Дети Затмения

      Кэйа держит спину ровно, благодаря туго затянутому корсету, что поверх кружевной рубашки. Строгие, белые штаны, и в тон им перчатки — всё это, словно доспехи, призвано скрыть, как сильно он похудел, как истончились плечи. Дилюк порывисто делает шаг вперед, но, увидев реакцию, замирает.       Кэйа прижимается к стеллажу, смотрит со страхом — как загнанный зверь. Его пальцы впиваются в дерево, оставляя на полированной поверхности едва заметные царапины. Дилюк готовился ко встрече с тотальным безразличием — осознание этого пронзало болью, ведь, никогда Кэйа не был от него настолько далек, чтобы стать незнакомцем. Даже в тот злополучный день, когда горело поместье, когда Дилюк был пропитан ненавистью и ему, казалось, что человек, с которым вырос, соткан из лжи, даже тогда между ними оставалась нить, тонкая, как паутина, но нервущаяся. Но этот страх…       Из окон «Гёте» просачиваются первые лучи солнца, от камина доносится треск горящего полена, за дверью — приглушенные звуки шагов, а они все так же продолжают друг на друга смотреть. Дилюк хмурится — не так должно всё происходит, ведь их драгоценное время с каждой секундой утекает. Он делает осторожный шаг вперед с поднятыми руками. — Кай, чтобы ты не надумал, я никогда в жизни не причиню вреда тебе.       Кэйа не отводит взгляда. Его единственный видимый глаз — широко раскрытый, невероятно синий в утреннем свете — изучает Дилюка с болезненной интенсивностью. Пальцы все еще впивались в полки стеллажа, но теперь в его позе появилось что-то еще…       Недоумение.       Настоящее, глубинное, детское недоумение. — Ты… — голос Кэйи звучит хрипло, будто он давно не пользовался им, — ты Рангвиндр? — Мы! — вырывается у Дилюка слишком громко, слишком резко, и он тут же кусает язык. Глупо, как же глупо! — вернее, фамилию ты поменять не успел, но собирался. — Бессмыслица какая-та. — Ого, придерживаешься речевого этикета. Присядем?       Кэйа медленно, не спуская глаз, подходит к креслу. В день, когда его вытащили из бездны, не было времени оценить внешние перемены — помимо худобы, весь поседел. Темный волос стал столь редким, что заметить его можно в нескольких прядях у лица. Дилюк хочет взять его за руку в успокоительным жесте, но отдергивает себя, понимая, что после подобного вышвырнут из отеля навсегда.       Так нельзя, нет. Нужно двигаться осторожно, как по тонкому льду над черной водой, напоминая ему о том, что нельзя забыть. Кэйа сейчас — оголенный нерв. Но если он все забыл, то почему боится? Даже не так — свой страх он прячет за елейным ухмылками, еще чаще путает с азартом. Судя по реакции — он в ужасе.       Дилюк взъерошивает волосы. Весь заготовленный диалог идет прахом. Не знает как подступиться, с чего начать. Выглядит, наверное, идиотом — как еще можно назвать человека, который неделю добивался встречи, а теперь просто смотрит и молчит? — Мы выросли вместе, — наконец произносит он, и голос звучит более хрипло, чем ожидал, — мой отец взял тебя под свою опеку, когда… — О, мое любимое, — перебивает его Кэйа, с явной издевкой поднимая глаза к потолку, — факты о моей жизни. — Я знаю тебя лучше, чем самого себя, — продолжает Дилюк, игнорируя сарказм, — я видел тебя в самых разных состояниях — когда ты плакал, когда тебя тошнило после неумеренных возлияний, когда ты искренне радовался чему-то. Можешь дурить масочников — меня же не надо. — Значит, вопрос о любимой книге покажется глупым? — Не более глупым, чем все происходящее здесь и сейчас, — парирует Дилюк, — ты редко находил время для чтения — всегда было слишком много работы. Но тебя забавляло это «Руководство для рыцарей» — особенно те нелепые примеры «образцовых речей», которые там приводились. А в последнее время, когда ты находился под арестом, тебя потянуло на сумерские сказки — ты говорил, что в них есть какая-то особенная, горькая правда. — Под арестом я был с тобой? — А что тебе сказали? — Что место ненадлежащим образом охранялось. — Это правда. Готовились к одной беде, нагрянула другая, — перед глазами всплывает ужасающая картина, а вместе с ней разъедающая вина — она и не проходит, но напоминание вызывает желание удавиться. — Так значит, я заключил брак со сводным братом? Какое извращение. Может, была с этого мероприятия выгода?       Дилюк не стал отводить взгляд, встречая этот холодный, оценивающий взор: — Была. Но не та, о который ты можешь подумать.       Кэйа приподнимает бровь, и Дилюк видит, как в его единственном видимом глазу вспыхивает интерес — тот самый, что всегда появляется, когда он сталкивается с загадкой. — И какая? — Благодаря ей, меня сюда пустили.       Кэйа плавно откидывается на спинку кресла и по его лицу пробегает тень подлинного удивления, прежде чем оно вновь становится непроницаемым. Пальцы нервно постукивают по подлокотнику. — Да ну. То есть, это было какое-то… законное преимущество? И все? — И все.       Наступает пауза, во время которой Кэйа изучает его с головы до ног, и Дилюк чувствует себя так, будто его разбирают на части. — Надеюсь, ты хотя бы при деньгах, — наконец произносит, и в его голосе снова появляются знакомые нотки насмешки, — одет прилично, но за лицом стоит лучше ухаживать. Больше высыпаться, что ли. — Ох, Архонты… — он не сдерживает горькой усмешки, ощущая, как в груди одновременно поднимаются и смех, и слезы — странная, болезненная смесь.       Но в тот же момент выражение лица Кэйи меняется, словно кто-то опускает ледяную завесу. Его голос, когда он снова заговорил, звучит металлически четко:       — Чего ты хочешь?       Дилюк глубоко вдыхает, чувствуя, как холодное спокойствие Кэйи заражает и его самого: — Не доверяй им. — Ох, ты что, мы все тут друзья, разве не… — Я не про фатуи. Хотя они не так просты, и, уверен, суть вещей представляют в выгодным свете. Знаю, что у тебя своя голова на плечах и очень-очень умная. Не доверяй тому, что внушили там. Между нами было много дерьма, но страха никогда, — он медленно снимает перчатки, обнажая покрытые ожогами руки, — это мое напоминание об ошибках прошлого.       Кэйа замирает, взглядом прикованный к шрамам. Дилюк продолжает, понизив голос: — Бездна же извращает самое ценное — память. Поэтому, Кай, главное, вспоминай. Я опасаюсь, что тебе могут подливать в напитки или в еду что-то тормозящее процесс восстановление. Не принимай ничего, что пахнет подозрительно. В интересах этих людей на данный момент перевести под свою протекцию. И дело здесь далеко не в родственных связях.       Кэйа молча рассматривает его, в глазах мелькает что-то неуловимое — то ли сомнение, то ли проблеск узнавания. Дилюк достает из внутреннего кармана несколько аккуратно сложенных листов. — Вот, — он протягивает документы, — хоть какое-то доказательство, что ты мне доверял. Это бумаги, подписанные тобой за день до… — он запинается, — до того, как все случилось. Ты назначил меня представителем своих интересов. Тебе скажут, если уже не сказали, что лучше поменять на кого-то «более квалифицированного». — Ты — юрист? — Хуже, я служил. Но полномочия и образование есть.       Дверь скрипит, приоткрываясь, и голос стража режет тишину: время вышло. Дилюк поднимается медленно, словно каждое движение дается через силу, тогда как Кэйа вскакивает резко — слишком резко для человека, который якобы хочет поскорее избавиться от визитера. Они вновь прощаются.        Он осторожно подходит к Кэйе ближе и одними губами шепчет: «можно?». Выглядит, наверное, жалким, как побитая собака, истощенным для того, чтобы принести физический вред — Архонты, да как он может даже подумать об этом! — и Кэйа — секунда сомнений и закусанная губа — кивает. Дилюк обнимает его, как в прошлый раз, устало и безответно, говорит в полголоса: — Чтобы не решил, я всегда буду на твоей стороне, Кай.       Кэйа отстраняется. Не разомкнув объятия, он смотрит внимательно в глаза, на нос, губы. Боится — чувствуется по учащенному биению сердца, но храбриться, изучает. Таков его мальчик — интерес превыше опасности. Дилюк осторожно гладит по волосам и подцепляет прядь, выбившуюся из косы. Чисто седая, потерявшая прежний цвет, но блестящая под светом свечей, как первый снег. — Даже если не вспомнишь, мы познакомимся заново. — А если я не захочу? Знаешь, не каждому дана возможность начать с чистого листа. — Чистый лист — это иллюзия. Мы всегда пишем поверх того, что было. Просто иногда чернила бледнеют, — он отступает на шаг, — до следующего раза, Кай. Если позволишь.       И он покидает комнату без ответа. Как ожидалось — у дверей слышимость хорошая. Кэйа не просит — приказывает подготовить купальню и принести вино. Его командирский тон, выструганный в штабе, теряет прежнюю приторность, обнажая всего его владельца — лед, крепкий лед. Можно отнять глаз бога и устроить бардак в голове, но суть останется прежней.       Он обязательно справится.

***

      Мороз колет щеки. Аякс не думал, что в этом регионе его встретит суровая, родная зима. Он хочет быть ей рад, и даже улыбнулся бы, но встретивший его человек, вероятно, посчитал бы его большим идиотом, чем считает сейчас. Не то, чтобы Аякса волновало чье-то мнение — его репутация, в конце концов, кормит морских тварей на дне океана, — но все же.       Всё же они на кладбище. Напротив них могильный камень, повествующий о столь ничтожном отрезке времени, что невольно заставляет позавидовать этим всем божественным и около божественным созданиям. А рядом лежат другие — не только с того рокового происшествия. Разновидность некогда существовавших человеческих душ в бренном мире занятная — тут и юноша-поэт, и воевавший за свободу старик, и талантливый лекарь, и моряк с именем Ли Юэ. Чайльд прошелся беглым взглядом — они застали разные эпохи, а самые древние могилки ухоженные. Камни не стесаны временем. Чудеса.       Чайльд принёс охапку светяшек. Негоже приходить с пустыми руками. Дилюк, сидевший на скамье неподалеку, пристально наблюдает, как тот возносит Аделинде цветы. — Ты передал? — он спрашивает, когда фатуй садится рядом. — И тебе здравствуй, да. — Как он? — Чутка параноит, чутка бесоебит. Как я и говорил, нужно время. — Время, — Дилюк злобно усмехается, — недели? Месяца?! — Ш! Людям спать мешаешь, — Тарталья укоризненно цокает, — не знаю я, и шеф тоже. А если он не знает, то, наверное, никто. Подпалишь?       Дилюк поджигает сигару щелчком. Тарталья диву дается — без возмущений и даже молча. Но спасибо все же говорить не хочется. Кому угодно, даже сучьему Киту за шанс быть отмеченный Наставницей, но Рангвиндру? Тому, кто в приступе «мести» добирался до виновных по головам рядовых — и чаще всего его, Чайльда, — и не чувствует мук совести, оправдывая убийства людей тем, что они фатуи, а значит опционально злодеи, даже смотреть лишний раз не хочется. Он отнес письма ради Кэйи. Тайно, без разрешения. Не ради напыщенного богатого ублюдка.       Чайльд ухмыляется, вспоминая поговорку, которую напоминал отец матери, когда та обсуждала, как соседи неправильно удобряют сад, забывая о том, что у самой передохли в сезон помидоры. «В чужом глазу соломинку видеть, а в своем бревна не замечать.»       Аякс не праведник, чтобы кого-то осуждать, но сколько же дерьма ему принёс человек, сидящий рядом. На таком расстоянии, что можно в одно молниеносное движение перерезать ему горло. Безоружному и подавленному. Гадство. — То, что случилось с его глазом бога это… — Чайльд раздраженно трет бровь, подбирая слова, — ну, не совсем плохо. Так говорят. В смысле, он освободился от оков судьбы и… прочая срань.       Дилюк ничего не отвечает, упершись взглядом в надгробный камень. Очевидно, разговор окончен, и он упорхнул скорбеть, наверное, впервые так, напротив. Дилюк эту долгую неделю носился по Мондштадту безостановочно — от таверны до штаба, от штаба до домов семей бывших работников, от них на винокурню и обратно в таверну. Этот молчаливый момент кажется Чайльду слишком интимным, а он — явно не та личность, с которой хотелось бы его делить.       Снег проминается под тяжестью шагов. К ним подходит светловолосая барышня — Тарталья знает ее как заместителя Варки, так удачно разминувшись в прошлый визит. Она по виду удивлена компании местного магната, неприязнь явно считывается во взгляде, но вопреки натянуто улыбается. Джинн не знает, конечно же, об отношениях между Кэйей и Тартальей, в своей голове держа, учитывая вскрывшиеся обстоятельства, выдуманные интриганские планы и совместные козни. Разочаровывать ее не хочется, но слова в защиту Кэйи он пока не будет произносить. — Прекрасная погода, мисс, — Чайльд простецки машет ей, зазывая присоединиться. — Вот уж не думала, что буду с Предвестником погоду обсуждать, — сразу обрубает начавшийся светский разговор, но мягким и дружелюбным тоном. — А я человек простой и образованный мечом, а не науками, мисс. — Джинн. Просто Джинн. — Чайльд Тарталья, Одиннадцатый, — он встает с насиженного места для рукопожатия — в отличие от его родины, в Мондштадте дамам высокого положения руку целовать не принято. А вернее, любого положения. — Я наслышана что Вы, в отличие от коллег, более прямолинейный человек, — она отвечает. Твердая хватка для такой изящной ладони, — не хочу ходить вокруг да около… — А-а-а, Джинн, — Тарталья укоризненно машет пальцем, — все деловые вопросы через моего секретаря Екатерину. В порядке живой очереди, естественно.       Тарталья докуривает сигару, выбрасывает в снег за лавочку и с наслаждением наблюдает за переполнявшими эмоциям на ее прекрасном лице от показанного нахальства. Любят в порядки здесь поиграть. Так и он за годы службы им научился. — А так, — продолжает Чайльд, — со мной погоду пообсуждать за «здрасьте». Я может и не лучший собеседник но, к слову говоря, хороший товарищ. А, Вы берите пример с Господина Рангвиндра — он к Катеньке по очевидному поводу записался еще несколько дней назад. — Я не знаю какую игру вы ведете, — Джинн в мгновение посуровела. Сквозь дипломатическую личину стала приступать настоящая, яростная. Воина. — Но пусть будет так.       Чайльд с наслаждением наблюдает как напрягается ее тело, отточенное рефлексами при первой угрозе обнажить оружие. К сожалению, никто друг на друга нападать не будет, ведь любая мелочь может спровоцировать целый скандал, как в городе, так и в хромающих — на обе ноги — отношениях между Фатуи и Орденом. Начальство обоих по голове не погладит. Но руки все же в предвкушении готовы схватиться за клинки.       Убей ее! Убей! Убей убейубейубей       В горле образуется ком агрессии и угрожающе начинает с каждой минутой душить — и Чайльд отдергивает себя, переместив фокус внимания на пасмурное небо. Должно хватить времени немного «пропасть». Чтобы монстр внутри стал немного тише.       Тот самый монстр, разбуженный после боя с поганым нечеловеческим отступником.        Чем дольше Тарталья использует дар Бездны, тем больше отдает то, что у него осталось. Зов скверны начинает меняться. Он и раньше был не прочь покошмарить в голове внезапными порывами. Но сейчас… будто с каждым разом хочет отнять самое важное — самообладание. Пока возможно не обращать внимание, но потом это станет невозможным; поначалу изменения незаметны, но потом он начнёт видеть скверну в отражение зеркала, бегущую по венам, слышать только ее зов и… более ничего. Так предупреждала Царица, так говорил Пьеро.       Чайльд делает глубокий вдох и опускает взгляд. Когти по прежнему сомкнуты на шее, но дышать становится легче. Нужно уходить, от греха подальше. И повисшая тишина уж слишком напряженная. Но его беспокоит один вопрос. — Джинн, вот Вы говорите, что мы задумали какую-то игру. Тем временем я вот никак не могу поверить, что в ваших — да-да именно в твоих — действиях нет никакой подоплеки.       Теперь девушка выглядит оскорбленной. Она глубже хмурится, но остаётся неподвижной. — Объяснитесь. — Да брось…те. Извините, мы же не переходили на ты. Кхм, я понимаю, реакцию многоуважаемых чинов, которые не были близко знакомы с не менее уважаемым господином Кэйей. Но Вы? Вы знакомы с ним кучу лет, верно? Вы знали, что он хранит свои секреты — да, Царица, все мы храним! — а секреты таких людей — не обычные скелеты в шкафу. Но доверяли. И неужели после того, как узнали чей он сын, оборвали всё? Так хладнокровно последовали рабочей методичке. При том, что он был воспитан в Мондштаде, служил Мондштаду. Даже если ребенком он мог слить какую то информацию — это смех. Снежную интересует сколько Рангвиндры понасажали виноградников за сезон? И разве вы не подумали, что он, выросший в кругу любящих людей, давно открестился от всех прошлых связей? Вы кажетесь адекватной Джинн, чтобы питать ослепительную ненависть к Фатуи. Настолько ослепительную, чтобы отречься от товарища, только потому, что он не выбирал где — у кого — родиться. То же, кстати, касается и Магистра. Связь между наставником и учеником… Как говорят, бывает прочнее родительских.       Дилюк, отчужденно наблюдавший за могильными камнями, резко поворачивает голову в сторону Чайльда: — Тебя это не касается. — Прошу прощения, — Тарталья разводит руками, — о чем бы вы там не договорились, это уже смысла не имеет. Мне искренне интересен ваш ответ — все-таки, среди моих коллег подобные связи… скажем так, невозможны. Да уж, в конце концов из фатуи не выходят живыми. Ну те, кто имеет доступ ко всякой интересной информации. У вас не так, да… А к Кэйе память вернётся скоро, не волнуйтесь. И если сейчас Ордо Фавониус не подсуетиться, не объявит на суде, что это Кэйа «на самом деле» убил всех на винокурне, то момент будет упущен. Всё таки, на какие жертвы не пойдешь, чтобы злые фатуи не узнали о всех потаенных секретах Мондштадта. Но вы же друзья все, верно? Вы так точно не поступите. В общем, удачи!       Тарталья им отсалютовает двумя пальцами от виска, и разворачивается на каблуках. Спину жжет сразу от двух взглядов. Дети Барбатоса в ярости, от того что он прав. Как бы Кэйа не был предан им сейчас, никто не гарантирует, что так будет всегда. У Фатуи есть много методов развязывать языки — об этом знает весь мир. Резня на винокурне идеальный шанс упечь Кэйю за решетку до конца дней — ведь, за преступления судят там, где оно свершилось, будь ты хоть трижды гражданин чужой страны. И это проблема.       Проблема, что по результатам тайного исследования элементальных следов на теле жертв, проводимых снежийскими учеными, Кэйа правда причастен к смерти половины работников винокурни.       «Замести» — поступил приказ той же ночью. Подоспевшие только к утру специалисты из Ордо Фавониус улик найти не могли — по идее. Но сфабриковать дело — несложная задача при большом желании, если знать как.       Другой вопрос — зачем Кэйа так поступил? Когда Тарталья спросил — зачем Ордену бездны Кэйю похищать, то получил в ответ расплывчатое: «он хранит то, что они считают своим». Если так, почему они его не убили, забрав что хотели? Не смогли? Вопрос все еще остается тем же. И откуда они знали в какой момент лучше напасть? Поместье Дилюка может казаться легкой мишенью, но это далеко не так. Весь участок был защищен элементальными символами, которые Дилюк, вероятно, видел в Снежной. Морепесок, например, в кольце опечатан подобной защитой, и, как ни странно, она действительно работает. За деревней, в лесах, активность высокая, но там, где живут люди не происходило ни одного инцидента с прорывом Бездны. В Лиюэ символы тоже повсюду, но другие — то магия адептов. Даже жители гавани носят с собой «талисманы» от злых сил в кошельках, не зная об их истинном значение.        Либо те, кто пришел за Кэйей, необычайно сильны, либо среди людей, которые знали и о символах, как и о способах их удаления, и о самом Кэйе достаточно много, есть предатель. И это тоже проблема.       Тарталья бодрым шагом доходит до Гёте. Здоровается с охранниками, перекидывается парой светских фраз и, получив настоятельный совет ознакомиться с местной выпивкой, проходит внутрь. В холле, не диванчике, сидит Екатерина, укутавшись в шаль, и читает какую-то книгу. Даже возле камина пробирает холод — что уж поделать, не умеют мондштадтцы топить помещение. Да и негде. Да и не было повода научиться.        Его секретарша будто интуитивно понимает, кто вошел в помещение, поднимает голову и приветливо кивает. Тарталья, имея в запасе свободные пару часов, никуда не спешит и присаживается рядом. — Куда ходили? — в привычной бесцеремонной манере спрашивает Катя. — Прогуляться. Красивый городок. Пошли отобедаем в их … как там … в ресторан, в общем? — С вами? — А с кем ж еще? — С вами куда больше шансов, что мне подадут тухлую курятину. Ну уж нет! И так косо смотрят… — Брось, они вон, во все зубы улыбаются. Приветливые. — Это меня и пугает. Уверена, что подадут дохлую. Потом будут извиняться, улыбаться, как вы говорите, во все зубы, божиться, что просто не доглядели. Но мы то знаем. Ох… — Забей. Разногласия прошлого не должны касаться лично тебя. Ты то про себя знаешь, что хороший человек. — Я? Хороший? Господин, я работаю на вас. — Значит, я плохой? — Какой глупый вопрос, тоже скажите…       «Ужаснеший» — про себя добавляет Чайльд и улыбается. Он расправляет руки на спинке дивана и задирает голову: прямо над ними висит огромная люстра, роскошная, и, вроде, золотая. Но даже на ней не хватает свечей, чтобы осветить просторный холл, поэтому в углах и на всех поверхностях стоят канделябры. Парочка дипломатов недавно обсуждала, как им не хватает электричества, и как они устали греть воду перед приемом ванны. Чайльда же раздражает абсолютно все в Мондштадте. Раздражает повсеместная праздность, завывающие барды на улицах, скрежет старых мельниц, пьяницы, и напыщенные лица рыцарей, будто они в реальном бою могут что-то противопоставить. Но, справедливости ради, их Магистр, который заперся в кабинете, славится на весь мир своими навыками. Сойтись бы с ним, но строжайше запрещено — и это тоже раздражает. Есть Джинн, по слухам, сильнейшая, сразу после шефа. Про Рангвиндра и говорить нечего. Но еще есть Кэйа, который… точнее не назвать — главная их проблема.       Чайльд зажмуривает глаза. — Ты подумай, Кать. Я пока схожу, навещу нашу новую звезду.       Секретарша воровато оглядывается и говорит шепотом: — Но разве руководитель не дал распоряжение? — Я подчиняюсь Царице. Никому более. — И все же, — она беспокойно хмурит брови, — не переходите ему дорогу. Как бы вы не считали, но мне то он начальник. — Твои долги давно погашены, — Чайльд ободряюще сжимает ее плечо. — Я знаю, но… — Тебя ничего не держит, Катя. Не дай им себя запугивать дальше. По воле Царицы ты прикреплена только за мной. И вправе в любой момент принести увольнительную.        По лицу видно, что Катя хочет возразить. Тарталья знает, что-то вроде «это ничего не меняет». Но она только кивает. — Принеси нам чаю, и что-нибудь к нему. И вот еще, — Чайльд прижимается к секретарше близко, как для объятий, и незаметно кладет в ее карман маленький флакон с прозрачной жидкостью, — чашка с синей каймой.

***

      Больно везде. Боль эта проникла до костей, тело ломит, ноет, хочется вывернуться наизнанку, или просто себя наконец прикончить, чтобы ничего не чувствовать. Горячая кровь стекает по лицу, и от ее металлического запаха сводит нос. Вот он — дар бездны. Вот она — плата за право наследовать ее. Возможно, судьбой ему было предначертано умереть ребенком, а когда в эту самую судьбу вмешались варварски, то всего лишь отсрочили неизбежное; и вот, Кэйа думал (а, вернее, хотел думать, ибо все, на что хватило — отсчитывать количество вдохов и выдохов), что наконец сбавит вес земли от своего существования, на подкорках сознания действительно этого желая после мучительных дней, будучи запертым в ловушку собственного сознания — а там мучительные кошмары, и видения прошлого. Но Трон из обсидиана сломали; хотя, как можно этот импровизированный стул, куда его насильно посадили, чтобы иронично плеваться в ноги, да злостно восхвалять честь — по сути предателя, отвернувшегося от них, поглотивших всю силу этого запрещенного мира, ради костлявой смерти, — и все это для чего?        Он видит белоснежные полы — скотина, и те почти не запачкались, словно потакают честолюбию хозяина. Кэйа хватается за них и улыбается как сумасшедший, сумев оставить отпечатки крови на тканях.        Белые перчатки поднимают лицо Кэйи за подбородок, цепкий взгляд исследует проклятый глаз. Пьеро, поджав губы — что можно было счесть за разворованный жест, — говорит: — Считаешь разумным решением в твоем состоянии нападать на меня?        Кэйа вместо слов отхаркивает кровь и с удовольствием замечает, как бордовые капли пачкают эти выбеленные перчатки. Пьеро с невозмутимым видом достаёт из нагрудного кармана платок и, вопреки представлению о нем, не запихивает этот платок поглубже в глотку, а вытирает кровь в лица Кэйи. — Поднимайся. Пора обратно. — Мне и тут неплохо. — Что же, ты вправе выбирать, — он понимающе качает головой и отходит, наблюдая за тем, как тот с трудом встает на ноги. — Очевидно. Выход не подскажу. — Выбирай — ты идешь со мной добровольно или не очень.       Кэйа хочет сказать очень много, о чем он думал все эти нескончаемые дни, но судьба — ха, судьба! , — решает иначе. Отхаркнув сгусток крови, он, цепляясь из последних сил за сознание, падает. — Нежелательно, ясно? Не делай так больше, — Тарталья разочарованно качает головой, — ты пытался сбежать. Опять. Прыжком с третьего этажа, серьезно?       Кэйа старается ухватить нить разговора, но не может. Осматривает комнату, в поисках хоть каких-то подсказок, но натыкается только на свое отражение в зеркале. Тарталья видит, что там лишь безразличные, сонные и усталые глаза.       Небо — звездная бездна, а под ногами видны крошечные светящиеся лепестки причудливых цветов — словно разноцветные камешки, рассыпанные на черном бархатном поле.       Он приведением стоял, пока силуэты людей проходили мимо; некоторые из них срывали эти цветы, сплетая в венки. Они оживленно общались, смеясь заключали в объятья; и так много жизни кругом, но он не хотел придавать ничему значение. Не хотел слышать их голоса.        Его любопытства хватило лишь зацепиться взглядом за мальчика — и обомлеть. Тот совсем малыш, от роду не больше пяти лет, смотрел с детской радостью невинными глазами и протягивал цветок женщине, на которую поразительно похож. Она нежно гладила его по голове, убирая непослушные темные пряди за уши, и очаровательно улыбалась. Кэйа не понимал, что она говорила, оглушенный потоком нежных чувств, которые иррационально его захватили, а самое поганое — догадкой. «Невозможно» — то слово, что хотел прокричать и скорее развеять морок, но он только и мог что наблюдать за ее лёгкостью и грацией — особенно за тем, как она свободной рукой от венка гладила округлившийся в ожидании ребенка живот. Кэйа изучал тонкие черты лица и тень озабоченности на нем. Все вокруг меркло; все внимание забрали этот ребенок, она и свет, наполнивший неправильное, жестокое видение. — Миледи? — Капитан, — она в знак вежливости кивнула. — Господин просит, чтобы вы незамедлительно возвращались по дворец. Это… оно началось.       Несмотря на взволнованный тон собеседника, она спокойно улыбнулась алыми губами, с уголка которых стекала струйка крови. Первая капля упала на вышитый бисером воротник. Ее глубокий взгляд нашел Кэйю, но смотрел будто сквозь него. — Пожалуйста. Я не хочу быть как они.        В груди — у Кэйи — соцветием прорасла погубленная любовь; в груди — у нее — кинжал.       Прости, прости, прости, прости, прости.       Засыпай.       Милая.       Спи.        Кэйа больше не мог — невыносимо это — но касанием ладоней его «просили» продолжать смотреть. И внезапно пропали и цветочные поля, и звездное небо, а перед ним другой человек. Нежность в чужих глазах сменилась первородной яростью. Такие знакомые, словно в них целая жизнь, но Кэйа не узнавал, тоскливо смотря в ответ. — Я ненавижу тебя.       Рыжие кудри, ожоги на руках, и кинжал, фамильный, в сердце. — Дрянь, какая же ты поганая дрянь!       Лицо обожгло огнём, и здесь не было места жалости. Что бы не сказал — его пришли убивать. Подлость не прощают. Позор всегда смывают кровью. Кэйа уверен — да, так надо. Это то, что он не заслужил, но то, что должно случиться.       Он сделал пару глубоких вдохов и выдохов и закрыл глаза. — Мы не враги тебе, ясно? Сколько повторять? Они тебя во всех зверствах обвинять готовы. Просто подожди, мы проясним обстоятельства. И ты будешь волен делать, что вздумается! Тебе всего нужно вернуться домой и порешать документы со своими владениями. — Те письма… — Кэйа — Аякс знает — через силу натягивает на лицо что-то похоже на непринужденную улыбку, — зачем ты их передал? — Ох, — Тарталья бросает взгляд на стопку бумаги, выглядывающие из-под кровати, — ты можешь их положить в более непредсказуемое место? — Значит, дело не просто в бумажной волоките, да? — Знаешь, порой положение вещей куда проще, чем мы думаем, — Тарталья готовится заново разъяснять то, что проговаривал раз десять, — тебя похитили, Кэйа. И я знаю какого это, пусть ты не помнишь сейчас нашей дружбы, меня, но ты знал, что и я прошел через тоже самое. Считаешь, что кругом опасность и смерть. Но поверь, — Чайльд кладет руку на его плечо, — вокруг тебя семья, которая хочет уберечь от обстоятельств, которые нагнали до всего это бардака. Так вышло, что ты служащий в этом городе, служащий высокого ранга, понимаешь? И одновременно граф другой страны. Это все политические терки, опустим. Тебе надо на суде дать согласие, чтобы вернуться домой. Все. А письма… скажем так, это личное. Твое. Я твой друг, и хочу чтобы тебе стало лучше. Чтобы ты знал, что владелец писем хочет чтобы было всё в порядке, и происходящее поскорее закончилось. — Если ты друг, значит, плохого мне не пожелаешь, — Кэйа кивает, — хорошо.       И он, впервые за весь разговор, расслабляется. Тарталья видит как опускаются его напряженные плечи, а на лбу разглаживаются морщины. Кэйа переводит взгляд на окно и отпивает чай. Чайльд с облегчение выдыхает — на этот раз все прошло без истерик и обвинений. Он тянется к вазе с печеньями и в тот же момент его ладонь пронзает нож.       Не успевая даже вскрикнуть от боли, он теряет сознание от удара вазы по голове.       Холод обжигал правую ладонь. Помещение, в котором он очнулся, пахло ладаном. Вокруг темные каменные стены и витражное окно, слабо освещающее комнатку, где одна постель да тумбочка сбоку. Над ним склонилась неизвестная служительница Церкви средних лет. Ладонью мерила температуру, но увидев, что Кэйа очнулся, выпрямилась и взяла в руки стопку бумаг. — Доброго утра, как твое самочувствие?        Кэйа растерянно пожал плечами и опустил взгляд. Он впивался пальцами в глаз бога с такой силой, будто его хотели отнять. Сестра же смотрела то на фамилию в деле, то на лицо ее пациента. — Итак, Кэйа Рангвиндр… — Альберих, мэм.       Она запнулась. — Кхм. задам пару вопросов для выявления когнитивных нарушений, ладно? Итак, сколько тебе лет? — Восемнадцать. — Где мы находимся? — Я думаю, Церковь Барбатоса. Мондштадт. — Отлично. Как зовут Магистра? — Эрох. — Зачем ты убил Аделинду? — Что? — Зачем. Ты. Убил. Аделинду. — Я не делал этого! Какой-то бред… — Ложь.        Ласковая улыбка женщины превратилась в оскал. Она сняла с руки повязанную шелковую ленту и обмотала его шею. Кэйа не мог ни пошевелиться, ни сказать.       И удавка затянулась.       В отключке Тарталья пробыл меньше минуты. Открыв глаза, он видит перед собой лицо Кэйи, и чувствует у шеи холод ножа. В нос бьет запах собственной крови. Он пытается пошевелить ведущей рукой, но Кэйа в ответ сильнее давит коленом на предплечье. — Еще одно движение, и оно будет последним.       Тарталья сквозь зубы цедит ругательства. Боль в руке адская — но это не плохо, плохо, если сильно повреждены сухожилия. — Ты, бля, понимаешь что творишь?!       Кэйа в ответ смотрит без гнева, ненависти или страха — только холодный расчёт. — Думаешь, если вы каждый день будете говорить одно и тоже по методичке, я поверю? Хоть единому слову… — Твою… может потому что это правда?! — Конечно, — наклоняется еще ближе, делая надрез на шее, — ты мне сейчас всю правду расскажешь, Тарталья. Мы же друзья. Какие могут быть секреты между нами? — Послушай, — откуда, во имя всех богов, у него нож?! Единственное, что приходит на ум — Кэйа каким-то образом стащил из таверны, но его ведь обыскивали после! — не буди беса, камрад. Этой зубочисткой даже ты меня не убьешь. Я все понимаю. Когда я вернулся оттуда меня встретила мама и сестра, но я не хотел верить. Как и ты. Не верил, что они любят меня и… — Ты идиот? Здесь мне прислуживают, какая к черту… ты не прогонишь опять избитую телегу, какие мы все здесь заботливая одна большая семья. Даже, блядь, не смей. — Да послушай ты, — Тарталья старается не повышать голос, чтобы не сбежалась охрана, но терпение уже на пределе, — не усугубляй ситуацию. Нам всем не просто. Все несут бремя, потому что, это, блядь, жизнь. Самая главная проблема сейчас — ты и твое ебучие беспамятство. Но даже так любой человек в этом здании готов костьми лечь за тебя, твою мать, серьезно хочешь чтобы все усилия, приложенные ради того, чтобы вытащить из этого города, оказались напрасными? Включи голову, Кэйа Альберих. Ты понесешь ответственность за тех, кто тебе всего лишь прислуживает?       Тарталья видит, как лед тронул. Он слишком хорошо знает Кэйю, чтобы бить по больным местам. Даже если берет вверх — буквально, — то все равно не имеет преимущества. И он это прекрасно понимает — и терзается из-за уязвимости, злиться от непонимания. — Откуда мне знать, что все равно не наоборот? — А в чем смысл? Будь ты пленником тебя держали бы, не знаю, в подвале на привязи? — Вам нужно мое добровольное согласие на суде. — О, поверь, существует много методов получить «добровольное» недобровольно.       Кэйа изучающие смотрит на конверты. Некоторые из них пожелтевшие, мятые, местами проженные — возможно владелец их имел дурную привычку курить, а возможно он читал, или, писал их под огнём. Но отпечатки красноречиво говорят о том, что их держали в руках и ими же подпаливали.       Внезапно, словно обжегшись, он, роняя письма, вздрагивает и сжимает в кармане штанов опустевшую стекляшку.       И она предсказуемо молчит. Больше нет защиты, нет спасения от огня — он будет сжечь Кэйю мучительно и долго, пока последняя капля сознания не покинет его. — То, что ты принёс, — Кэйа хмурится, как от приступа головной боли. Хватка стала слабеть, идеальный момент чтобы выбраться, но Тарталья понимает — сейчас стоит играть по чужим правилам, — тот человек. Зачем ты их принёс? Удумали дальше меня морочить? Запугать?       Чайльд даже не пытается скрыть удивление: — Я не думал, что… — Замолчи! Закрой рот!       Кэйю колотит. Его грудь беспокойно вздымается от частных вдохов. Слово леденея, он позволяет свободно выбрался из-под его тела и присесть рядом — фокус внимания ушел далеко от настоящей комнаты. В глазу, нескрытным повязкой, осталась одна паника. — Так, э… — Тарталья без сопротивления здоровой рукой отнимает нож. — Ты что… пиздец, слышишь меня?       Кэйа, не обращая внимания, судорожно что -то ищет по карманам. Тарталья замечает неподалеку на полу пустой глаз бога — видимо выпал. Интуитивно хватает его и сует в чужие руки — только тогда он возвращается в реальный мир, но ситуация лучше не становится. Мать как-то говорила, во время похожих приступов, чтобы успокоиться должно быть темно и тихо. Звать на помощь посторонних людей нельзя — лишняя толкучка, шум. — Так, камрад, дыши на раз-два, понял?       Чайльд проговаривает счет, попутно зашторивая окна. Хватает с кровати плед и кутает, как ребенка, Кэйю. Надо же, и в таком состоянии он готов кому-то угрожать? Такая реакция на письма Рангвиндра… непредсказуемая. Он ожидал все, ведь шел на риск, воспоминания могли пробудиться, но все же думал, что вещи, которые принадлежат его дорогому человеку во всех смыслах, улучшат состояние. Чайльд письма даже прочитал — там все загадками, конечно, понятные только двоим, но… — Етить, как сопливые признания могут вот это вот…

***

— Всё готово, — Екатерина говорит в пол голоса, чтобы не разбудить только успокоившегося Господина, — я хоть перевязала, но вам нужно показаться врачу. Я боюсь, что… — Не беспокойся, — Чайльд допивает, наконец, свою порцию чая. Чашка же с голубой каймой давно опустела, — в худшем случае буду заново развивать моторику, делов… — Вы лучше меня знаете, что «заново» не получится. — Да-да. Стану как наш бывший пианист в заполярном дворце. Бывшим. Не переживай, а, Кать. Я гадина такая, ногами буду драться. Или доктора попрошу, чтобы присобачил мне новую руку. Он вон, божество стряпает в Сумеру. — Он что…? — Забей. Зачем я это сказал, меньше знаешь крепче спишь, ебаный пиздец это все, Кать, я на нервах, прости, — он протягивает стопку злосчастных писем, — спрячь здесь, пожалуйста. И где мой… — Табак? — Во-первых… — Вам пришла посылка, кстати, из Лиюэ. Там травы, но они не от поставщика. И личное сообщение от… — Только не произноси его имя. Нахрен сожги, выброси, не хочу ничего знать, — Тарталья смотрит на часы, — скоро пересменка служанок. Чем меньше людей знает, тем лучше. А у нас дела. Забирай все, уходим.

***

— Когда Кэйа нам все рассказал, мы приняли решение обличить его связь с Фатуи, потому что это было правильно. На суде правда вскрылась бы. А так он признался сам, и добровольно был помещен под арест. Нет доказательств, что он передавал тайную информацию кому-либо, и более того, он выступал обвинителем по делу Эроха и смог доказать, что тот имел незаконную связь с фатуи. И когда у нас чуть не сошел с ума Двалин, был идеальный момент для этих… — Джинн в обрывает себя на полуслове, закусывая губу, — если бы Кэйа действительно все это время действовал в интересах Снежной, он бы тогда точно предпринял меры. Я все это прекрасно понимаю. Но я испугалась. Я думала, если у него совесть вправду чиста, зачем он скрывал? А когда увидела его… этого человека, который является причиной стольких преступлений… я уверовала, что в одной комнате с ним находиться — это уже испытание, не то, чтобы быть кровно связанными. И мне так больно, и так стыдно, от того, что я обвиняла Кэйю, вместо того, чтобы просто выслушать в самом начале, а не устраивать…        Дилюк ободряюще сжимает ее плечо. Он знает, какой тяжелой может быть груз вины. Она каждый день давит на него ровной по той же причине. Каждый раз, когда он видит шрам на черном глазу — его Кэйа прятал под повязкой, даже когда они были наедине, — вина рвет душу на куски, что хочется по животному завыть.       За окнами таверны опускается солнце. Дилюк подливает вино в бокал Джинн, а себе кофе — и выпивает залпом.       Джинн требуется немного времени, чтобы взять себя в руки и продолжить: — Мы поместили его под арест к тебе, чтобы он ничего не предпринял. Он ведь мог просто сбежать, чтобы не навлечь беду на нас всех. — А я идеально подошел на роль няньки? — Дилюк беззлобно усмехается. — Это идея Лизы. Я думаю, она рассчитывала, что ты поступишь так… как поступил. И тогда бы на суде, у них бы не было ни единого козыря. Ты бы просто не свидетельствовал о том, что произошло семь лет назад. Что ты еще тогда все знал. Кэйа является таким же гражданином Мондштадта. Здесь его имущество и, благодаря тебе, наследство. Преступления за «побег» из Снежной он понести не смог бы, ибо тогда был ребенком. Оставаться здесь или уехать на родину оставалось бы его правом, а не обязанностью. — Но все не могло быть настолько гладко, — закончил за нее Дилюк.       Джинн кивает. Она крутит бокал, рассматривает ясным не захмелевшим взглядом, как переливает красная вязкая жидкость под слабым освещением. Не любуется — думает, как правильно положить слова на язык. Такой потерянной она выглядела последний раз, когда погиб Крепус. Долго думала, брала паузу в речи, чтобы правильно донести свою мысль. Среди тысячей соболезнований только она сказала тогда: «Он бы не хотелось, чтобы ты мстил»; только она из всех рыцарей Ордо Фавониус, когда Дилюк сдал свой глаз бога и мундир Капитана, подошла к нему и, чтобы никто не слышал, прошептала: «Я обещаю, Орден вновь будет ко всем справедлив» — Мы не придали значение той части историй, что была про Каэнри’ах. Ох, Барбатос, Каэнри’ах… — она осушила бокал и жестом показала, что больше пить не будет, — он такой бессвязный бред нес. Будто и не он вовсе. Всё, что мы поняли — предводитель фатуи мужчина крайне преклонных лет, и мыслями властвовать над миром он не грезил, куда страшнее. — Я понимаю. Звучит так себе. — Да уж. Мы это списали на то, что, знаешь, в детстве наслушался всякого, кто знает, какие небылицы ему рассказывал отец, чтобы оправдать себя. Все родители так делают. Пятьсот лет назад мир так пострадал… я знаю из истории, что все королевства отказывались вести торговлю с Каэнри’ах из-за их идеологии. Да, многие отрекались от своих Архонтов и уходили туда, но были и те, кто возвращались и рассказывали, что многие жители подземья если не верят в существование божеств, то ненавидят, потому что вся информация о них была под строжайшем запретом. Но… ладно, это дело минувших дней. Подумали мы. В конце концов, они умышленно спровоцировали прорыв Бездны. Я не виню обычных жителей, но у нашего Сенешаля глаз дергается от любого упоминания безбожников. — Я тут вспомнил, — между делом говорит Дилюк, когда она выдерживает паузу, — ты ведь раньше любила читать легенды про них? — Да! Да… — смущенно отводит глаза, — но сейчас не об этом. Точнее, нет… в общем, когда до Магистра дошла новость, что к нам едет не обычная делегация, мы предположили, что вряд ли за этим стоит трогательная сцена воссоединение семьи. Я подумала, а вдруг, ну, не бред. И полезла в запретный отдел библиотеки. Нашла немного, что относится к делу. Незадолго до Катаклизма в их обществе произошел раскол из-за использование энергии бездны вместо азотита для питания механизмов. Многое указывает на то, что они планировали пойти войной на верхний мир. Среди тех, кто был против, упоминаются представители высшей знати, и один из них — клан Альберих. Упоминается, что они держали в подчинении большую часть военной мощи Каэнри’ах, а некий «Маршал» выступал в прямую конфронтацию с Королем. Представь, Дилюк, что бы произошло, если бы тот человек поддержал все это безумие? — Полагаю, конец? — Да, думаю, ты прав, — Джинн переводит дыхани, — но случается непредвиденное, очевидцами которого были наши предки. Прорыв Бездны, уничтожение Каэнри’ах, Катастрофа в семи регионах. Из научных работ сумерских ученых я прочла, что в то время их территорию расчищали титанические автоматоны под предводительством отряда из Каэнри’ах. И главой их был уже не маршал, а регент Альберих. Но самое интересное и ужасающее, знаешь… половина отряда превращалось в монстров. По описанию, они… Они превращались во что-то похожее на хиличурлов. И виной всему то было, как они считали, проклятие Богов, — Джинн прикрывает лицо ладонями и продолжает уже в пол голоса, — а те, кто остались не могли умереть, как бы не пытались. С одной стороны дар, с другой проклятие. Бессмертие, Дилюк. Мы считали, нация Каэнри’ах была уничтожена, но если это все правда… — Стая монстров и бессмертные люди, — продолжает за нее Рангвиндр, посматривая на бутылку скотча под баром, — большинство из которых не касались политики и заговоров. Ни сном ни духом о энергии бездны и великих планах. Их дом уничтожили «злые» боги, которые тогда устраняли самый эпицентр «взрыва» и наслали проклятие за якобы их безбожие. Звучит плохо. — Ты правда не удивлен? — За Орденом бездны явно стоит что-то или кто-то разумное. Где разум — там и цель. Где цель — там и мотивы. Пока все складывается так, как говорил вам Кэйа.       Джинн дергает рукой, задевая локтем бокал. Стекло падает на пол и разбивается. Она, опешив, убирает руки от лица, и Дилюк замечает, как по ее щеке бежит одинокая слеза. Она быстро вытирает ее ладонью. — Прости, — Дилюк предлагает воды, но она отказывается, — просто это все… так ужасно. — Я предлагаю вернуться к теме. — Да-да, точно, — она прочищает горло от противного комка, который мешает говорить, — так вот. Магистр сказал снять с Кэйи печать и разместить в городе. Мы готовились к судам. Многое нужно было обсудить заново. Ну а дальше… случается похищение. О подобном мы не могли и подумать! — Но подумали за нас. — Он шагнул в бездну за ним, — шепчет Джинн — ужас на грани с восторгом. — Может он по выходным туда гулять ходит, откуда мы знаем?! — Дилюк моментально вспыхивает. Он злиться, ему мерзко от того, что в глубине души благодарен. Кэйа — его Кэйа — вышел из портала живым. И эта заслуга только одного человека. — Они были готовы, Дилюк. Они знали, бессмысленно это отрицать. Что если…. — Так задай себе вопрос, раз он такой заботливый папаша, зачем он его бросил у виноградников отца? Он оставил его у человека, который публично заявлял, что его сын — я — стану рыцарем, куда уж там, следующим Магистром! Интересно, куда бы он припек пасынка, правда, такой сложный вопрос. Как необычно, ведь у пасынка родословная — военачальники, в списке даже Регент есть! Думаю, у Кэйи было, прямо-таки, на роду написано дослужиться до очень высокой должности, например, скажем, Капитана Кавалерии. Ох, а если бы мой отец был жив, всего этого дерьма не случилось бы, то я вполне мог стать Магистром, а Кэйа моим доверенным заместителем. Чудеса, правда, вот так совпадение? Что же он не выбросил его у зажиточных охотников в Спрингвейле, раз так хотел спокойной жизни для сына, вдали от этой мерзкой грязной политики? Заботился, наверное, по своему. Джинн, пожалуйста — пожалуйста — забудь, нахрен, кто кому сын, кто кому отец. Нет этой информации, не существует. Насущный вопрос здесь один — они были уверены, что Кэйю смогут увезти. Неизвестно, что они собирались ему наплести, что сотворить, чтобы он добровольно уехал, я уже не говорю про нынешний обстоятельства. — Может, они все и подстроили? — Не думаю. Какой смысл? Он мог погибнуть. — Нам нужен план действий. Мы должны работать сообща, Дилюк. На кону стоит безопасность не только одного человека, но и всего Мондштадта.       Он не отвечает согласием — Джинн знает и его принципы, и его отношение. Надеется в глубине души, что однажды все действительно вернется на круги своя — что-то с родни детским мечтам, несбывшимся и обреченным. Она должна смотреть только вперед, не оглядываясь на прошлое. Ее ответственность рано или поздно догонит, а если начистоту — никогда ее не покидает. Дилюк, уверена, защитит свое, как человек, множество раз терпевший поражение, понимает и свою силу, и свои слабости.       Она чувствует, что все происходящее — кульминация многолетних нарывов, и предвестник больших бед. Знать бы их значение среди предстоящего хаоса — и внезапно переговоры с Фатуи звучат не такой плохой идеей. Они могут соврать, выгодно для себя, а могут и уничтожить. Но пока идут по мирному пути, Джинн готова слушать. — Не выдвигайте обвинений, — уже спокойным голосом просит Дилюк.       Это — многолетний позор, от которого не отмыться. — Кэйа не заслужил, чтобы его память омрачало подобное. — Я понимаю. Но не все зависит от меня. Решит большинство…       Джинн уверена, что он даже под гнетом обстоятельств не способен на подобное. И она в моменте ужасается — видит сомнение на чужом лице. — Ты ведь не предполагаешь, что он правда мог? — Исключено. Не смей даже думать, — он обрубает дальнейший диалог, выходит из бара. Возле двери накидывает меховое пальто, — Я провожу тебя.       Они идут по заснеженным улицам, а город тем временем продолжает жить — возле торговых лавочек ютятся горожане, отогревая руки у теплых мест. С ними здороваются по пути, высказывают соболезнования — Дилюк безответен, и Джинн приходится разбавлять мрачное молчание. За высокими стенами виднеется штаб — ее ждет работа и поздние совещания, его же — ночная охота за монстрами Бездны. Она хочет ободрить Дилюка словом, действием, но перед предстоящем действительно бессильна. Ему нужна тишина и время, чтобы привести в порядок мысли.       Но где-то впереди слышится женский крик. Переглянувшись, они, меняя курс, подходят к обычному домишку на окраине города. Вокруг успело набежать пару человек — видимо, соседи. У входа неистово колотила в дверь молодая девушка. Смутно знакомая. — Дочка Эльзера, — обеспокоенно констатирует Дилюк и порывается к ней.       Джинн осматривается. Если оно так, почему поблизости нет стражи? В голове закрадывается подозрение, и она подходит к густым высоким кустам, что поросли вокруг дома. На фоне слышится девичий голос на грани с плачем: «Он зачем-то заперся! Папа в страшном состоянии, только сегодня начал разговаривать…»       Джинн отодвигает ветки растения и видит пару рыцарей без сознания. Пульс прощупывается — значит их просто отключили. — Слава Барбатосу… — она облегченно выдыхает, но быстро возвращается обратно к дверям — вернее, к тому, что от них осталось.       В доме завывает холодный ветер. Нерастопленный камин, нетронутая тарелка с ужином и посереди комнаты висит бездыханное тело старика. — Нет! — девушка в истеричном крике бросается вперед — Джинн успевает ухватить за плечи, но удержать стоит больших сил, — папа! Папа…       Подоспевают рыцари говорят, что патрулировали улицы и среагировали на шум. Видят происходящее, шепчат молитвы сожалений, но что горю дочери их слышать? Сплошной белый шум.       Дилюк, словно абстрагировавшись, присаживается возле табурета, с помощью которого Эльзер совершил… Он оборачивается и смотрит прямо на Джинн, неутешительно качая головой. Одна ножка шатается — даже если старик смог встать на него, то сев на петлю, какой шанс, что табурет не упал бы?       Дочка Эльзера вырывается из рук, бестией бежит на Дилюка, хватая того за грудки. Ее истошный крик надолго отмечается в памяти: — Это Ваша вина! Гай говорил, что рыцари предлагали помощь! Вы обязаны ответить! Обязаны!!!