Пекин

01 февраля. 22:15. Пекин. Приятный глазу полумрак. Комнату освещают мягким светом лишь прикроватные лампы. На город медленно опустилась ночь, обнажая самые смелые желания и обостряя жажду. Жанна сидит на кровати, подложив под спину пару удобных подушек, листая телеканалы и иногда поглядывая на тревожную Женю, что нервно кусает губы, сидя на соседней. Она мнет холодные пальцы, иногда сжимая их сильнее необходимого. Медведева так громко думает, что на секунду можно умудриться поймать её мысли. Женщина хмурится. Встав с кровати, она присаживается рядом с дочерью. Жанна заботливо убирает с лица, упавшие прядки, но девушка как будто бы не замечает этого, чувствуя даже неприятные мурашки от чужих, пускай и самых родных, прикосновений. Она погруженная в собственные мысли, а Жанна, как и полагается любящей маме, вполне оправданно интересуется: — Все в порядке? — Вполне, — немного помолчав отвечает Женька, а затем натянуто улыбается. — Заметно, — саркастически подмечает женщина, — может спать уже? — Ты спи, а я пойду прогуляюсь, что-то мне нехорошо, — встав с кровати, Женя вытерла вспотевшие ладони о свои джинсы. — Может мне с тобой? Или тебе остаться все-таки следует соблюдать дистанции, давай я… — она не успевает ничего сказать более, как Женя вытягивает руки в попытке остановить поток материнской любви и помощи, мотая головой из стороны в сторону. Не сейчас. Сейчас ей сможет помочь только другая блондинка, которая вот уже неделю не выходит на связь абсолютно. Ни одного сообщения, ни одного вопроса. Абсолютно ничего, пустота от которой хотелось выть. Представляете? Представляете, что это такое, когда ты каждую минуту, каждое уведомление бегло читаешь, в надежде увидеть знакомое и такое необходимое имя. Женя так давно не видела и не слышала её, что казалось, уже совсем забыла о том, как Этери выглядит. Конечно, она все понимала, сама была на месте тех, кто будет защищать честь страны, но хотя бы пару сообщений, хотя бы что-нибудь. Жене самой было тяжело быть тут на задних позициях, ведь в мечтах она берет золото, золото для Этери, то самое, которое единственное не покорилось ей. Её несбывшаяся мечта слишком рядом, чтобы идти с ней в одиночку и не падать. Девушка натягивает олимпийку и, надев маску и захватив телефон, стремительно идет в коридор. Её сердце бьется настолько сильно, что кажется ещё немного и проломит ребро. Кровь стучит в висках, а шум в ушах мешает слышать голос матери. Ещё пару каких-то минут и они встретятся, несмотря на все запреты и уговоры. Женя хочет её увидеть слишком сильно, чтобы этого не сделать, когда почти все позади. Она ей нужна. И ей нужна она. Жанна стоит, недовольно смотря на дочь, около зеркала в прихожей, сложив руки на груди. Ей не нужно понимать куда так рьяно собирается её дочь. Наша сборная по фигурному катанию в пять часов прилетела из Красноярска. Жанна злится. Опять Этери. Опять та же песня. Снова. Снова эта любовь и привязанность. Раньше было понятно, раньше было мило, но сейчас, как минимум странно. — Сама же потом плакать будешь, — раздается словно гром среди ясного неба практически над Женей, что потуже затягивает шнурки.  — Мам, не начинай, а, — задрав голову ответила девушка, — да и потом это моя жизнь. — Да, хороша жизнь, Жень, ничего не скажешь, везде, где только можно бегать за пятидесятилетней женщиной, выяснять с ней отношения, и заодно вспоминать события четырехлетней давности, — она закатывает глаза, качая головой, — тут в Пекине, думаешь что-то изменится? Она вспомнит и признает свои ошибки? — усмехается, — Она скорее тут наделает новые, — недовольно отозвалась та, чуть ли не ударив ладонью какую-нибудь поверхность от злости, которая распирала всё её нутро. Женя облизала пересохшие губы. Впервые они говорят об этом настолько открыто и дерзко. Впервые мама затрагивает тему Тутберидзе не в прямом ключе тренера и фигуристки. И может в этом был какой-то знак, какое-то предупреждение… но фигуристка молча выходит, лишь раздраженно закатив глаза. Что может случиться? Они так давно не виделись… Они так соскучились? Сейчас не время выяснять отношения. Не сейчас. У них так много времени в Москве, завтра, да когда угодно, только не в данную минуту, которую можно посвятить своей? блондинке. Женя спускается на ресепшен и просит подсказать какой номер у Этери Тутберидзе, но администратор выдает странную фразу: — Госпожа, Тутберидзе просила не сообщать никому её номер. — Я, Евгения Медведева, мне можно, — почуяв что-то нехорошее, нервно засмеявшись, Женя заправила выбившуюся прядь волос, облизав пересохшие губы. Девушка задумчиво глянула на фигуристку, а затем прошлась по каким-то бумажкам, что лежали у нее за стойкой, возвращая взгляд на Женю: — Нет, Евгении Медведевой нет в списке тех, кому можно сообщать номер комнаты. Ничем не могу вам помочь, — администратор дружелюбно, но холодно улыбнулась. Опешив от такого Женя хотела было потянуться к телефону, чтобы написать, но абонент перестал отвечать ещё две недели или неделю назад… Неприятный комок перекрыл горло, лишая девушку возможности нормально дышать. Неприятная тошнота и тупая боль в районе солнечного сплетения поселились в юном теле. Почему так больно становится, мы ведь всего лишь физика… не больше чем набор клеток… почему же так больно, когда нас снова не любят. Она почувствовала как страх и холод окутывают её с ног до головы. Ладони немеют. Перед глазами все темнеет. Вот так вот просто её вычеркнули из списка, нет, скорее из жизни. Она больше не нужна. Девушка сделала пару шагов назад, кивнув с благодарностью администратору, а потом сорвавшись чуть резче, чем следовало пошла куда глаза глядят по отелю. Хоть это и было опасно, хоть это и было запрещено, она уверенно куда-то шла. Куда-нибудь лишь бы не к маме, лишь бы побыть одной, подумать о чем-то. О чем-то… она усмехнулась собственным мыслям, сжимая ладонями виски. Так не бывает. Так не должно было быть. Это её олимпиада. Это должна была быть их олимпиада. Почему все так? Почему её нет в списках? Почему её нет в олимпийских списках, почему её нет в этом чертовом списке, тех кому можно знать номер Этери. Ведь она знала, что Женя придет, ведь знала же… или «ведь», нужно заменить на «потому что»… Больно. Поднявшись на предпоследний этаж, где находится балкон, чтобы подышать свежим воздухом, Женя вышла из лифта и, уже делая шаг в сторону двери, что ведет на открытую площадку, услышала знакомый голос из-за неплотно закрытой двери гостиничного номера. Мгновенно захотелось раствориться. Все тело налилось свинцом от страха вперемешку с неприятным волнением. Она там. Девушка воровато огляделась по сторонам и сделала пару шагов по направлению к номеру. Подслушивать нехорошо, но что-то манило её, словно самым сильным магнитом. Женя осторожно подошла к самой двери, едва касаясь кончиками пальцев гладкой поверхности, сильнее приоткрывая. Из-за зеркал в коридоре, она видела как на краю двуспальной кровати сидела Саша Трусова, а рядом, обняв за девичьи плечи, находилась Тутберидзе, что-то увлеченно рассказывая. Чувство дежавю накрыло Женю с головой. Обида, ревность, злость, ненависть, жажда быть на месте Саши, словно пелена застелила глаза и здравый рассудок бывшей лучшей фигуристке. Сжимая кулаки, она смотрела на них не отрываясь. Что-то внутри рвалось. Что-то переставало быть прежним, взгляд мгновенно наливался несвойственным отчаяньем и презрением. Тяжело вздохнув Женя уже хотела было сделать шаг внутрь, но чужой голос застал её врасплох. — Обидно, не правда ли?! — с издевкой усмехнулась Загитова, медленно направляясь в сторону Жени, та резко обернулась, сверкая слезливыми глазами, пока Алина продолжала, — неприятно смотреть как кого-то любят больше, в кого-то верят, лелеют, жалеют, угождают, тра… впрочем дальше уже не важно, ты и сама поняла, — та язвительно улыбнулась. — Что ты тут делаешь? — прикрыв дверь, чтобы не дай Бог Этери не услышала, прошипела Женя подойдя практически вплотную к девушке, что с презрением смотрела на бывшую подругу. — Я тут живу, — она указала пальцем на практически соседний номер, улыбнувшись, — представляешь так бывает, что кому-то везет постоянно больше, чем тебе. И золото олимпийское выиграть и быть единственной фигуристкой, которая принесла Этери весь комплект медалей и главное остаться с ней в нормальных отношениях. — Загитова, не беси, — предупредила Женя, насупившись. — А то что?! — совершенно спокойно уточнила девушка, — пойдешь опять плакаться Этери Георгиевне в жилетку, пожалейте меня, я такая несчастная, меня никто не любит, проиграла бывшей юниорке, засудили мировую любимицу, программу слабее поставили, Загитову проплатили, а потом сбежишь за лучшей жизнью, тактика не самая правильная по твоему же опыту говорю. — Ой, а сама то, — оскалившись начала Женя, — Мамина дочка, не хочешь ничего делать, когда мама рядом. Такая вся у нас нежная, прям вообще дунуть страшно. Прыгала только пока было пятнадцать, а потом, что было на чемпионате мира, м? — В отличие от твоей мамы, моя дома, а твоей что заняться больше нечем как с тобой везде таскаться? Да и потом, тебе напомнить какие ты места занимала после того, как решила, что чего-то стоишь без Этери Георгиевны? — она ядовито улыбнулась. — Слышь, — возмутилась Женя. — И почему я не удивлена, — оперевшись на дверной косяк, Тутберидзе устало смотрела на девушек, что только сейчас обратили на нее внимание, — может вы уже прекратите этот цирк устраивать каждый раз, уже даже не смешно. — Ещё раз здравствуйте, Этери Георгиевна, — Алина с улыбкой поздоровалась с тренером, а затем перевела взгляд на раскрасневшееся лицо Жени, что завистливыми оттенками во взгляде наблюдала за этой сценой. — И тебе привет, Алина, — кивнула женщина, также глянув на Медведеву, что была готова всех снова послать и уйти, — значит так, у нас через пару дней олимпиада, и новые олимпийские чемпионы, призеры и так далее, — она глубоко вздохнула, — вас же я не хочу ни слышать, ни видеть. Это не цирк, не театр и не кино, хотите драму, можете что-нибудь поставить вдвоем, но не тут. Устраивайте свои выкрутасы в прессе, в социальных сетях, в общем, где хотите, но с одним условием без меня и моих спортсменов. Ясно?! — она глянула на обоих, — Вам уже больше двадцати лет, а ведете себя как дети, вам что есть, что делить? — Есть, — вдруг ответила Женя, с вызовом глянув на женщину, прищурив глаза. — Было, Жень, и оно все, все, что мы делили досталось мне, — улыбнулась победно Загитова, — больше всего на свете ты нуждалась во внимании Этери Георгиевны, бегала за ней, обратите на меня внимание, у меня нога болит, спина болит, но я катаюсь, героиня такая нашлась тут, но внимание Этери Георгиевны, — она бегло глянула на своего тренера, продолжая, — у меня есть и было все это время, и олимпийское золото — тоже моё, потому что тебя любили и жалели, а в меня верили. Смирись уже с этим. — Алин, блять, — прошипела Этери, прикрывая глаза длинными пальцами, — прекрати ты нести уже эту чушь, — строго отчеканила женщина, — иди к себе. Загитова, задев плечом Женю, прошла в свой номер, останавливаясь около своей двери и усмехаясь над каким-то побитым и злым выражением лица Жени. Когда за девушкой закрылась дверь, Медведева сделала пару шагов к Этери, желая наконец-то обнять, но та лишь вытянула руки вперед, тем самым останавливая брюнетку: — Жень, дистанция, — чуть слышно объяснила тренер, облизывая пересохшие губы. — Но, я сдавала тест и … — она взволнованно не успела договорить, как Этери покачала головой. — Жень, дис-тан-ция, — чуть ли не по слогам прошептала Тутберидзе, — иди к себе. Все и так на нервах, вот только тебя тут мне не хватало, честно, очень устала, — женщина вяло и с неприязнью посмотрела в слезящиеся глаза. — Ну, пожалуйста, Тери, я скучаю, — едва слышно болезненно прошептала Женя, — очень скучаю, — чувствуя, что вот-вот заплачет от эмоций, которые на неё нахлынули. — Жень, — Этери закрыла лицо руками, обреченно качая головой, — ну хватит уже, хватит. Ты знаешь, что такое олимпийские игры, ты знаешь, какие нагрузки, какая ответственность, какие нервы, ладно ты требовала моё внимание, когда сама каталась, но теперь катаются другие и им уже нужно моё внимание. Им нужна я сейчас куда больше, чем даже вам тогда с Алиной, потому что вас двое, а их трое и все хотят быть олимпийскими чемпионками и все хотят мою веру и все достойны самое главное этой победы. Сейчас самое правильное это быть сильными всем, Женя, в первую очередь тебе. Покажи мне, что ты выросла, помнишь о чем мы говорили с тобой в Москве. — Просто скажи, что у нас все хорошо, — попросила Медведева, делая какой-то маленький шаг по направлению к Этери. Женщина молчала.Женя смотрела на нее не моргая. Что-то внутри шептало о том, что олимпиады становятся каким-то рубежами… Почему какими-то… непроходимыми, разрушительными и губительными. — Ты тогда выбрала работу и сейчас её выбираешь, так совсем одна и останешься со своими юниорками, — зло выплюнула Женя прищурившись, разворачиваясь на пятках, — а ты уже подготовилась? — вдруг повернув голову, усмехнулась Медведева, как-то не по-своему смотря с вызовом прямо в карие глаза. — К чему, Жень? — сложив руки на груди, поинтересовалась женщина. — К уходам. Просто ответила фигуристка и скрылась за поворотом, даже не взглянув на лицо тренера после своих слов. — Опять уйдешь что ли? — усмехнулась женщина, захлопнув дверь номера. Эти слова как всегда больно скользнули по сердцу. Играть в пинг-понг ножами у них получалось лучше всего всегда. Безусловно, Женя понимала, что разумность решения практически не с кем не видеться и просто делать свою работу, но они так давно не виделись. Перед Красноярском Этери попросила фигуристку не приходить к ней, так как боялась, что в связи с распространением нового штамма девушка может принести его ей, в связи со съемками, интервью, мастер-классами, а дальше даже страшно представить. Женька злилась, но довольствовалась сообщениями, видеозвонками… Однако, чем ближе олимпиада, тем сильнее закрывается женщина, будто бы как всегда уходит куда-то вглубь себя, так как это было на прошлой олимпиаде. Страх, что события минувших лет повторятся невольно жил в каждом. Для Этери не станет таким ударом уже уход любой из них, потому что где-то внутри эти мысли уже давно поселились в её голове как нечто неизбежное и вполне ожидаемое, разве что новый уход Жени станет снова болезненным, но кроме скучаний и слез она вроде как всем довольна. Медведева вышла на балкон, наблюдая за ночным Пекином. Ей впервые хотелось настолько сильно разделить боль и тяжесть жизненного момента с Этери, будто бы тем самыми извинившись за прошлую олимпиаду, попытаться забрать хотя бы часть себе, но женщина не подпускала. Не хотела. Для нее слишком велика была ответственность, поэтому в преддверии Красноярска даже сообщения стали короче, а видеозвонки совсем перестали быть поднятыми. Женя нервничала. Этери нервничала. И вся общая нервозность так и витала в воздухе создавая лишние проблемы. Куда было бы проще, если бы Женя не приехала на эту олимпиаду… — Почему я чувствую, что она нуждается во мне сильнее, чем наши девочки? — тихо спрашивала Сережу, Этери, — снова эти глаза, снова это «пожалуйста», — она устало выдохнула, — снова эти перепалки с Загитовой. Не понимаю, зачем первому каналу Алина, зачем тут Женя, что за черт вообще! — Она действительно в тебе всегда нуждалась больше, чем все остальные. А представь как для неё сейчас все это, — он невесело усмехнулся, сделав глоток горячительной жидкости. — А причем тут она вообще, объясни мне, причем тут она? Как бы не было сейчас грустно признавать, но её время прошло, Сереж, у нас три лучшие фигуристки, но я снова решаю конфликты Загитовой и Медведевой. Почему снова Женя? Тогда была Женя, сейчас Женя? — Этери, она просыпалась ради мечты тут выступать, всем рассказывала, что это её цель, которую она обязательно достигнет, но смогла приехать только в качестве посла, хотя ей всего двадцать два, она видит каждый день, что девчонки делают, да даже та же Лиза, подружка, и ей тоже хочется выходить и бороться за звание лучшей, — он немного помолчал, — Только представь насколько сильно ей хочется на лёд, вспомни сколько она работала, когда была меньше, почему так распорядилась судьба, не знаю, но, — он выразительно посмотрел на нее, а затем продолжил, — основная причина того, что ей это все до сих пор надо, это ты, потому что именно ты ей не даешь четкий ответ любишь ты её как человека или она нужна тебе только как фигуристка, приносящая медали, и это правда, — он по-дружески улыбнулся, — она старается снова вернуться, чтобы снова быть тебе по-настоящему нужной. Быть рядом и на равных ты ей не позволяешь, а быть перед тобой она уже не может, вот и разрывается. — И что мне делать? Все и всех бросить и быть с Женей? На той олимпиаде я все бросила и чем это закончилось, — она немного помолчала, — меня до сих пор обвиняют с двух сторон, с одной, что я сделала слабую программу Жене, а с другой, что не порадовалась за Алину. Интересно, как у людей «логично» все выстраивается, выходит я ни за ту, ни за эту, тогда за кого я? — риторически спросила сама себя Тутберидзе. — А правда, — несильно пихнув в бок, засмеялся Дудаков, — за кого ты была на той олимпиаде? Признайся хотя бы мне, — шуточно попросил мужчина, заметив недовольно-возмущенную женскую улыбку. — За Россию, Сережа, за нашу сборную, за страну, — отшутилась женщина, падая спиной в кровать, — и за Женю, — уже серьезнее добавила, — я всегда была за Женю, черт бы побрал эти олимпийские игры и саму Женю.