Уничтожение комплексов

Мне было девять, когда мать закрашивала тональником синяк на щеке. Ярко-красные ногти то и дело переливались блестками, сжимая спонж, и вбивая в кожу косметику. Она говорила, что это нормально. В этом нет ничего такого. Что ты, Саша, вырастешь и поймёшь. Что папа любит ее, просто иногда злится. Просто иногда надо промолчать, поулыбаться, и все забудется. Надо быть умнее. И уже тогда в моей голове появились смутные сомнения. Ведь бить другого человека, а особенно с такой силой - это признаки не только злобы, но и ненависти. Мне казалось, что если взрослые любят друг друга, то между ними не может быть этого чувства. Не может быть драк и молчания. Иначе, любят ли они тогда друг друга по-настоящему? Или это иллюзия? А может, я, маленький и глупый, ничего не понимающий мальчишка, лезу не в свое дело? Маленький я знал, что если хочешь получить внимания и заботы - то заболей. Сломай ногу. Набей синяки. Упади на лёд, заплачь так громко и жалостливо, что внимание взрослых будет твоим. Тебя будут целовать, гладить, утешать и растирать слезы по щекам. Прижимать к себе и гладить по макушке, со всей возможной заботой и теплом. Ты обретёшь любовь, которую в повседневной жизни мало кто даёт. Но это так не работает. Вообще, все, что хорошо действовало в детстве, со временем теряет свою силу. Я помню, как в пятнадцать лет, мне впервые признались в любви. Хорошая девчонка, имя которой я не запомнил. Единственное, что осталось в памяти - хриплый голосок и гитара за спиной. Наверное, мне должно было это польстить. Многие пацаны уже хвастались своими девушками, влюбленностями, или просто обсуждали порно с красивыми героинями. А я... А мне бы стоило ответить ей тогда либо "да", либо "нет", но в моей голове зародились другие мысли. Другие вопросы. За что ты любишь меня? Что мне сделать, чтобы разлюбила? Как быстро разочаруешься? Чем заслужил твое хорошее отношения? А другим мальчикам тоже говоришь "солнышко" и "зайка"? И почему именно такие воспоминания всплывают на поверхность сознания в четыре утра. Холодная вода обжигает щеки. Октябрь. Лампочка на потолке мигает, что аж глаза болят. Надо будет поменять. И наконец доделать тот чертов дизайн, дедлайны и так уже на макушку давят. Под пятками холодный линолеум. Липкий, надо будет помыть квартиру. И так всегда, в голове одно только "надо", а по итогу я просто забиваю и ничего не делаю. А ещё стоит подготовиться к сессии. Второй курс как-никак. И пусть я на заочном, преподаватели поблажек делать не собираются. Увы и ах. Чайник на плите громко звякает. В моих губах зажата последняя сигарета. А все размышления летают вокруг вчерашнего студента. Прошло почти четыре дня, а я все вспоминаю. Красивый, зараза. До мурашек. До начинающегося табуна в животе, от одной мысли, что мы ещё встретимся. Мне нравится воспроизводить картину, как облегала рубашка широкие плечи. Черные глаза смотрели прямо в душу, не сжигая, а красиво переливаясь и согревая. Очарование. Да, я ему не ровня. Ни лицом, ни одеждой. И я сейчас не про отношения, он наверняка натурал. Я именно про человечность. Ощущается эта доброта, лидерство в компании. Улыбка красивая. Не наигранная и не нервная. Солнечная. Завидую. Открыть бы форточку, но и без этого достаточно уж холодно. Я на такие жертвы не готов. И так по дому вынужден в штанах и свитере ходить. Провожу пальцами по волосам. Грязные. В последнее время вообще нет сил сходить в душ. Или нет, не так. Силы можно найти всегда, но я слишком ленив. Скольжу взглядом по столу. Та самая пачка с печеньем, которые наверняка стали твёрже и суше ещё больше. Все никак не могу выкинуть. Стакан с вчерашним чаем. Зажигалка, третья по счету, которая валяется в разных уголках моего убежища. Наушники на дешёвой, уже давно не работающей микроволновке. Бардак. Хаос, прикрытый паутиной и пылью. Ужас для перфекциониста. Как же я отвратителен. Новая кружка с зелёным чаем, который я уже задолбался пить сквозь боль. Не настоящую, конечно, но ощутимую. Купить новый, черный с мандарином, жалко, деньги как-никак. Пока эту не допью, не достоин новых покупок. Надо будет, кстати, взвеситься. Я не худею и не толстею, как-то паралельно на вес, но привычка следить за своими параметрами пошла из детства. Отец любил по вечерам спрашивать у нас с Викой наш вес, и если мой был меньше чем у нее, на сестру лился поток оров. Мол, глянь, пацан худее тебя, одна его ляжка как твое запястья. Не стыдно? Вике было стыдно, я знаю. Она рыдала в мою футболку ночью, голодала утром и в обед, а вечером ела втайне запрятанную еду. Шелестела конфетами, даже не жевала, тупо глотала. И так по кругу.

***

– Саш, ну пошли! Пошли, пожалуйста, умоляю! Мы так давно не собирались компанией! - Трещит сестра из телефона, пока я кручусь на стуле с колёсиками. На столе рядом компьютер, который показывает переписку. Там фотографии всех лекций, достаточно понятным и разборчивым подчерком. Обожаю свою старосту. Ты ей небольшую денежку, а она тебе информацию. – Я не знаю. Мне же к сессии надо готовиться. – Ой, да забей ты на эту хуессию. У тебя же память хорошая, выучишь, куда денешься. А тут я, Юлька, Слава, ты, в клуб! Может, сумеешь склеить кого-нибудь из пацанов. Я признался сестре в ориентации на свой семнадцатилетний день рождения. И вот же ирония, умудрился тогда как раз влюбиться в её одногруппника. Кудрявого такого, былобрысого, с наркозависимостью в одном кармане и упаковкой яблочного желе в другом. Разговор этот был по пьяне, в каком-то парке летней ночью. Сболтнул лишнего, выпив почти бутылку вина в одиночку. А она улыбнулась, потрепала по голове, сказав, что догадывалась. Что мол, по мне это часто было видно, но она деликатно молчала. Ждала моего каминг-аута. И дождалась, не ошиблась. Ещё призналась, что однажды целовалась со своей подругой, и ей понравилось. Мы тогда после этого разговора где-то минут пятнадцать молчали, вдупляя в небо. А потом заржали как кони, одновременно. Раскручиваюсь быстрее. Комната кружится, вертится. К черту эти ваши сессии, успею всё выучить. И стол разберу. И помоюсь, наконец-то... – Я подумаю. – Подумай. Как ты там говоришь, клин клином? Ну вот, порисовался голышом, теперь настала очередь и с людьми взаимодействовать. – Я и так взаимодействую. На заднем плане послышалось недовольное фырканье. – То, что ты раз в месяц выходишь в магазин, не считается. В окне серо. Все кружится, и к горлу лезет тошнота. Слышу, как, кажется, капает дождь. Капли стремительно стучат по окну, создавая какой-то волшебный, гипнотизирующий звук. Так и в транс можно впасть, если просто сидеть, и слушать. Но я, как будто заевшая пластинка, кручусь и кручусь, повторяя одно и тоже действие. – Я подумаю над этим, Вик. Сестра отличается от меня. Веселая, громкая и на вечном позитиве. Возможно, поэтому я всегда лез к ней в детстве. Считал, что раз она такая яркая и общительная, то смогу стать таким же. Брать пример. Или как минимум окружить себя такими же людьми. Сейчас Вике почти тридцать, она несколько лет назад родила, но не отказывала себе при этом в клубах и ресторанах. Молодая. Современная. Такая... Идеальная. Да. Прав был отец. Она лучше меня.

***

Д. В комнате холодно. Окна, старые и еле как утеплённые, пропускают неебический холод. Теплый свитер слегка покалывает кожу. За спиной ярко-зеленая, холодная штукатурка стены. В стакане почти кипяток, один из вариантов согреться. Горечь дешёвого кофе немного будит. Штрих. Кисточка мягко скользит по мольберту, вырисовывая силуэт. Краски перемешались, ложатся неровными пятнами. Красивая техника, если так задуматься. Мазок. Черный смешивается с ярко-оранжевым, коричневым, зелёным. Пятна-пятна. Ляжки побаливают. Порезы трутся об ткань, вызывая не лучшие ощущения. Боль лёгкая, но при этом отдается почти во всем теле. И я с каким-то странным удовольствием терплю. – У меня не так много денег, Юр. Коммуналка вчера пришла. Разбитый телефон отображает иконку контакта друга. Специально поставил громкую связь, чтобы не отвлекаться от рисования. – Чува-а-ак, я ж говорю, мне повезло продать стафф с наценкой! Да мы так шикануть можем! Вздрагиваю. Линия дёргается, делаясь неровной и слишком уж резкой. Ветвь дерева становится более грубой. Шиплю. За окном ездят какие-то машины. Их десятки, людей - сотни. Вот она, романтика. Живи в ебучей коммуналке, но зато близко к центру. Жри раз в день сухие макароны, слушай оры маразматичной бабки из комнаты напротив, но учись там, где хотел. Живи один, а не с ними. – Завязывал бы ты уже с наркотой. – Так я по мелочи! Качаю головой, хотя знаю, что он не увидит. Идиот. Совсем не понимает, что во второй раз от передоза не откачают. Что во второй раз родители не задобрят ментов. – Как там, кстати, твой... Этот... Из динамика слышится хихиканье. В синюю батарею упирается табуретка, где хаотично расположилась баночки грязной гуаши, карандаши и какая-то ещё грязь. Мольберт на одной кровати со мной, подставкой ему служит стенка. – Кот? Или как ты его там прозвал. Знаешь, чел, у меня иногда такое чувство, что эт ты накуриваешься, а не я. Хотя... Все творческие челики должны попробовать траву, чтобы почувствовать блаженство и вдохновение! Недовольно фыркаю. Раздражение затапливает лёгкие, но лишь покрепче сжимаю деревянный корпус кисти, стараясь успокоиться. – Во-первых, не мысли так стереотипно. Во-вторых, ты просто не понимаешь. Он красивый. Вот и все. Но мы не общаемся. Я, блять, не знаю, как его зовут. – Да-да, я уже это слышал. Бля, чувак, если у тебя какие-то там проблемы с личной жизнью, что ты начал западать на левых голых пацанят, я как бы могу помочь. – Юр, иди-ка нахуй. Тишина. Оба замолкаем. Очередной мазок. Корректирую тень, делая все как можно мягче, нежнее. Тот парень и правда на кота похож, Юра просто не видел его. Уличный такой котик. Его хочется прижать и пожалеть. Весь такой худощавый, трусливый, с постоянно выпущенными когтями. Ты протягиваешь ему палец, просто чтобы погладить, а он уже убегает и прячется. Ты просто смотришь на него, а он напрягается и пятится. И не знаешь, как же его задобрить, чтобы подпустил к себе хоть чуть. Но как же... Красив. С хвостиком этим, до лопаток. И глаза, ярко-голубые. Просто вау. Никогда не видел такого яркого цвета. Жаль, что челкой скрывает. – Так чё...? Вновь начинает свою шарманку Юра. Ох, так и не отстанет никогда. Вообще, он правда классный друг. Никогда не спорит с твоим мнением, принимает любым. Пусть и наркоман, увы и ах. Но это тоже не мое дело. Я не употребляю, уже хорошо. Казалось бы, бывшие одноклассники, уже давно должны были перестать. У нас мало точек соприкосновения. Спокойствие и сумасшествие. Художник и повар-закладчик. Вот только... Вытаскивает он меня из дома. Знает, что мне тут плохо. Знает, что рано или поздно лезвие войдёт глубже. Спасает. Постоянно. А на улице погода - просто мрак. Сдохнуть и не встать. Но всё-таки соглашаюсь. Сам не знаю, зачем и почему. Что-то внутри наталкивает, не смея отказаться. – Скорее всего, да. Дорисую только сначала. Смешок, искренний и такой по-редкому теплый. Как солнечный луч адской зимой. – Художничек.