дитя малое, — Дилюк с раздражением взрослого вновь ладонью проверяет температуру, — какие еще симптомы? Я отправлю письмо лекарю. — Давай без этого, хорошо? Спишем на переутомление. Если к вечеру мое состояние ухудшится, то тогда будешь звать всех: и лекарей, и юристов, чтобы составить предсмертное завещание. — Тебе есть, что завещать? — Попрошу! Лимитированная коллекция вин Крепуса стоит целое состояние. — Так ты их не выпил. Удивительно. — То — память.       Дилюк поправляет непослушные синие пряди, а Кэйа ловит его руку и прислоняет к своей щеке, украдкой целуя отчетливый шрам на запястье. Вдыхает запах — смесь того курительного невежества из трав и его личный, несравнимый ни с чем другим.       Он рядом, он успокаивает. Значит все в порядке?       В порядке же? — Кэйа? — Поцелуй меня, пожалуйста, — шепчет в самые губы. Неотрывно смотрит на них — манящий центр самого прекрасного мира. — Нельзя, — звучит очень слабо, — ты болеешь. — Боишься заразиться? — Кэйа с ухмылкой опускает его руку к своей шее и медленно-медленно к ключицам, — я не болен, милый. Мне снился кошмар. Просто сон. Сейчас мне уже лучше. — Тебе нужно набираться сил, — совершенно неубедительно настаивает на своем.       Кэйа ведет его ладонью еще ниже, по обнаженной груди: неровным следам от мечей, ножей, стрел — произведения множества историй, запечатанная память отметинами на коже. Кэйа ведет ладонью на твердому торсу, дышит глубоко и часто.       Дилюк смотрит в его глаза, любуется очаровательными звездами и тонет. На правом они ярко светят на фоне бездонной мглы. Переливается отголосками поколений; запертой полноценной судьбой, которую мог бы прожить без ожиданий и возложенных надежд — просто счастливым. Или не очень — в конце концов, история сослагательного наклонения не знает — но главное, ведь, в человеке — свобода? — Ну же, милый, — Кэйа просит с придыханием, сжав его рукой свое нагое нарастающее возбуждение, — разве ты не чувствуешь, как я этого хочу? — Почему ты уверен, что здоров? Ночью…       Устав от слов, Кэйа обвивает его шею и целует. Нет ничего более чувственного, чем его вот такие касания — смелые, напористые, выбивающие сознание и с ним же любые отказы.       Кэйа замечает, что руки Дилюка перемещаются на бедра, и сам он оказывается прижат спиной к кровати. Его целуют в скулу и щеки, цепочкой оставляют влажные следы от губ на шее, прикусив отчетливую венку.       И выдерживают паузу, чтобы понаблюдать за Кэйей под ним — возбужденным, а еще искренним именно в подобные моменты. Карамельная кожа сияет, растрёпанные пряди волос отливают самым дорогим нефритом, и сам он в пушистых белоснежных одеялах и подушках кажется до замирания сердца трогательным во все возможных смыслах       И тут восторг, только что рвущийся наружу, сменяется чем-то тревожным. Кэйа старается не встречаться с ним взглядом. — Пожалуйста, — он прикрывает свои звезды в глазах и говорит тихо-тихо, — мне нужно тебя почувствовать сейчас, пожалуйста…       Отчетливо виднеется та грань, когда его терзает что-то ужасное, но он не хочет об этом говорить, потому что…       Потому что не хочет лишний раз волновать.       Потому что даже в таких мелочах видны их очевидные проблемы с восприятием привязанности — глубокой, очень сильной, взращенной годами.       Дилюк отнимает его руки и неожиданно серьёзно смотрит. Кэйа приподнимает бровь в обиде или протесте — пока не решил, — но его планы отрубает жесткое и безапелляционное: — После свадьбы.       И накрывает его по пояс одеялом, вслед наваливается сверху, мазнув губами по груди — близко к сердцу. — А, так Вы храните себя?

***

      Кэйа действительно чувствует себя неважно, поэтому не выходит из спальни, просыпая весь день без кошмаров, лишь с отрывками несвязных образов. Дилюк с Аделиндой думают на стресс, учтиво не приставая с лекарствами, прописанные на всякий случай.       Из Лиюэ прибывает юрист, работающий на постоянной основе с «Рассветом», для составления брачного договора, и в тот же день с хозяином винокурни отправляется договор заверять к тихому и неразговорчивому служащему Ордо Фавониус, у которого внезапно появляется огромная скидка на весь ассортимент любимой таверны. И тем же вечером Кэйа, наконец, выбирается из спальни погулять — на балкон. Первую попавшуюся горничную просит заваривать чай, учтиво не заостряя внимание на ее испуге. Пока он преодолевает внезапно ужасно длинное расстояние от двери до двери, старается себя убедить, что косые взгляды слуг и их настороженное поведение не волнуют, а лишь вызывают раздражение. Будто Кэйе может внезапно что-то ударить в голову, и он начнёт бегать по винокурне в поисках жертвы, чтобы совершить какое-нибудь подлое мерзкое действо.       Разумеется, может. Для этого ему необязательно быть засланным шпионом. Достаточно в один момент устать, заимев каплю желания поразвлечься.       Эльзер разгоняет слуг по разным углам, но это не оставляет пересуды. Ходит и громко причитает, что-то очевидное, вроде — в один момент появляется совершенно другой Кэйа Альберих, и не было всех тех годов, которые он посвятил спокойным снам мондштадцев.       А что в городе происходит… наверное, хуже. Дилюк не говорит — и это проблема.       К Кэйе присоединяется старенький Таннер. С жалобами на ноющие колени присаживается на соседнее кресло, и они приятно беседуют о прочтенных книгах, немного о вине из одуванчиков, и о будущем юного рыцаря — сына Таннера. С высоты второго этажа наблюдают за возвращением Дилюка — тот приносит с собой письма и — ласковое дурак шепотом — охапку цветов.       Он собирает в главном зале служащих винокурни и объявляет, что Кэйа официально является вторым владельцем «Рассвета» и его супругом.       Винокурня, наконец, стихает.       Кэйа любуется рисунками Кли, с трудом письменными посланиями от Беннета, с улыбкой зачитывает вслух Дилюку записку с лаконичным «прости» от Розарии, и неожиданно от Джинн — длинное, на несколько страниц, пропитанных общими воспоминаниями и бесконечными сожалениями о настоящем. Улыбка спадает. Дилюк понимает. — Она мой друг. Единственный, блядь.       В ночи Кэйа напивается до бессознательного состояния на полюбившемся балконе под безумные голоса проклятых в голове. К утру проснувшийся Дилюк вместо того, чтобы уехать работать в «Долю Ангелов», остаётся рядом помочь пережить алкогольное отравление.       А потом дни начинают тянутся по-хорошему лениво. Они вместе завтракают, обсуждают бытовые планы на ближайшее время, и встречаются только вечером.       Предоставленному полностью себе, Кэйе предсказуемо надоедает чтение, и он принимается за перестановку мебели в гостевых комнатах. Дилюка это не волнует ровно до сокрушительно прозвучавшей фразы: — Потолки в трещинах. Давай сделаем капитальный ремонт?       Они ругаются по этому поводу сутками, пока не приходят к опросу среди работников. Мнения предсказуемо делятся поровну, а решающий голос остаётся за Аделиндой — что изначально означал провал этой идеи. Вопреки, она голосует «за», объясняя это тем, что каждому человеку, запертому в четырех стенах, нужно заниматься каким-нибудь делом, дабы попросту не сойти с ума.       Дилюк прислушивается и в придачу отдаёт Кэйе всю бумажную работу «Рассвета».       Проходит чуть меньше месяца, и на винокурню неожиданно заявляется Альбедо, «на чемоданах». Он с порога решает прощаться на неопределённый срок, объясняя на своем ученом языке о каком-то важном исследовании, и отбывает, пожелав самое необходимое — удачи.       А потом наносит вполне ожидаемый визит Великий Магистр. — Как у вас дела? — заботливо спрашивает Варка в окружении полуголых гобеленовых стен кабинета. — Как видите, — Дилюк жестом руки заостряет внимание на процессе выстраданного ремонта, — На винокурне стало чуть громче и веселее, а я чуть беднее. — Ха, ремонт — последнее, о чем я мог подумать по пути к тебе. — Это идея Кэйи. Если вам интересно, то ему бывает скучно, но как рыцарь, который с юношества привык к одному выходному в месяц, он справляется неплохо. — Признаться честно, я не ожидал положительного ответа насчет домашнего ареста в твоем доме. — Нашем доме, Сэр. Прошлые разногласия никак не отменят того, что Кэйа является частью моей семьи. — Вы были очень близки. Помню, как Крепус привел мне двоих худощавых пацанов на тренировку. Ты меч совсем не умел держать в руках, но уже рвался Кэйю защитить. А он умел, но все равно прятался за твоей спиной. — Я так Глаз Бога и получил, — Дилюк мягко улыбается и кидает взгляд на окольцованный безымянный палец. — Да, та история с магами бездны…       Была ужасна на самом деле, но сейчас вспоминается легче. Твари пленили их двоих, когда они ночью решили сбежать из дома, чтобы погулять в лесу. Несколько дней их держали в одном из многочисленных оврагов Шепчущего леса. Их не трогали, не издевались, но морили голодом, а потом и вовсе захотели утащить Кэйю в неизвестность. Тогда Боги одарили Дилюка своим благословением. Он спалил монстров до развеянного праха по ветру. Но от отцовских тяганий за уши, увы, уберечь бы не смог ни один Архонт. — Сэр, вы ведь нанесли визит с определенной целью. — Верно. Я хочу поговорить лично с тобой о том, что ты думаешь о сложившейся ситуации. — Мне, на самом деле, все равно. Кэйа — отдельная личность, и очень жаль, что люди этого не понимают. Очень жаль, что вы позволили предрассудкам испортить ему репутацию и карьеру. — Ох, Дилюк…. то, что мне рассказал Кэйа — фанатичный опасный бред. И я бы закрыл на это глаза, возможно, отправил бы в отпуск на недельку-другую, но все несколько осложняется той личностью, которая ему этот бред диктовала, — Варка говорит спокойно, не показывая лишних эмоций, но в конце тепло улыбается, приметив золотое кольцо на безымянном пальце, — к слову, я даже не поинтересовался, как твои дела? — Вы порадуетесь за меня. — Поздравляю. Ты построишь хорошую семью. Я пребываю в глубочайшем расстройстве, что не смог разделить с тобой этот важный день. — Мы не праздновали. — Кто же эта счастливица, что смогла затащить под венец нашего завидного холостяка? — Другой завидный холостяк.       Улыбка Варки медленно спадает, он хмурит брови в недоумении, так, словно услышал незнакомый диалект на родном языке. — Сэр, Кэйа — мой супруг. — Кэйа твой кто?       И молчит. Одну минуту, вторую. На третьей устало трет виски и в принятие заключает: — Веселое знакомство со свекром у тебя выйдет. — Не могу предсказать насколько.       Особенно учитывая, что свекр года четыре назад назначил за голову Дилюка целое состояние. — Вскоре он прибудет. — Не думал, что он вправду пожалует. — Может, представить вам в охрану? — Не нужно. — И все же я настаиваю. — Я правда не вижу в этом необходимости. Не знал бы я вас достаточно хорошо, Сэр, то подумал, что вы хотите слежку организовать. — Мысль у Капитанов мелькала. — Как неожиданно и приятно. Если не секрет, то у каких? — Девяти из двенадцати. — Что же, благодарю за честность. — Чего не отнять — я правда обеспокоен вашей безопасностью. Вы в тандеме постоянно попадали в неприятности. — Им же назло, Сэр. Кстати, скоро подадут ужин. Составите нам компанию? — Спасибо за приглашение, но откажусь. Слишком много работы для столь короткого дня. — Я провожу вас — Дилюк встает из-за своего стола. И даже не прикладывает усилий, чтобы скрыть ехидную улыбку — стало быть, вновь ей научился у Альбериха. — Сэр, вы верите в мое благоразумие?       Варка позволяет просочиться недовольству. — Конечно, Дилюк. Ты бываешь даже сверх меры рациональным. Но подобное я объяснить не в силах. — Признание Кэйи показалось вам исповедью безумца, но он абсолютно адекватен и предан вам. Не думайте, что я так говорю, потому что пытаюсь его огораживать. Я разочаровывался в нем, вы знаете. И долго жалел, до сих жалею, что не захотел его понять. — Мне важно было услышать твое мнение. Позволишь напоследок выразить свое? — Не спрашивайте.       Варка в старом наставническом жесте сжимает его предплечье. — У меня нет родных детей, но есть вы. Но между тем, как я хочу поступить и как я должен, я выбираю второе. Это тяжелый выбор, но такова моя ответственность. Она у нас с тобой, Дилюк, общая.       Что же, Дилюк хотя бы попытался.       Он надеется, что их разговор сможет смягчить настроения, но Варка не стал бы Магистром, если бы был лишен своей упрямости и неподвижным принципом «справедливости».       Тем не менее, Дилюк по приглашению приезжает в Орден и говорит одно и тоже разными словами одним и тем же людям. Каждый раз возвращается домой с новой охапкой писем от сослуживцев Кэйи и подарками. На свой страх и риск письма не вскрывает, но подарки… всё, что может быть отправлено — ткани и, в особенности, еда, сжигается за стенами города. Возможно, Дилюк параноик, но дожил же с ней до своих лет, а для него двадцать шесть — уже цифра большая.       Кто этих людей знает, их и их обид? Фатуи наворотили ужасных дел в прошлом, для того, чтобы нашелся хоть один человек, который бы хотел им отомстить.       Варка делает вывод вполне ожидаемый. Дилюк спускается по лестнице с верхнего этажа Штаба, и слышит, а затем видит двух охранников возле кабинета. — Слышал, Свен? Говорят, Магистр просил Госпожу Лизу перенести домашний арест Капитана. — Видать, сильно его прессуют там. — Согласен, они ж друг друга терпеть не могут. — За языком следи. И еще ничего не доказано, одни разговоры идут и идут. Он остаётся нашим Капитаном. — Да надолго, думаешь? Отошлют на Север, и всё. — Без понятия… Всё не так просто. Госпожа Минчи так и сказала. — Мда, вот дела… — Ага… ровнее спину держи. Идет.       Насколько «все непросто», он так и не узнает, но Лиза, конечно, права полностью. Ведьма, будто почуяв упоминания своего имени в разговоре, выныривает из-за угла и первым делом замечает Дилюка. — О, Мастер Рангвиндр, я как раз тебя искала! — она плавной змеей подбирается ближе, хочет привычно взять его руку под локоть, но в последний момент останавливает себя. — И тебе здравствуй. — Не буду отягощать светским беседами, перейду сразу к теме. — Касаемо? — Касаемо твоего временного подопечного. — Супруга, Лиз. Кэйа — мой супруг, а не арестант. — Да-да, как будет угодно, — она проходит вперед, лениво оглядывая двух охранников. Те от ее взгляда сглатывают и всем видом сдерживаются, чтобы не начать на месте обсуждать или — кто их знает, — осуждать неожиданную новость, — я вас поздравляю, но не от всего сердца. Могли бы хоть позвать на ужин. — Не обижайся, мы просто тихие и скромные люди. — Вашу тихость и скромность можно смело раздать каждому человеку, еще на несколько поколений вперед хватит. Подожди минутку.       Она скрывается за дверьми библиотеки и выходит облаченная в пальто. — Как я выгляжу? — красуется на месте в фиолетовый тканях. — Отлично. — Может, надеть еще шарф? У вас на винокурни вечно ветра сильные…       Не дожидаясь ответа она быстрым шагом покидает штаб. — Решила визит нанести? — он догоняет ее уже на морозной улице. — По работе, милый, только и всего. Ничего личного, я за вас бесконечно рада, и дорогу тебе переходить не хочу, и Варке старалась объяснить, что моя магия не работает по принципу магазинного возврата. Но он меня убедительно убедил, чтобы я сняла сдерживающую печать с Кэйи. — И что дальше? — Не знаю, — честно пожимает плечами, — что вы там за закрытыми кабинетами мудрите, то моему уму непостижимо. — Почему тебя не сопровождает конвой рыцарей? — Джинн и пара ребятишек уже ожидают возле ворот, если ты не против. Печально будет, если Кэйа захочет сбежать. — Не сбежит, — на это Лиза скептично приподнимает бровь, — у нас ремонт не закончен.       Она заливается звонким смехом. — Ох, дорогие мои и хорошие, какие же вы…       Но Лиза не договаривает, а у Дилюка желания уточнять не находится. В последующем молчании они идут по белоснежному и пустому Мондштадту.       Возле ворот виднеется упряжка лошадей и рыцари во главе с Гуннхильдр.       И, неожиданно, Итэр.       Его летающая маленькая подружка о чем-то разговаривает с Джинн на повышенных тонах — это Дилюк понимает судя по напряженным лицам всех присутствующих, а в стороне Итэр, устало приложив руку к лицу, бормочет о чем-то высокому светловолосому мужчине. Неизвестному ли — судить сложно, на вид уж больно часто временами в «Доле Ангелов» мелькал. — Ну дела, — комментирует Лиза, — что-то, что-то происходит, мастер. Пошли скорее…       Возможно, кроме Глаза Бога Селестия наградила Дилюка самой лучшей интуицией.       Потому, когда встречается с взглядом с тем мужчиной — голубые запретные звезды, — его вместо удивления охватывает тревога, увеличивающаяся в прогрессии до сдавливающего кома в горле. — Паймон повторяет! — фея, промерзшая от холода, раздражено топает ногой в воздухе, — это — Дайнслейф, и он знает, о чем говорит! — А вот и Дилюк. Все формальности соблюдены? — Итэр злобно, насколько его добродушное лицо позволяет, окидывает взглядом подошедших, — едем.       Лиза подходит к черной лошади и ласково гладит ее по носу. — Что происходит? — Путешественник… — Джинн, сжимая в руках сбрую, явно выглядит взволнованной, — сказал про активность Бездны возле винокурни. Его компаньон подтвердил, что активность ужасающая … — Серьёзно? — названный спешно седлает коня, — мы теряем время. — Сообщим о подкреплении. Гай и Отто, вы с нами, остальные собирайте отряд и предупредите Капитанов! Дилюк, садись на свободную лошадь, а ты, Лиз, оставайся тут. — Как я смогу тебя отпустить в такую опасность? — Все будет хорошо, подожди меня здесь. — Нет, послушай, Кэйа не сможет покинуть территорию рассвета с печатью, вдруг там погром случится? — Отлично! — Итэр выходит из себя впервые на памяти, — догоните.       И уезжает стремительно прочь.       А Дилюк, разобрав только «Орден Бездны» «опасность» и «Кэйа», незамедлительно запрыгивает на свободную лошадь.

***

      Первое, что настораживает — тишина на винокурни. Второе, но резче — запах металла. Третье и, пожалуй, самое явственное — следы безумных, жестоких действий, отпечатками крови оставшиеся на стенах и полу. И лед — много льда, целыми глыбами свисающий с потолков.       Мебель повалена, все, что могло быть разбитым, осколками встречает уже у самого входа. Особенно ярко возле лестницы выделяется треклятая аляпистовая ваза, подаренная Кэйей в знак применения. Она, пожалуй, одна из самых дорогих вещей, уничтожившееся в погроме, но о ней Дилюк забывает моментально, оглушенный одним единственным тревожным предположением.       Они опоздали.       Джинн проходит вперед, закрыв нос рукавом и выставив меч вперед. Дилюк бросается дальше, но она стальным голосом приказывает: — За мной!       Рядом с ней оказываются пара рыцарей, закрывшие проход по обеим от нее сторонам. — Дайн, — Итэр сбрасывает прямо на пол верхнюю одежду, — почему лед не тает? Здесь ведь тепло, камин даже не затушен. — Бездна. — Но снаружи нет следов борьбы, — замечает Джинн. — Мисс, вы считаете, что они через двери проходят? — с пренебрежением отвечает ей спутник Итэра, — я чувствую, что разлом в пространстве прямо над нами.       Джинн ничего не отвечает, даже не оборачивается. Перехватив покрепче меч, она ведет остальных на второй этаж, расчищая застоявшийся запах крови чистыми потоками Анемо. Дайнслейф проходит вперед, невпечатленно бросив взгляд на возражающих рыцарей.       И приводит их прямо к хозяйской спальне. — Здесь.       Джинн осторожно нажимает на ручку дверей и входит в комнату, но моментально возвращается обратно в коридор с неописуемым ужасом в глазах. Ей становится дурно — роняет меч на пол и опирается о стену, чтобы устоять на ногах. — Дилюк, тебе… тебе туда нельзя. Гай, Отто, пошлите немедленно за подкреплением и лекарями. — Что с Кэйей? Он там?! — Подожди, лучше не…       Из приоткрытой двери просачивается свет. Дилюку глубоко плевать на ее предостережение.       В нос бьет ужасно знакомая вонь — плоть, истинный запах человека. Мороз здесь щиплет кожу, а льды, выросшие из стен и пола, ослепляют взор.       Дилюк пару раз моргает и, наконец, видит картину, что будет ножом по сердцу преследовать в самых страшных кошмарах: по центру комнаты в стопку сложены тела, проткнутые насквозь ледяными лезвиями.       Он различает всех поименно, даже тех, у кого пробиты черепа и выломлены шеи. Видит он и глаза, той, за которую в своих путешествиях молился всем богам: остекленевшие, карие, с ресницами, превратившимися в два белых крыла.       Вокруг — разбросанные ошметки одежд, обрывки колышущиеся мебели, изорванные книги, перевернутая кровать и обглоданные кости.       Они мертвы.       Они все мертвы. — Кошмар, — шепчет Итэр, — э, Мастер, вам лучше выйти.       Итэр уворачивается от огненного клеймора за спину его владельца, подцепляет его за ноги и оглушительно валит на пол, выбив оружие и заломив руки. — Остановись. — Отпусти меня! — В следующий раз, хорошо? Тебе следует успокоиться, давай, повторяй за мной, вдох-выдох… — Ты, к черту, ослеп что ли?! Какой нахуй вдох-выдох?!       Его руки по локоть загораются огнём. Итэр болезненно шипит, выпуская из хватки, чем Дилюк и пользуется. Он грубо сваливает Итэра рядом с собой и садится, прислонившись затылком о дверной косяк.       И закрывает глаза, не в силах более смотреть. Спавшая пелена гнева приводит в осознание такой степенью отчаяния, что, даже ожоги на руках не дают о себе знать — его тело ломит, кажется, во всех местах от несоизмеримой боли. — Я много жести повидал, но такое… — Итэр берет на себя смелость пройти вперед. — Вполне в их стиле, — Дайнслейф с таким спокойствием перешагивает через трупы, что хочется ему ноги переломать, — здесь орудовал Вестник. — Или несколько. Кэйа сильный человек, он много раз сражался с Орденом Бездны.       Дайнслейф, потеряв интерес к разговору, уходит рассматривать углы. — Вы думаете, его похитили? — К Итэру, проверяющему тела, присоединяется Джинн, — почему вы молчите?! — А почему ты думаешь, что его не похитили?       Джинн поджимает губы. — Кто этот человек с тобой? — спрашивает уже тише. — Хранитель ветви. — Какой еще ветви? — Вот конкретно сейчас какая разница? Эльзер жив. — Ох, Архонты! — Джинн незамедлительно тянет выжившего мужчину на себя, через ладони выпуская лечебные потоки Анемо. Его тело падает ей на колени, и она со всеми чувствами его обнимает. — Люк, он жив, слышишь! Надо скорее его перенести куда-нибудь. — Хорошо, значит свидетель есть… Дайн? — Нашел. Я смогу раскрыть портал, — и он незамедлительно исчезает в звездой дымке. — Куда он? — Спасать вашего Капитана.       Дилюк медленно поднимается на ноги, опираясь на свой клеймор. Столько раз он видел подобное, столько раз сам был жестоким создателем, но его берет медленно подступающая к горлу тошнота. Мысли кричат о невозможном, о нереальном, о гребанном сне или ужасном видении; он предпочитает выжить из ума, только бы этот мрак не становился явью.       Боги, ему так больно и страшно понимать какую ответственность несёт на себе, возомнившей воплощением всесилия. Ему становится так горько из-за проявленной слабости: вон Джинн, не менее растерянная, со слезами на глазах сжимает в своих объятиях старика Эльзера, вон эмпатичный ко всему сущему, но разозленный от потрясения Итэр раз за разом проверяет тела его слуг, прикрывая глаза от бессилия рядом с молодыми девушками, которым бы еще жить и жить.       Вина, скобом раздирающая все внутренности, отрезвляет. Он должен сделать хоть что-нибудь. Лучшее, что он может сделать сейчас — полностью абстрагироваться и попытаться.       Но его неожиданно отбрасывает к стене тяжелое тело Дайнслейфа, вылетевшее из портала Бездны. Они оба валятся на пол, но Дилюк на рефлексах призывает огонь, запуская его прямо в портал.       С утробным шипением из него выходит чудовище. Оно материализует острое лезвие над сердцем Эльзера. — Мы заберем грешную душу сие дитя, — рычит эта тварь, — если вы посмейте нам помешать.       Дайнслейф пытается встать, но его ноги стягивают сизые путы. Он ударяет ладонью по полу, разродившись в проклятиях. Джинн умоляющие смотрит на Дилюка, качая головой и произнося одними губами: «не надо».       Но он, замечая много красных точек по всему телу Вестника, громко командует: — Быстро, всем на пол!       Все происходит слишком быстро.       Стекла разбиваются под запалом выстрелов и проходят сквозь порождение Бездны. Словно по команде, одним за другим из окон вываливаются мужчины в черных одеждах, обезличенные в масках с ружьями, которые Дилюк видел лишь однажды.       Они обстреливают дезориентированную тварь потоком Пиро, пока та не падает на колени, сняв ледяной щит, и в этот же момент его горло перерезают водяные клинки. — И это все? Я думал будет куда интереснее, чем горстка трупов.       Этот звонкий самодовольный голос, этот безумный смех… — Тарталья, ты то тут каким боком? — Итэр звучит настолько невпечателенно, что на лице Одиннадцатого Предвестника проскальзывает нечто похожее на разочарование. — А, камрад, вот так встреча! Поглядите-ка, да тут… — но он внезапно меняется в лице, — ровняйсь!       Его солдаты, по выдрессированной схеме, прислоняют ружья к торсу и выстраиваются перед дверью в строгую линейку.       Доносятся шаги — медленные, тяжелые, отбивающие по паркету каблуком. Они идут в такт отсчитываемым ударам сердца — лишь бы не сойти с ума.        Дилюк вспоминает горы, проросшие лесом, чьи верхушки деревьев цепляли озеро тумана, а внизу — снег. Сквозь облака на него падал теплый луч солнца, и он блестел, словно белоснежный песок пустыни. Вдалеке виднелся дворец, поражающий величием своей архитектурой. Он скрывал немало ужасных тайн, которые, еще будучи молодым, Дилюк с рвением старался обличить. Пока на его пути не выросла, словно из ниоткуда, высокая фигура седого, с единственной синей прядью, мужчины, умеющим тяжелым взглядом остудить весь пыл. Тогда он протянул к нему руку в перчатке, под цвет окружающего снега, и забрался единственным видимым глазом в самую душу, преподнеся Глаз Порчи, источавший энергию Крио. Он был огранен под стать остальным, которые носят при себе Фатуи. Заглушая все звуки природы своим шепотом, тот мужчина сказал лишь: «ты доказал свою силу. Продолжи путь или уходи».       Возвращаясь в реальность, Дилюк вновь наблюдает на ним. Он медленно, сквозь выстроенный живой коридор, проходит к бездновому порталу, пачкая кровью подолы белого тулупа. Оглядывается на трупы и до боли в узнаваемом жесте морщит нос. — Мы не успели, — отчитывается Тарталья, склонившись.       Мужчина оборачивается вполовину — той стороной, что скрывает маска, чей безликий глаз прожигает дыру. — Мисс заместитель, я ведь хотел по-хорошему.       И просто… скрывается в портале. Словно призрак, не оставивший после себя и следа — только горькое послевкусие и притупленное чувство страха перед чем-то несоизмеримым опасным. — Ну и че встали? — Тарталья хлопает в ладоши, приводя всех в чувства, — поможем хозяину дома с уборочкой. Рядовой, этого дядю не дрожь, он вроде как пока дышит.

***

      Дилюк насчитывает на крыльце десять тел, скрытых белыми простынями. Его за руки оттаскивают от тела Аделинды, закрывая тканью упокоенное лицо. Когда одиннадцатый труп рядом с ней кладут фатуи, обсуждая что-то на своем языке, Дилюк находит в себе силы рявкнуть, чтобы те незамедлительно и полным скопом покинули территорию винокурни. Тарталья обиженно поет о том, что за их помощь никогда не благодарят, а только проклинают, за что получает кулаком в лицо.       Их силой растаскивает Итэр, который бесконечное множество раз взывает всех к разуму, и ему все же удается. Предвестник, сплюнув кровь, отдает приказ, но сам уходить не собирается.       Эльзер мог быть двенадцатым, но чудом выжил, констатировали лекари. Возможно, он потерял сознание от шока и монстры посчитали его мёртвым. Его незамедлительно переносят в дом, на самую окраину «Рассвета», убитый горем сын почившего Таннера — даже он, совсем юнец, смог найти силы исполнить свой долг.       Словно в прострации, Дилюк вновь заходит в винокурню, чтобы забрать всю хранившуюся там документацию и проверить подвалы — все оказалось целым. Обработав наспех новые ожоги, он просит увязавшегося путешественника и его компаньона — кто он такой и зачем явился, сил узнавать больше не оставалось, — спрятать всю документацию в его «чайник». Он придумает, возможно, чуть позже, что с этим делать. Как бы ни было отвратительно осознавать, но его бизнес не должен быть отодвинутым на второй план, после всего того…       В спальне у Дилюка прихватывает сердце. Прошло пол дня, солнце давно ушло за горизонт и ветер смог очистить запах пороха и смерти, но ему становится так больно, что он падает на колени прямо перед тем местом, где был портал. Снаружи рыцари проводят опознание, что-то выясняют с прибывшим Магистром. Где-то за стенами Дайнслейф рыскает следы Бездны. Возможно, в себя успел прийти Эльзер и сейчас требует помощи или хотя бы объяснений, но Дилюку настолько эгоистично плевать, пока у него есть мизерная надежда, ядом облепившая все нутро, что Кэйа может быть спасен.       Он запускает пальцы в волосы и стонет от бессилия. Последнее, что Дилюк сам от себя ожидал — это страдание, когда он может хоть как-то действовать, но его мир отобрали. Вот так варварски, внезапно, без шансов. Будучи, действительно, маленькой песчинкой среди тех опасных существующих вещей, он по-настоящему бессилен, и удел его — ждать, как смиренный пес, загнавший сам себя на цепь. — Он не будет прежним, — рядом с ним возникает тот, кого он хотел видеть в последнюю очередь, — время там течет по иному. — Тарталья, сходи, прямо сейчас, нахуй, будь добр.       Но Предвестник, вопреки, садится рядом. — Я не желаю видеть тебя здесь. — Ой, смотрите, ущемился, — Предвестник театрально закатывает глаза, — снаружи люди, потерявшие своих родных, а ты сидишь тут, великий магнат, и себя жалеешь. Вернется твой Кэйа, успокойся.       Несмотря на враждебность, кажется, что его успокаивают. Не хватает только, чтобы по плечам похлопали.       Тарталья так и делает, высвобождая порыв к насилию. Но его только устало отбрасывают ладонями. — О! — Чайльд внезапно меняет свой настрой, заметив на пальце золотое кольцо, — так вы… — Заткнись, блядь, просто заткнись. — Не знаю, говорил он тебе или нет, но мы росли вместе. В смысле, до его переезда сюда. — Удумал меня уболтать? — Да нет, просто так кидаюсь фактами из своей жизни, мы ведь с тобой подружки. — Иди… — Ладно, ладно, — Тарталья примирительно поднимает руки вверх, — только не сиди с видом побитой собаки, тошнит от такого жалкого зрелища. — Что ты имел ввиду? — внезапно спрашивает Дилюк, съедаемый сомнением. — М? Ты о чем? — Когда сказал, что оттуда не возвращаются прежними. — Да так, был опыт. Ты удивишься, но я был на редкость добрым малым, — мужчина не обращает внимание на скептичный взгляд, — меня обнимала младшая сестра, совсем маленькая была. Она выбежала в сугробы в ночнушке, плакала, а я стоял вкопанным и думал о том, как свернуть ей шею. Бездна, мужик, выворачивает всю грязь, на которую только способен человек. — У вас говорят — дыма без огня не бывает. — Эта поговорка немного про другое.       Проходят минуты, а может и часы. Шум за пробитыми окнами не стихает, а становится только сильнее. Тарталья находит в комнате свечи и просит их подпалить, чтобы не сидеть в темноте — по его необходимому мнению, мрак только сильнее утаскивает в пучину не самых лучших мыслей, а они, вроде как, стараются больше не думать.       Пока их не озарят дымка звездного света, и первым из нее не выходит причина, из-за которой Дилюк подрывается с места. — Кай… — он хватается за Кэйю, облаченного в странные одежды, как за единственное спасение. Архонты, если бы Дилюк умел плакать, он бы заревел младенцем, — ты жив.       Он обнимает его за плечи, чувствуя облегчение, несравнимое с произошедшим горем. Словно, все осталось в прошлом. Словно, появились силы на то, чтобы вновь все исправить. Дилюк благодарит судьбу, за то, что она не отняла единственного близкого человека, что он стоит перед ним относительно цел и здоров.       …Но так отсутствующее. Руки Кэйи не распахнулись в ответных объятьях, не притянули ближе, он даже не промолвил ни слова.       Дилюк немного отстраняется, обхватив его холодное лицо ладонями. Его глаз не скрывает повязка или хотя бы что-то, напоминающее ее, и смотрит Кэйа будто сквозь. Он замечает немного отросшие волосы, тронутые сединой куда больше, чем при их последней встрече, а лицо по прежнему молодое и красивое, но теперь такое безжизненное. Обернутый в ткани неизвестного покроя, он походит больше на куклу, а не на живого человека.       Дилюк в ужасе замечает, что его глаз бога, закрепленный на груди, как боевая медаль у офицеров, потух. — Он в трансе, — раздается низкий грудной голос. — Что с ним произошло?       Но Пьеро, видимо, не находит нужным объяснить. — Мне плевать кто ты, — Дилюк заслоняет собой Кэйю, пытаясь уберечь хотя бы так.       Пьеро неожиданно мягко улыбается, как с детской забавы. — Эй, — Тарталья осторожно отодвигает Дилюка в сторону, — мы отведет Кэйю в Гёте. Это самое безопасное место для него сейчас. Ты в курсе, что снаружи ваши рыцари уже собираются его вязать? — Я иду с вами. — Дилюк, ты из отеля не выйдешь, ты хоть понимаешь? — Тарталья не теряет надежды воззвать к его разуму. — Вы не имеете права нас разлучать, когда он в таком состоянии, даже в рамках законов Снежной! Мы…       Пьеро наклоняется вперед и сводит брови уже угрожающие: — Меня не волнует.       По затылку растекается внезапная боль. Его вырубает Тарталья одним точным ударом.