Дети Затмения

      Дилюк, перебирая вещи в винокурне, все прокручивает в голове эти лишенные жизни глаза Одиннадцатого. Если отбросить пересуды — даже жестокие из жестоких были детьми. Это, ни в коем случае, не должно звучать оправданием, ведь, повзрослев, человек обязан брать ответственность за свою осознанность, а уж степень ее поганости выберет то количество людей, которое пострадает или, в противовес, станет счастливей. Но что, если у такого психопата, как Тарталья, не было выбора? Если в один день его занесло пучиной бед на дно, чтобы он стал тем кошмаром, которым подстать только запугивать, не проявляя ни грамма сожаления, то может быть, что…       Нет, Дилюк отвешивает себе мысленную пощечину, он обещал никогда больше не сомневаться в Кэйе.       Но сердце и правда не обманешь. Даже съедаемое сомнениями, оно чувствует ненормально огромную глубину, пробивающую центр мироздания, при осознании, что, на самом деле, его владелец остался один. Так рьяно гнался за одиночеством в юности, отказавшись от всех ради своих амбиций, а теперь готовым волком выть, лишь бы все вернуть на свои места.       Ему чудится юный смех служанок и ворчание рабочих, отягощенных физическим трудом; шелест бумаг в собственных руках и горький аромат утреннего кофе; запах краски, причитания Таннера и ее мягкий голос — а потом все резко обрывается.       Дилюк закрывает чемодан. Оглядывается на полуголые стены, следы крови на полу, разгромленную мебель.       И тишина мерзкая, взывающая к скорби по почившим. Весь день он проходил, абстрагировавшись от чувств — теперь же они нашли время напомнить о трагедии.       Дилюк знает, как никто другой — он может топить себя в жалости — что мертвым до его сожалений? — но так же может прожить эту нахлынувшую боль, не прячась в своей таверне от самого себя и от бывшего дома, ставшим за один день призраком.       Но ему нужно немного времени — буквально одна ночь, чтобы набраться сил. — Пожалуйста, — Дилюк гладет голову на чемодан, закрывая глаза, — пожалуйста, всего одна ночь.       Куда делась его импульсивность? Куда ушла агрессия, чтобы ответить ударом миру на его несправедливость? Почему он вместо того, чтобы отомстить и выгрызть глотки всем Фатуи в Гёте, забрать Кэйю и послать в дальний путь рыцарей с их идиотскими установками, а после переехать, как и планировалось, в Лиюэ, Дилюк чувствует себя настолько опустошенным, что самому становится страшно?       Потому что так не будет лучше. Ни погибшим, ни, тем более, их семьям. Ни, тем более, Кэйе.       Кэйа множество раз говорил — ты, Дилюк, уже не рыцарь, не мститель, и геройствовать тебе не к лицу. Ты ответственен за дело семьи в первую очередь. Отец бы разозлился, он воспитывал одно — защищать Мондштадт. Но отца это сгубило, и его идеалы, а Урсу, дракона терроризировавшего Мондштадт столетиями, без особых усилий одолел один из Предвестников. А рыцари вновь не успели.       Можно сколь угодно плеваться на Фатуи, обвинять во всех смертных грехах, не доверять в очевидных вещах, но Кэйе будет лучше переждать под их эгидой. Двери в Ордо Фавониус ему уже закрыты, а винокурня оказалась самым незащищенным местом. Дилюк не смог его уберечь — он даже не успел что-то противопоставить Вестнику, а Фатуи за считанные секунды с ним разделались.       В каком состоянии находится Кэйа? До поры Орден Бездны были шкодливыми магами, манипулирующими сознаниями существ разных форм; конечно, в силу образованности он знал историю, знал и о Катастрофе пятисотлетней давности, когда мир погряз в агонии, знал и о истории Великого Магистра Арундолина, отправившегося в руины уничтоженного королевства, знал и о Рыцаре Крови, ставшим монстром, но история была так далека от его нынешней жизни, что предположить на какие ужасы способен Орден Бездны в его доме было сродни бреду — как и посчитал Варка, посадив Кэйю под арест. Что с ним? Как он себя чувствует? Насколько он пострадал? Почему его похитили? — Отец, — молвит молитвой напротив могильного креста. Крепус не хотел бы ни склепа, ни усыпальницы в свою простую честь, — что же мне делать? — Когда теряешь всё, надежда становится путеводной звездой.       Дилюк задирает голову и видит на ветке ивы лениво и беззвучно перебирающего невидимые струны Венти. Он смотрит прямо бирюзой, такой грустной, сочувствующей, понимающей. Барбатос предстает не тем, кто частенько гостит пьяницей в тавернах. — Кхаэнри’ах — мало правды в ней, но как много легенд — никогда не оставит своих. Потрепет нервы, извергнется войной, станет бедствием всему миру, бедствием противоречивым, где есть и две, и три стороны конфликта — кто-то хочет мира, кто-то хочет власти — завуалированное под счастье там, и заботами о процветании будущего тут; а кто-то, понимаешь, юный Рангвиндр, простого человеческого «жить». А теперь, представь, какое чудо оно породило: ради ее ребенка сами звезды легли павлином. Кхаэнри’ах должна ликовать, но она, увы, такая разрушительная дрянь, признание небес захотела сожрать. Ты знаешь, почему именно Кэйа хитросплетениями судьбы боролся с проклятыми, но не знаешь почему проиграл. — Ты знаешь что с ним? Расскажи. — Любил послушать на досуге астральные прогнозы одной ведьмы. Они всегда сбывались. В Кхаэнри’ах звезд не было, но звезды были в бездне, свои, правильные или неправильные — решать не им, и тем более, не нам. — Я не понимаю… — Чуть больше времени. Всего лишь пару мыслей, заключений, и поймёшь. Ступай из сновидения, а я наведу в вашем доме порядки. Добро всегда должно быть оплачено добром. — Никого ведь не вернуть… — Будь уверен — здесь вновь расцветет, — Барбатос прикладывает руку к груди, — будет смех после плача и счастье, познаваемое лишь горем. Ох, сколько бы баллад я посвятил вам, сколько бы историй рассказал старику, если бы мог! Время оно… оно всегда против нас.

***

      Дилюк открывает глаза и тут же жалеет — яркий свет лазарета Церкви Фавония слепит, отрезвляя не хуже пощечины. Мутная пелена не спадает до последнего, а когда спадает, взору предстает яркая рыжая макушка — и ее владелец любовно точит маленькие ножи, закинув на медицинский стол со стерильным оборудованием ноги в грязных сапогах. — Опять ты? — хрипит Дилюк и морщится от боли. — Вставай и пой, красавица, — этот человек дотягивается своими ужасно длинными лапищами до занавесок и распахивает окно, забавляясь с лица напротив. — Хрена ты забыл? — Выдалась свободная минутка. Не смог пропустить мгновения твоих страданий. — Сходи нахуй. — Из всех присутствующих в комнате на хуй ходишь ты, — и уворачивается от брошенной подушки, — Рангвиндр, мы вроде с тобой ровесники, но ты такой придурок, ей богу. Как жаль, что я тебя года четыре назад не добил. — О, ты допустил ужасную ошибку, — лишенный мягкости под головой, он привстает на локтях и опирается спиной о железные прутья кушетки. — Я не совершаю ошибок в подобном. — Мне расценивать это актом милости? Я не пойму, че тебе надо от меня? — Ненавижу со спины нападать, это, знаешь ли, не в моем стиле. Но приказ есть приказ. — Что-то я не заметил, как тебе приказы отдавали. — А слухи-то врут, глазки у тебя далеко не ястребиные.       Дилюк именно их и прикрывает, стараясь абстрагироваться от внезапно частой компании Тартальи. — О, вот и камрад пожаловал. Денёчка. — И тебе, — устало падает на свободную часть кушетки Итэр, — как он? — Язвит, сойдет. — Ты извинился? — Ага. — Ясно, — невпечатленно заключает путешественник. — Вы сдружиться когда успели? — бурчит Дилюк. — Ну, мы набили друг другу морды, а потом он попросил посидеть с младшим братом. — Тарталья, а есть истории, в которых ты не бьешь кому-то морду? — Нет, потому что я могу?       Что же, звучит как аргумент. — Ну, Итэр, где твой второй дружок? — спокойно спрашивает Дилюк, продолжая созерцать звезды в закрытых глазах. Приложил, гаденыш, качественно. — Сейчас с Кэйей.       Тарталья внезапно перестает раздражать чирканьем своих ножей. — Я слушаю, — упрямо продолжает Дилюк. — Эм, я просто не уверен…. — Перестань, камрад, они же женатики. — Ну, в целом, мне всё еще нечего сказать. Я некоторое время путешествую с Дайном, а у него чуйка на Бездну. Так мы влипли в некоторое происшествие в лиюэском разломе с его сородичами — совет на будущее, больше снисхождения к хиличурлам, — и сразу после он потащил меня в к вам. И вот, мы тут? — Как Инадзума? — интересуется Дилюк, и ему отвечают одновременно два раздраженных голоса: — Не спрашивай. — Хорошо.       Полежали и хватит. Дилюк срывает капельницу — ее то каким боком нацепили? — и поднимается на ноги. Его пытается за лодыжки удержать Итэр, но предсказуемо проигрывает, скатившись на пол. — Что за яд вы мне пускаете? — А, так крысиным травили.       Дилюк ищет по шкафчикам свою, нормальную одежду, а не позорный спальник, в которого его нарядил Архонты знает кто — судя по веселым лисьим глазам, нет, Селестия, он не хочет знать. На его попытки, не сдерживаясь, ржет Тарталья и выуживает из-под задницы одежду, кидая ее в лицо. — Можешь не стесняться, мужик, чего я там теперь не видел. — Блядь, я тебя сейчас ударю. — Так, ну что вы как дети малые? — Эх, Дилюк, — ехидничает Тарталья, — ты поинтересоваться не хочешь, сколько, например, спал? Что вообще за окном происходит? — Дилюк, — принимается зачем-то объяснять Итэр, — ты провалялся в отключке почти сутки. — Да-да, — продолжает за него мужчина, натягивая на себя штаны, — дальше ты мне скажешь, что Ордо Фавониус старается спихнуть ответственность мне очень интересно послушать на кого, но прямо сейчас меня ждут проблемы. — Я не пойму, — Тарталья с пренебрежением начинает сверлить его тугие попытки одеться «по-солдатски», — вас, аристократов, здесь настолько недолюбливают? — Что ты имеешь ввиду? — Почему винокурню никто не охранял? Почему ваши рыцари в подобной ситуации действовали как кисейные барышни? Или у вас это впервые? — Да, по пятницам ко мне в дом врывается полчище, вырезает весь персонал, а я дни недели просто перепутал и не подготовился. — Аха, — этот идиот опять начинает смеяться. Кажется, проблемы с головой у него куда страшнее, чем Дилюк предполагал, — веселье. И что делать собираешься дальше? — Тебя волнует? — Тот, кто тебя волнует, сейчас даже не признает. Успокойся, легче. И, вообще, тебе не кажется, что ему объективно будет безопасней с нами, чем, допустим, с тобой?       Дилюк застывает статуей у самой двери. Слова больно проносятся по… да по всему: начиная с самолюбия, но то без почестей хоронится с прошлого дня, и заканчивая беспокойством, прибивающего инеем до костей. — Ты думаешь, мы его пытать будем? — продолжает давить, — да ему уже сейчас чуть ли ни пальцы ног вылизывают в Гёте. И Мы знаем, что такое Бездна, а ты, очевидно… — Ты поможешь мне встретиться с Кэйей. — Э, нет. — Это был не вопрос. — Я понимаю, вы пара официальная, считай родственники, мы тоже все люди, все всё прекрасно понимаем, но есть маленькая, совсем незначительная проблема — ты преступник для Снежной, до тебя это мысль когда-нибудь дойдет? — Мне необходимо его увидеть. — Да мне какая нахрен разница? — Хорошо, давай на твоей языке поговорим… — Да не хочу я тебя бить, отъебись от меня! — Тарталья шипит, когда его ведут в сторону выхода. — Да почему?! — Царица милостивая, бедный Кэйа, как он терпел все эти годы? У тебя проблем поважнее нет сейчас? — Чайльд, ты там что-то говорил про сестру. Любишь ее, да? И семью свою тоже любишь, если она у тебя осталась. — Давай без этого? Мне поебать и на тебя, и на твои чувства, и на твою семью, настолько корляписно поебать, ты бы заплакал, так что не старайся взыграть на моем сочувствии. Ты мне вообще кто? — Тарталья резко меняет настрой на агрессивный, остекленев взглядом, — не подходи ко мне, блядь, больше, иначе… — Итэр, — Дилюк его прерывает, — дай доступ к обители. Я хочу забрать документы.

***

      Дилюка встречает возле собора пара фонтейновских журналистов, от которых получается благополучно отмахнуться, но в центре Мондштадта его облепляют с разных сторон горожане, не давая пройти. Их вопросы сливаются в нечто единое, одни лишь «почему» «как» и «что» стаей сорок нависают над головой. Любопытной стаей — не замечает он в толпе ни горюющих, ни возмущенных, что приносит облегчение, но раздражает сильнее. Эти люди поддержат общественный траур пару-тройку дней и забудут благополучно. Но что делать тем, кто лишился своих близких? Разве найдутся слова «поддержки» на публику, лишь бы обелить совесть? Нет, Дилюк лучше прослывет бесчувственным дельцом, чем кипятком по открытым ранам будет лить тем немногим, кто пострадал.       Дилюк протискивается сквозь людей, держа в охапке коробки бухгалтерии, к своей таверне. Чарльз за барной стойкой встречает его сочувствующим тяжелым взглядом. Кроме него в «Доле Ангелов» обитает привычный контингент утренних пьяниц, но и их праздную жизнь разбавляют хмурые и слишком трезвые лица. — Примите мои сожаления, Мастер. — Спасибо, — Дилюк по пройденному опыту с отцом знает, что на подобное стоит реагировать со спокойной благодарностью, — у нас сегодня много иностранных гостей, — между делом подмечает, убирая накладные в барную стойку — остальные бумажки оставить здесь не осмелится, скорее потащит в импровизированную «спальню» на верхних этажах. — Так Вы же сами скидку им предоставили. — Не мог я такое сделать. — Но мне лично передал Ваши слова Предвестник. — Да твою… — шипит сквозь зубы. — Вы что-то сказали, Мастер? — Говорю, запамятовал. — А, Вас понять можно. Так… и какой у нас план действий?       Дилюк выуживает ежедневник. Некоторое время он под пьяные воркования и внезапно резкие: «ты меня уважаешь?!» молча считывает планы, что при всем желании произойти не смогут — от осознания действительно огромной проблемы, он зарывается ладонью в волосы и сильно оттягивает их на затылке, приказывая не паниковать, а подумать. — Мастер, я могу чем-то помочь? — вопрос вежливости ради. — Ничего, так случается, когда делегируешь полномочия. Что у нас по бочкам? — На день хватит. Мы на запас не берем не в праздники, Вы же знаете. — Тогда закрывай таверну на пару дней после этой смены. — Закрыть? — Чарльз от удивления восклицает чуть ли не на всю таверну. — Послушай, — Дилюк строгим шепотом его отдергивает, — давай сделаем вид, что у меня все под контролем, отдадим дань уважения погибшим? — А… да…? Хорошо, у нас же траур, да. — Развесишь объявления? — Конечно. — Спасибо. Никогда не был рад зимнему сезону, как сейчас. — А, и вас искали. — Кто? — Капитан, э… Сэр, кхм, вообщем, — Чарльз сконфуженно помогает себе в формулировке жестами рук, — Мастер Кэйа. — Кэйа? — Дилюк резко поднимает взгляд, — как давно? Что ты ему ответил? — Перед открытием. Но, где вас искать было, один Барбатос знал. Да, и сами понимаете, ему нежелательно сейчас выходить в свет. — Рыцари Фавония подозревают его? — Слышал только какую-то бессмыслицу… — Не бери в голову. Я постараюсь зайти в Штаб сегодня. Ты не слышал, как там Эльзер? — С ним дети. Они перевезли его в Мондштадт. — Адрес не подскажешь? — К сожалению. Но он навестит нас сегодня. — Передай, пожалуйста, чтобы оставил адрес. — Мастер, я, честно говоря, не думаю, что он захочет вернуться к работе. — Знаю, — виски простреливают мигренью, — знаю.