Дети Затмения

      Соленый бриз приятно холодит кожу после влажных тропиков Сумеру. Когда за горизонтом пропадает вся яркая листва, Тарталья вдыхает полной грудью, слушая песни океана. Он смотрит в глубины, усевшись на краю палубы. Синяя бездонная гладь заглушает мучавший внутри голосок иронии. Опять вернулся с миссии. Опять без гнозиса.       Вспоминаются первые дни в Гавани, теперь далекой даже лично.       Была вероятность, примерно, девяносто и один процент — нет — и девять, девять десятых, что его похоронят под скалой. Или переломят настолько, что и хоронить будет нечего.       И мизерный шанс, что — Тактика, Катя, очень важна, — секретарша хмурилась беспокойно, когда её руки сжимали тонкие пальцы. Должно быть ласково, но лаского они давно разучились, — поэтому в жопу её. Архонт бабла и сделок просечёт, я не настолько умный. — Вы правы, — Катя тяжело вздохнула, прошлась взглядом по бордовым гобеленам на стенах. Ёжилась от мурашек, от холода в кабинете начальника, — Вы не слишком умный.       Тарталья улыбался краешком губ. Катя в глаза смотреть отказывалась. — Ты знаешь, да? Письма моей семье во второй полке. Если что. — Может, ну его? Правда, Вы попробуйте договориться. Архонт милостив, говорят местные. — Дорогая, — в голосе лилась снисходительность, но не высокомерная, а с налётом какой-то печальной усталости, — я чувствую, когда меня хотят убить.       Куда бы он не шёл, чувствовал, что в спину дышит нечто древнее и очень злое — не по своему существу, а по ситуации. С первой минуты, как нога ступила на узорчатую плитку столь далёкого заморского порта. Оно следовало сквозь шумные улицы — территория торговцев с поджатыми губами; оно витало между песчаных деревьев и яшмы пейзажев; оно следило и выжидало, чтобы вцепиться клыкастой пастью в сухожилия. Фантомная боль колола кончики пальцев.       Аякс в четырнадцать пережил смертей больше раза в три, чем ему было лет. Его убивали по разному — монстры, выступы, шипы, отравленная вода, оружие Скирк, оружие далеко не Скирк, снова монстры, сердечный приступ во сне, монстрымонстрымонстры… порой… порой, ему казалось, что он умер давно и по-настоящему: его загрызли волки, и он попал в Тартар, о котором в детстве читал отец, где души до скончания веков проживают в мучениях.       Тарталья знал опасность лучше, чем собственную семью: она имела и вкус, и цвет, и запах. Надвигающаяся смерть слишком шумно отдавала по венам. Они осязаемы, они предсказуемы. Они — мириады предчувствий, выбитые в подсознании. Крепко, верно. И навсегда.       Ночью удушливой и сухой посещали сны-послания: вот Аякс идёт куда-то вдоль гавани, слушает и пение чаек, и в тон им шум волн, а кругом ни единой души; его останавливают раскосые глаза, и в них свет первородный и такая ненависть плещется — не та, которая близко-личная, а та, которая случается между незнакомцами из-за глубоко ранящих причин. Низкий голос поднимал спокойное море, бушевал его и нервы застывшего Аякса. Он говорил, но слова не различались, не запоминались. И кроме этого ничего нет. Расплывчатый силуэт. — Вообще, мать твою, ничего нет, — раздраженно откидывал третий за месяц донос разведчиков, — милостивая Царица, нахуя этот флёр монашеской скрытности? Одно дело, когда ты такой всемогущий правитель или около того, к тебе на аудиенцию попасть почти невозможно. Другое дело, когда ты такой всемогущий правитель или около того, и тебя один ветер знает, где искать. Рекс Ляпис случайно не корешится со своим соседом по границам с Хребтом?       И то, знающие скажут, где Барбатос после долгого сна предпочитал коротать вечера. Кстати… — Слушай, Архонт ведь Верховный Адепт, — Тарталья задумчиво жевал губу, закинув ноги на дубовый стол. Книга — сборник сочинений и откровенных выдумок о Рекс Ляписе — летела к стопке важных бумаг. — Вам ничего не стоит подождать до церемонии сошествия. — Я не хочу ждать полгода, — Тарталья фыркнул и подцепил принесённый кофе. Остывший, густой и горький, — и что я сделаю? Прилюдно предъявлю дракону? Не смотри на меня так, хорошо, попытаюсь предьявить. Поговорю? Типа, слушай, давай-ка заключим контракт: ты мне сердце, а я тебе, ну, обещание, что буду хорошо с ним обращаться? Не знаю?! — Звучит романтично. — Кать. — Ну что вы думаете сделать, если пойдёте в обитель Адептов? — Посмотрим, — он передернул плечами, — как мутно всё это.       Тарталья хмурился. Тарталья в принципе мимикой одарён — харизма яркая. Его эмоции как на ладони, и в этом, пожалуй, его главное оружие на поле взаимоотношений — все кругом велись. Оценивали, выискивая второе дно. А Тарталья… Тарталья освоил искусство обманывать своей искренностью.        А Екатерина осиливала мастерство закатывания глаз и молчаливо утыкалась в документы. Но спустя недолгое время внезапно выдала: — В Лиюэ живет один мужчина. Историк, уважаемый в обществе. Работает консультантом в похоронном бюро «Ваншэн» — наши, кстати, деловые партнёры. Доплатите ему за эксклюзивную информацию — наверняка, такие люди знают больше, чем написано и ходит в народе.       Тарталья бездумно кивнул, взял стаканчик с кофе и вышел на лестницу. В дверях поздоровался с Владом — тот сразу потянулся к внутреннему карману, доставая зажигалку. Вновь кивок — на этот раз благодарный — и он сел на корточки, поджигая самокрутку из успокоительных трав. Голоса на время затихли, позволив обратить чуть больше внимания на мир.       Ночь неглубокая, только в права вступила. Внизу, по улицам, гулял остаточный ворох людей. У площади Фэйюнь столпились собаки — кто-то сердобольной взял в привычку их подкармливать. Тени людей на пёстрых крышах. Тайные поцелуи влюблённых по углам.       Он сквозь зубы выдохнул сизый дым, отправляя в пространство вместе со свербящими мыслями.       Мутно — слово, что преследовало с самого Заполярного Дворца. Вернее, конечно, он сначала почувствовал себя невозможно гордым. Ему поручили не лица предателей разбивать на границах, а принести гнозис Архонта. Такая честь, окупленная верность и любовь к Богине! Гнозис самого древнего, самого сильного. Гнозис Бога Контрактов. Гнозис Бога боевых искусств. Гнозис! Гнозис. Гнозис…       Ещё одна затяжка — тепло подступило к пальцам, ком подступил к горлу.        Тарталья хорош, необычно хорош, для своих лет в сражениях. Ему не было и пятнадцати, когда он положил перед троном Царицы отряд бойцов с бешеным стажем.       Но, несмотря на спесивость и излишнюю самоуверенность, крупицы критического мышления ему в бездне и, главное, в армии не отбили. Выпускать его против существа, который в своё время клал пачками Богов всех мастей и элементов, а одного забросал копьями настолько искусно, что образовался целый остров, как минимум слишком самонадеянно.       Тарталья, конечно, не против. Наоборот, сойтись в битве с живым идеалом — его мечта, Архонт он или нет, плевать. Но и билет в один конец.       Суть даже не в том, одержит ли он победу — Селестия, конечно, не одержит. Суть в том, что Царица останется без Гнозиса. И без Предвестника.       С Богом контрактов нужно говорить на языке контрактов. Исторический факт — с Рекс Ляписом по-другому никак. Мирно, по крайней мере. И, если на поле боя есть шанс пробить грудную клетку, схватить гнозис и моментально провалиться сквозь землю, в какой-нибудь бездновский портал, то переговоры вести Тарталья умел только на бумаге. Для подобного идеально подошёл бы Девятый Предвестник, который, к слову, в Лиюэ сидел довольно давно и долго.       Тарталья умел создавать хаос и развязывать конфликты.       Возможно, Царица его испытывала. Посылала испытания, чтобы раскрыть потенциал, дать урок. Воспитать что-то больше, что-то лучшее, чем есть у Тартальи сейчас, но…       Пока все выглядело так, словно его отправили на убой. — Пиздец, — он вплел пальцы в непослушные пряди. Несильно оттянул на макушке. Потушил сигарету, а вместе с ней крупицы тревоги, — ладно, блядь, погнали.»       А потом…       Мир складывался из оттенков золота и запаха нагретой солнцем земли.       Невидимые нити власти, оплетающие горло. Плавленный янтарь поднебесной всполохами в раскосых глазах. Они — тысячами горных пиков неизменно долго существуют, но, обрушившись, сравняют с землей людей и города.        Они ужасающие в своём тихом гневе.       Покров стальной мудрости, жестокой и беспощадной. Ветхий запах истории и первых цветов.       Давление на груди — баловство, что всем видом шепчет: «ты труха под ногами, кристаллическая крупица соли между пальцев». Бог смотрел оценивающе, выжигал интерес на сетчатке глаз. Смотрел, как не смотрела родная мать после падения; как не смотрела ласково Богиня разрушающей лавины любви — она всегда сама в себе взглядом блуждает; как не смотрел ни один знакомый-незнакомый человек из-за дискомфорта — жуткое наследние большого количества пережитых смертей.       Страха нет. Страх давно покинул его.       Застилающий разум предвкушение.       Как и во снах — Архонт обезличен в темени ночной. Одни глаза и золотые прожилки рук оттеняют змеиные чешуйки.       И рога. Крупные, витиеватые, острые.       Улыбка красила поцелуем губы. На рогах — огромных и устрашающих — мирно игрались бабочки.       На самом деле, думается Тарталье, он немного соскучился. Скоро корабль пристанет к Снежной. Там он опять будет на границе вместо пропуска предъявлять свое недовольное лицо, опять будет преодолевать за несколько дней половину страны, чтобы добраться до Заполярного дворца, опять предстанет с отчетом перед Пьеро, выслушает недопохвалу, недоугрозу, завуалированной под беспокойство за здравие его семьи, почувствует себя действительно крупицей в мундире в этой сложной системе, пролагающей к единственной, кому по-настоящему верен. Его, возможно отошлют вновь подальше, или пристроят пешкой к очередному вышестоящему Предвестнику сделать всю грязную работу и опять вернуться ни с чем.       Так утомительно.       Заскучав, Тарталья возвращается к себе в каюту, достаёт из внутренного кармана печать, подаренную Гео Архонтом. И переносится в тайную обитель.       Он раскрывает глаза и с интересом наблюдает из окон парящие острова средь облаков. Впервые став гостем, он с любопытством рассматривает внутреннее убранство дома, большего, но аскетичного. А еще одинокого, но не покинутого, в идеальной чистоте.       Ноги сами несут в комнату, единственную захламленную свитками. Некоторые из них хранятся здесь больше тысячелетия, судя по количеству пыли и степени пожелтения пергамента, местами покрывшимся грязью. В дань уважения истории, Тарталья их предпочитает не трогать, а лучше, вообще не смотреть; того гляди от одного взгляда превратятся в труху.       Но были среди них новые — относительно остальных, конечно же, ярко выделяющиеся на полках своей «белизной»        Один из них был под печатью Царицы. «Я предполагала, что у тебя появятся вопросы. И забегая вперёд — нет. Зов бездны — его личное. Тайное. Ты, вероятно, хочешь его убить, и ты, конечно, знаешь, что в таком случае я огорчусь. Я вижу каждую душу, а его душа смогла сохранить свет. Но с каждым днём она чернеет. Белое имеет такое свойство — мараться.»       Другой — ох, это уже совсем не нравится — основателя Фатуи. «Вздор. Тарталья на самом деле честный человек, отправленный дипломатической миссией лгать в другие государства для блага собственного. Что ты там чувствуешь — проблемы исключительно твоих глубоких травм. Тем не менее, эти обстоятельства никак нельзя поменять. Вот так смешно и жестоко устроена наша жизнь. Наша сделка по передаче гнозиса остаётся в силе. Попрошу не провоцировать, он слегка без тормозов. Урвать бы ему от жизни ещё пару лет.» — Сяншэн, вы так меня ненавидели? — в пустоту проговаривает, но его слышат. — Ненависть сильное чувство, Тарталья, — в комнате появляется Моракс, — как и любовь, нужно постараться, чтобы заслужить. — А вы любите меня?       Когда безумие — опороченная бездной молодая смерть — сходила с корабля на земли Лиюэ, стреляя незаинтересованным взглядом на пристань, солнце уходило в закат. Прощально-ласково мазало персиковым по людям и зданиям, и по одинокому Богу. Богу, который с расстояния трёх кварталов чувствовал гнилой запах и ворох проклятых голосов за спиной в мундире. Богу, у которого всего один вопрос к подобной себе, потому что: — Моракс, Чайльд Тарталья блестяще справится с заданием. Он соткан хаосом, опасен, как берсерк, но слишком юн.       Возможно, плюсы в эрозии есть. Не помнить, что случилось и к чему привело.       Не понимать, что мальчишка — с виду рыжее очарование, почти картинная красота — нес в себе проклятье, но так странно с ним гармонировал.       И злился глубоко внутри, иррационально, незаметно для остальных, на ещё ничего не успевшего натворить мальчишку — во вторую очередь. В первую, конечно, на его Богиню и на её проклятого приспешника. Монстров нельзя любить, их надо убивать, пока они не начали первыми.       Селестия, он слишком долго нес бремя существования, чтобы познать простую истину — из искры всегда выходит пламя. Искру нужно затоптать.       Селестия…       Селестия раньше за один факт нахождения носителя Скверны сровняла бы земли Лиюэ с глубинами океана.       Ветер подхватывал полы тёмного ханьфу, осенним бризом холодило кожу. Вплеталось в длинные пряди, путая их до неприличия.        Мальчишка в сером помогал спуститься с борта девушке в узнаваемой маске, поддерживая за руку; о чём-то переговаривался с боцманом, напоследок сжав того за плечо; прибывшим вместе с ним знаком посылал «вольно» и устало разминал спину.       Солнце красило его волосы в яркую медь. У него на щеках и носу россыпь веснушек.       Смотрел на море, слегка прищурившись.       И внезапно обернулся прямо в сторону Моракса. Он, конечно, был далеко и не имел такого зоркого зрения, но будто чувствовал пристальное внимание — а, может, и правда чувствал, — и как-то безошибочно у него выходило уставиться в правильную точку.       Одиннадцатый Предвестник. Авангард Короны. Самый младший из нелюдей.       Прошло всего пару месяцев, и мальчишка заявил о своём темпераменте.       Моракс стоял на вершине Тяньхэнь, грел под солнцем витиеватые рога и слушал сотни молитв.       Мора, любовь, здоровье.       Три столпа счастья. Отсутствие одного неминуемо портит целостность картины.       Ну, если, конечно, верить смертным, что всегда молят изменить обстоятельства, и почти никогда — себя.       Голоса разные сливались в бесцветное нечто. Они плакали и смеялись, верили и отчаивавшись. Они смешивались в обезличенное целое за тысячи лет, но Моракс, видимо, слишком хороший Бог, не уставал превозмогать усталость. Прислушивался, разбирал каждую молитву. Изо дня в день, из года в год. Цикл неминуемо начинался заново. Всё так же ему молвили о любви, всё так же о ненависти.       Как трудно в человеке рождается человеческое.       Бывают исключения, редко, но бывают. «Хэй, Рекс Ляпис, не откажешь выползти из своей пещеры и со мной поужинать? Мне скоро начнет казаться, что ты вроде местного мифа, которым запугивают криминальных авторитетов. Никто тебя не видел, не слышал, не говорил. А, блядь, точно, АМИНЬ.»       Моракс медленно перевёл взгляд на море. На собственную статую близ Ли Юэ.        Гуйчжун учила терпению. Говорила ласковыми речами, как взрослый с ребёнком, что нельзя просто так убивать кого бы то ни было из праздного раздражения. Разжимала когтистую руку из кулака в прямую ладонь. Гладила с потаённой нежностью, вырисовывая на коже иероглифы, и шептала что-то на аскетичном и добром.       Конечно, она умерла тысячами восходов лун назад. Но какое счастье, что он внял её советам — после окончания грызни за гнозис. Официально. Неофициально правда звучала слишком не возвышенно просто.       Мальчишка пнул камушек. Тот полетел от земли и сколом ударился о статую. Он почесал тонкий нос мизинцем, посмотрел на изваяние Архонта, ругнулся тихо, закатив глаза, и слишком-слишком много движений за пару мгновений. Неугомонный какой-то.       Но потом он замер. Моракс почувствовал опасность и скосил взгляд тому за спину. Дольше пытался различить сквозь плотную листву кустов силуэты, чем намного быстрее в эти самые силуэты полетели водяные кинжалы. Вываливались два мужских тела с повязками на лицах и по одной дыре в районе сердца. Из рук упали арбалеты.       Мальчишка даже не обернулся.       Моракс заинтересованно склонил голову к плечу. Каштан волос рассыпался шёлком по одеяниям — вышитые золотом мотивы чистоты и целомудрия цветками лотоса.       Гавань на то и его детище, что реакции у них схожи, с оговоркой — если Архонт хотел на шее Предвестника сомкнуть зубы, то народ его относился с подозрением. Пересудами, прищурами глаз, шёпотом за спиной. И так в течении трёх месяцев, пока сквозь пассивную агрессию мальчишка вливался в их жизнь. Но страха нет — Мораксу порой казалось, что он на генетическом уровне отсутствует у его людей. Неизвестность — это страх. Где ему взяться под покровом могущества и контрактов?       Моракс поднял взгляд на Нефритовый Дворец. На самом краю выступа Воля Небес раскуривала трубку, мягко выдыхая дым. У них взгляды — безвозмездная любовь и преданность — одинаковые на Ли Юэ. Она не видела так зорко, несмотря на легенды, но поражала тем, как из целостной картины цепляла мелочи, вплетая в свои интриги-выгоды.       Она Предвестника по-человечески терпеть не могла. По-дипломатически, сжав челюсть, каждые три недели разделяла ужин и беседовала о работе. О Банке. Молчала о том, что ей привычнее было работать с Девятым, который пусть и улыбался удушливой змеей, но говорил на понятном языке и действовал допустимыми методами. А Одиннадцатый не улыбался — протягивал прямо в руки безликие списки имён, которые в будущем будут выточены на могильных камнях да на табличках возле урн с прахом. Все законно — должники по контракту караются лично.       Воля Небес — в памяти девчушка в лохмотьях, с запахом рыбы и бедности — поправила нефритовую заколку в причёске, отвлеклась на подошедшую секретаршу.       Мальчишки уже и след простыл.       Он наблюдал за ним в свободное время. К сожалению, это случалось не так часто, как хотело того свербящее внутри опасение. И, куда же без него, интерес. Незначительный на фоне того, что успел повидать.       Титул оружия, пожалуй, оправдывался — Миллелиты укрыли простыней два еще тёплых тела. Но сквозь жестокость Предвестника, о которой судачили в Глазурном Павильоне и патологоанатомы «Ваншэн», его образ не складывался так идеально.        В один день он закапывал трупы близ Яшмового леса, напевая детскую колыбельную на родном языке — голоса за спиной удовлетворено молчали, — и тем же вечером, теми же рукам, дарил (просто так!) плачущему ребёнку возле торговой лавки игрушку. Голоса вопили, требуя распороть детскую глотку, но тот лишь журил дитя, гладя по макушке и обещая найти потерявшегося родителя. И нашел, с покусаннами щеками от смущения, приняв благородности.       В другой день он засиживался в своём банке от рассвета до заката — тогда холл наполнялся неприличной руганью, но не на конкретно подчинённых. Те лишь условно «выкали» и кланялись при встрече-прощании. Не ходили на цыпочках, как ходили при Девятом. И смотрели с каким-то облегчением и обожанием на закрытую дверь начальника.       А в самую ночь — у мальчишки, видимо, иммунитет от несварения, а может молодость прощала пока — выбирался на ужин в ресторан. Каждый раз новый. Любил пробовать разное, как и удручённо вздыхать при виде блюда, которое следовало есть палочками. Если заведение располагало террасой, то выбор падал всегда на неё. Вот так и сидел долго над остывающим блюдом, смотрел на тихое море. Думал о чём-то, полностью уйдя взглядом в себя. Слушал тишину, раскуривал сигару. Или читал письма. От друзей, если таковые есть, хороших приятелей, коллег… но он позволял скрасить своё лицо улыбкой. Обезоруживающей. Она вспарывала легкие не хуже кинжалов, потому что оголяло мерзкое; то, чего в нем не должно быть — человечность. — Нет, Тарталья. Я тебя не люблю.       Предвестник безмолвно принимает сказанное, но потом начинает раздеваться. Он полностью оголяет торс, садится на колени спиной к Мораксу. — Мое настоящее имя Аякс. Я не помнил лица своих родных, но помнил только свое имя, когда вернулся оттуда. — Что ты делаешь? — Самый глубокий шрам, который идет по левой лопатке мне достался первым. Его оставила мой учитель. Она подобрала меня там и выходила. Я был так голоден, а она накормила меня вкусным жареным мясом. Знаете, чье это было мясо? — Тарталья. — Я впал в жуткую истерику, когда узнал, что ел на протяжении нескольких дней пропавших без вести людей, сяншэн. Она выпроводила меня из убежища, но смилостивилась, как только начали подходить монстры, забрала обратно и выпорола кнутом. Десять раз по одному и тому же месту. Потом на протяжении недели морила голодом и знаете, когда хочется кушать, уже плевать что. Обратите внимание теперь на следы когтей чуть ниже. Это я убегал от каких-то тварей, но напоролся на камень, упал, и сломал ногу. С меня успели содрать прилично. А, ожоги дело неинтересное, я думаю. Гораздо интереснее, что я смог выследить подпаливших меня тварей и голыми руками оторвать им головы. Как думаете, это вообще посильно даже взрослому человеку? — Предвестник на коленях оборачивается, — эти следы на груди, как от пуль, вы подумаете, но это были штыки. Тогда я впервые узнал, что Бездна меня благословила, посчитав своим ребенком, и умирать больше не дала. Вы, стало быть, заметили шрам под сердцем? Ох, это был наш маленький эксперимент с учителем — она вырвала его из моей груди, я видел, представляете, своими глазами свою плоть. Оно билось еще несколько мгновений, а потом просто остановилось. А потом у меня выросло новое. Было так больно, но главное, что я остался жив, ха? С тех пор меня убивали по-разному, сяншен, очень много — много раз, а я стал этим наслаждаться. Будучи в опасности я научился быть этой опасностью. И теперь, когда я, на поверхности, монстр, мне абсолютно плевать, когда я кого-то убиваю или мучаю, потому что смерти для меня не существует. Однажды, я свергну Богов. Я проткну насквозь ваши грудные клетки и выпотрошу то место, где у вас хранились гнозисы, не вынимая рук. По-вашему, во мне осталось хоть что-то человечное? — У тебя есть семья, Та… Аякс. — И они сдохнут, — он сочувствующие поджимает губы, — на войне или от болезней. Наши жизни так коротки и хрупки. А вы… прожили такую кучу лет, но сталкивались ли с тем, что я ранее вам рассказал? Я не человек, мой господин. И люблю я вас нечеловеческой любовью. Если для вас она и ненависть равносильны, так сделайте меня своим самым клятым врагом. Ведь, я приду и по вашу божественную душу, сяншен. Я уничтожу всех богов, и останетесь только вы единственный, ни разу мне не проигравший бой.       Аякс встает и подходит очень-очень близко. — Однажды я закончу начатое и схороню вашу любимую гавань. Вы будите сгорать в муках. Это будет последнее, что вы запомните.       Однажды, еще до того, как Моракс предстал перед ним Чжунли, этот мальчишка смог проникнуть в Обитель Адептов.       На пике горы Хулао, мерцающей прожилками янтаря и кор ляписа, что-то произошло.        Селестия, ночью. Он так не любил, когда его уединение отвлекали.       Творец Гор склонил лебединую голову в приветствие. В его взгляде капля извинения, но гордость не позволяла вырваться ей в слова. Моракс на это недовольно сверкнул плавленным золотом в глазах, сложив руки на груди. — Я бы не побеспокоил Вас. Так, множественный случай чрезмерного любопытства смертных. Но этот… кхм, думаю, Вам стоит лично убедиться.       Они спускались по пологому склону. Земля дрожала под голой ступней, слушалась на очередном тупом повороте, выстраивалась в незатейливую лесенку. Запах гор — запах величия и умиротворения. Свежий, не тронутый деятельностью человека. Первородная красота, ни разу не запечатлённая красками или фотоаппаратом. Его, Моракса, высеченное созерцание некогда ровного ландшафта под глубинами ненавистных вод.       Пара кристаллических бабочек садились на сверкающие кончики рогов. Парящий рядом Адепт в голове мягко смеялся под суровым взглядом.       Они остановились у самого подножья напротив янтаря-ловушки. Творец Гор смотрел куда угодно, но не на Моракса. — Сколько раз я просил не делать этого? — устало выдохнул сквозь зубы.       Птица — Просветлённый Адепт, о котором слагали по всему Ли Юэ легенды — притворился примитивным созданием.       Моракс призвал копье. Один легкий взмах — янтарь осыпался пылью, высвобождая человека. Тот упал на колени, хватаясь за горло и делая частые вздохи.       Рыжие волосы в темноте мёдом переливались.       Ругань в словах опорочено подхватывалась гудящим ветром. Мальчишка пытался встать, но ноги ожидаемо дрожали.       Моракс подошел ближе, посмотрел сверху-вниз на чужую панику. Они, смертные, каких бы сильных не строили, в конце концов, такие жалкие. Им нужно дышать, чтобы жить. Есть, чтобы жить. Любить или ненавидеть, чтобы хотеть жить.       Бог стиснул его подбородок смоляными пальцами, поднял лицо вверх, наблюдая за растерянным аквамарином. Глазища огромные. Страшные. Корабли в себе способны потопить и не одну душу сожрать. — Так сильно хотел моего внимания? Глупый, глупый мальчишка.        Лицо юное. Слишком юное, пожалуй, для него. Красивое, выточенное скульптором. Даже злое. Особенно злое.       Моракс полоснул когтем по щеке. Кровь настоящая, багровая. На запах — человек, на вкус — человек.       Голоса бездны молчали, притаившись. И Тарталья тоже молчал в шоке, глаза нараспашку, наблюдая за столь варварскими действиями. — Я еще не столько зла сотворил, чтобы меня съели, — медленно прошептал, заворожённо смотря в глаза. Гипнотизировал.       Легкомысленный. Неоправданно смелый. — Ты уверен, что способен судить чего достоин, а чего нет? — Значит, вы все же меня съедите. Я читал книжки. Всякие жертвоприношения, молодые девушки и юноши… неокрепшие умы, — взгляд Предвестника наполнялся ясностью. Он сглотнул, что в природной тишине отчетливо слышно.       Моракс, конечно, видел, как он занес левую руку за спину, чтобы призвать оружие. — Я их не ел. — Правда? А что тогда?       Руки Моракса неестественно светилась золотыми прожилками. Он наклонился чуть ближе, вдыхая запах смерти, оглушая себя песнопениями проклятого языка. До тошноты мерзко. До страха непонятно, как их можно в себе нести и строить связные предложения.       Бог лёгким жестом ладони заковал его руки по локоть в янтаре.       Острое водяное копье рассыпалась брызгами под ногами.       Лицо Тартальи возмущённо дернулось, но крепкая хватка удерживала его в одном положении. Он в прекрасной ярости только и мог, что топить глубоким мертвым морем в глазах.       Царица попросила не убивать это чудо. — Давай заключим контракт, Одиннадцатый Предвестник. Ты разворачиваешься на пятках и больше никогда не вступаешь во владения Адептов, а я, в свою очередь, тебе сохраняю жизнь.       Янтарь разрушился порчей — он, пожалуй, забыл, что все приспешники Царицы пользовались этой магией. Но все же предсказуемо было, что Тарталья на него набросится — с тихим, выжидающим безумием. Тысяча мелких лезвий разбилось о щит, но один все же успел цапнуть за голень. У этого человека совсем нет головы на плечах. Напрочь выбитый инстинкт самосохранения.       Секунда — и Тарталья полоснул бы по шее кинжалами.       Секунда — и Моракс увернулся, взял в крепкий захват и свалил на лопатки. Прижал светящийся наконечник копья к горлу, прямо по центру кадыка, и надавил ногой на грудь, почти ломая рёбра.       В смертных глазах не было ничего, кроме дикого восторга и обожания. Обрушившееся цунами, вереница вод.       Ненормальный.       И этот ребёнок вправе причинить вред Гавани? Сделать его людям больно?       Одно легкое нажатие ногой — и рёбра Предвестника превратились бы в осколки, пронзающие сердце и легкие. Его земля окрасилось бы кровью, его детище не познало страдания — первое пятьсот лет.       Божественность внутри выла, разрезая скалы.       Но Моракс приложил древком копья по виску.        Тарталья с ехидной на лице провалился в бессознательное. — Ты упускаешь одно, — Моракс откланяется и хватает его за щеки. По коже царапают когти, а его зрачки моментально сужаются, — демоническим богом меня прозвали не просто так. — Вы примите мой вызов? — Конечно, Аякс. Но что, если ты проиграешь? — Вы и сейчас хотите навязать свой дурацкий контракт?        Ведь, как известно, с Богом Контрактов по другому не получается.