Охота на лисицу

      Бой при Верхнем замке был жестоким и тяжелым. Аэп Даги оказался продуманным стратегом и сильным воином. Он не жалел силы Нильфгаарда, отправляя все новых и новых бойцов на передовые линии. Его лучники стреляли метко, а мечники наносили неблокируемые рубящие удары. Генерал скрывался в стенах замка, который был построен специально для обороны, это была непреступная крепость, которой когда-то гордилась Мэва, которую она сейчас вынуждена брать. В голове, на удивление, было пусто. Не было навязчивых мыслей про возможную смерть маленькой рыжей лисички, не было счастливых воспоминаний из детства еще тогда живого и веселого Виллема, не было ничего. Только точные удары и увороты.       У нильфгаардцев все еще было преимущество, но они утратили боевой дух и охотнее использовали щит, нежели меч. Когда Мэва, наконец, прорвала их строй, они подняли руки в знак капитуляции. Замок в Ривии пал, Мэва вернула его себе. Она проявила к пленным милосердие, сознавая, что те лишь выполняли приказы. Смерти она желала только одному нильфгаардцу, что их отдавал: Ардалю аэп Даги. Ее переполняло чувство ярости и желание мести. Уже не было слез. Был только гнев. Гаскон поспешил удалится, он бежал на поиски Лисы, бежал так, как не бежал на врага во время атаки. Рейнард остался с королевой, рядом, он ведь правая рука, он ведь желает возмездия не больше королевы.       Но генерал бесследно исчез. Один из пленников признался, что аэп Даги сбежал, как только лирийцы атаковали стены Верхнего замка. Беглец спустился на землю в ивовой корзине, служившей для доставки провизии, скрючившись посреди луковой шелухи и картофельных очисток. Мэва выругалась себе под нос и оперлась о зубец. До рассвета оставалась еще пара часов, хотя над горизонтом вставало красное зарево. Приближалось запоздалое нильфгаардское подкрепление. — Я до него доберусь, — скорее себе, чем своим солдатам, сказала королева. — Клянусь всем святым, я до него доберусь. А сейчас у нас есть более срочное дело: мы должны подготовится к обороне.       Она кивнула Рейнарду. Тот принялся отдавать приказы. Вскоре замок снова стал непреступным для врагов. Нильфгаардцы разбились о высокие стены, как волны о скалы. Лирийцы хоть и были вымотаны ночной битвой, долгими путешествиями и нескончаемыми сражениями, наконец были дома. В родной крепости, на своей земле. Оттого они чувствовали себя увереннее, или оттого, что они помнили каждого своего товарища, который не дожил до этого момента…       Гаскон получил порез. Небольшой порез на бедре. Длинный и не глубокий. Его не стали даже обрабатывать. Сейчас у медиков не было времени на такую мелочь. Большинство жертв удалось избежать: внезапное ночное нападение, открытые ворота. Армия откупилась малой кровью. Со стороны озера был импровизированный флот пиратов, изнутри отковали верткие и неуловимые лисы, тяжелая и мастерски сделанная броня махакамских краснолюдов защищала их от нильфгаардских стрел и мечей. Потери были невелики. Но для кого-то они были ощутимы.       Гаскон обежал все палатки медиков, допросил своих людей, которым приказал отнести Лису. Он боялся подойти к той небольшой полоске накрытых плащами тел. Тел тех, кто уже не дышал. Глаза болели. Дорожки на щеках не высыхали. — Нет… Нет. Нет! — в последней палатке ее не оказалось. — Нееет!!! Лисенок! Нет!       Он подошел к трупам. С замиранием сердца он поднимал покрывала и смотрел в лица умерших. Вот молодой совсем, он иногда любил послушать рассказы Гаскона, жаль, что кобелиный князь зачастую врал и расхваливал свои способности в битвах, чем наверняка и вдохновился этот малый. Вот боевая краснолюдка, Гаскон часто замечал, как она отшивает очередного ухажера. Вот мужик, который часто пел в столовой, как напьется, кобелиный князь помнил, что того бранил Рейнард. Вот еще знакомое лицо, кажется этот парень как-то спас его от смерти. Вот еще знакомый. И еще. Кто-то раз или два встречался в лагере, с кем-то были общие разговоры, с кем-то общие воспоминания. Но ее не было. Не было среди раненных, не было среди мертвых. — Лисенок… Мой Лисенок, где же ты? — причитал он, намереваясь заново обойти палатки медиков, когда столкнулся с Уэвертом. — Ты знаешь, где она? — Гаскон крепко вцепился в плечи эльфа, встряхивая его. — Да, — коротко выдавил тот. — Где? Где она? Где? — тряс его кобелиный князь. — Не молчи! Где?! — У Исбель…       Гаскон рванул туда, ноги не слушались, в глазах плыло, но он должен ее увидеть. Почему он не спросил, жива ли она? Вдруг она мертва? Вдруг истекает кровью? Если он не успеет? Вот наконец палатка целительницы. Он остановился в страхе перед входом. Вдох. Выдох. Она должна быть жива! Должна! Задерживает дыхание, когда отодвигает штору. Видит ее. Бледную. Лежащую на кровати. Глаза закрыты. Рядом тихо вздыхает Исбель, вытирая пот, что-то шепчет. Ноги подкашиваются возле кушетки. Нет. Нет. Нет. Нет! Нет! Пожалуйста, живи. Молю. Лисенок, пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста…       Исбель кладет свою шершавую руку ему на плечо. Просит тишины. Неужели он говорил вслух. Просит уйти. Но как он может? Как он может встать и покинуть тело Лисички… Нет не тело, она жива, держится. Из последних сил, много крови потеряла. Равномерное тихое дыхание есть. Но этого мало. Она жива. Жива. Но справиться ли? Сможет ли? Глаза застывают на меленьком веснушчатом личике. Бледная кожа. Бесцветные губы. Закрытые глаза. Она справится. Он готов отдать все, чтобы она снова улыбалась, смотрела на него, чтобы на щеках цвел румянец, а ушки бодро крутились в разные стороны. Он умоляюще смотрит на чародейку. Та коротко вздыхает, но кивает, продолжая заклинание. Что-то шепчет, водит руками, отдает энергию, тяжело дышит. Закрывает глаза и хмурится.       Гаскон смотрит ниже. Половина тела Лисы покрыто бинтами. Он помнит три удара. Три удара, которые он не смог предотвратить, она не смогла увернутся. Спасая этого принца. Безуспешно. Зря. Он погиб. Он умер. Она не смогла его спасти. Только сама оказалась ранена. Три удара. Помнит, как видел издалека, как ее схватили за плечо и небольшим кинжалом нанесли три удара. Три удара в живот. Что там? Легкое? Ребра? Печень? Крови было немерено. А нильфгаардец улыбался, видя ее боль. Улыбка стерлась с лица точной стрелой промеж глаз. Она осела на землю, держась за рану.       Если бы он ее не пустил, если бы удержал рядом, или вообще оставил бы в лагере… Он помнит ее кровь, красные пятна до сих пор на его куртке, на груди, на рукавах. Он рвал рубашку, чтобы приложить к ране, чтобы остановиться кровь, прижать посильнее. Он нес ее. Шептал, просил, умолял. Но она закрыла глаза. По щекам стекали слезы, а он отдавал приказы нести ее к медикам. Зачем он ее отпустил? Зачем отдал? Хотел мести, не хотел, чтобы его боль видели в отряде? Думал, что промедлив, он ее не спасет? Или думал, что все равно не спасет и не хотел, чтобы она умирала на его руках?       Сколько он так просидел, он не помнит. Не помнит, когда ушла Исбель. Не помнит, когда веки закрылись, а голова опустилась на край кушетки. Не помнит, когда его разбудил Уэверт, предлагая еды. Она не проснулась. Сколько прошло, он не помнит. Но она не приходит в сознание. Не помнит, сколько рядом с ним провел эльф. Тоже сидел рядом и молчал. Тоже переживал. Не помнит, когда он безмолвно ушел. Не помнит, кто был рядом потом. Рейнард? Мэва? Исбель? Он не помнит. Не помнит, как его подняли и пересадили на стул. Не помнит дней и ночей. Не помнит. Но знает, что прошло три дня.       Три дня она лежала. Три дня он сидел рядом. На третий день его выгнали, просто вынесли оттуда. Кто это был, он помнит. Уэверт и Рейнард. Утащили его в замок. Силой. Он пытался упираться, он не хотел отходить от своего Лисенка. Но тело не слушалось. Он не ел, почти не спал. Он не запомнил коридоры замка, комнату куда его привели. Где его раздели слуги, где его умыли, побрили и переодели. Он не помнит, как провел взаперти следующие три дня. Ему приносили чистую воду, еду. Но он ничего не помнит. Помнит только, как его выпустили. Он смотрел на Уэверта, и тот понимал его без слов. Просто отвел в соседнюю комнату, где лежала она.       Такая же бледная. Также без сознания. Следующий день он помнит в мельчайших подробностях. Помнит каждую секунду. Каждое изменения на прекрасном личике. А они были. Она иногда хмурилась. Редко улыбалась. Он ловил каждое изменение мышц. Каждое легкое движение, короткий вздох. В неверии держал маленькую ручку. Прижимался лбом к ее острому плечу. Ее переодели в ночную рубашку. А прежнюю одежду выстирали, заштопали и повесили рядом на стул. На столе стояла уйма склянок и пробирок с разными жидкостями, лежали бинты и тряпки. Ее волосы пахли ветром, свободой, огнем, травами и кровью. Он хотел сжать ее в своих объятиях. В первые за эти шесть дней он что-то так сильно захотел. До этого была лишь темнота. Неверие. Боль. Скорбь. Ожидание. Сейчас он чувствовал, отчетливо чувствовал, что она скоро проснется. Казалось, что в любую секунду она откроет свои голубые глаза, и он утонет в синем море. Но она не открывала глаз, будто играясь с ним. Будто распаляя его еще больше. Он ждал. Ждал, как верный пес. И дождался.       На закате. Когда заходящее солнце окрасило замок в Ривии в красный цвет, она открыла глаза. Сонно. Тяжело поднимая веки. Хмурясь. Долго фокусируя взгляд на лице Гаскона. Он не дышал. Он смотрел на нее и не дышал. Он больше ее не отпустит. Больше не позволит никому ранить ее. Слезы текли по щекам. Голубые глаза неверующе смотрели на него. Ладошка с трудом поднялась к его лицу, вытирая соленые дорожки. — М-милый, — прохрипела она, закашлявшись.       Спохватившись, он подал ей воды и напоил. Перехватил ее руку, вытирая рукавом слезы. Переплел пальцы. — Я люблю тебя, — выдохнул Гаскон. — Я тоже люблю тебя, — счастливо улыбнулась Лиса в ответ, сжимая его руку. — А что произошло? — спросила она, осматривая комнату. — Лисенок… — выдохнул он, улыбаясь. — Война вроде как закончилась.

***

      Ночная битва за замок в Ривии стала переломным моментом в войне. Мэва не только отбила крепость за один вечер, но и защитила ее от новых отрядов захватчиков. Эта великая победа доказывала, что Нильфгаард — колосс на глиняных ногах.       Армии Севера объединились и наступали со всех сторон. Имперские войска, хоть и все еще более многочисленные растянулись по линии фронта длиной в тысячи миль. Нильфгаардцы сознавали, что не удержат этой позиции долго, поэтому их командиры постановили дать решающий бой — и проиграли его с треском. Итак, через несколько месяцев после переломной ночной битвы в Ривии имперская армия была рассеяна. Один из последних очагов сопротивления стала… крепость Альдерсберг. Именно там укрылся генерал аэп Даги вместе с остатками группы армий «Восток». Этой крепости — месту величайшего триумфа Нильфгаарда в первые дни войны — предстояло стать свидетелем грядущего поражения империи. Можно назвать это исторической справедливостью — или насмешкой судьбы. Разрушенная бандой лисов крепость, отстроенная позднее нильфгаардцами, была все равно родным домом для многих лисов, как и весь Аэдирн. И хоть Мэва уже освободила свои королевства, она не сложила оружия, ибо король Демавенд попросил у нее помощи в изгнании врага из Аэдирна. Мэва не отказала. Во-первых, она была ему обязана. Во-вторых, еще больше она была обязана лисам. В-третьих, она хотела свести счета с генералом аэп Даги.       Армия королева вступила вновь в земли Аэдирна. Для кого-то это были новые земли: Арньольф с интересом осматривал местные просторы и местных девиц, краснолюды Махакама не особо выказывали интереса, не различая жилища и быт людей разных стран. Другие же спутники королевы замечали разницу — не было разрушенных хат и выжженных полей. Нильфгаард не портил себе урожай, как во времена, когда эти земли принадлежали королю Демавенду. Рейнард ехал рядом. В последние месяцы после взятия замка в Ривии он не покидал свою королеву ни на миг. Иногда Мэве казалось, что даже по ночам он ждет недалеко от ее покоев, когда она позовет его по очередному вопросу. И такое случалось. Королева мучилась бессонницей. Родной замок не казался неприступным, мерещились заговоры и предатели, во снах приходил бледный призрак Виллема и просил прощения. В такие ночи Мэве ничего не оставалось как снова и снова продумывать стратегии, решать вопросы, укреплять собственные силы. И Рейнард не спал вместе с ней. Он сидел по ночам в покоях королевы, напротив рабочего стола, и подсказывал, комментировал, давал советы, успокаивал. Пару раз Мэва ловила себя на мысли, что с ним она чувствует себя в безопасности, а порой утром она просыпалась в своей постели, трепетно укрытая одеялом, бумаги лежали на столе, а она лишь смутно помнила, что на миг прикрыла глаза, пока граф вчитывался в очередной рапорт. Королева старалась держаться. Не выказывать своих чувств, хотя ей было ужасно больно. Она была скупа на эмоции и почти ни на что не реагировала. Внутри была разъедающая пустота. Она похудела. И, наверное, еще больше постарела и посидела. Но Рейнард продолжал верно ей служить, и более того, он продолжал о ней нежно и по-своему трепетно заботиться.       Лиса выздоровела. Как она сама потом рассказала Мэве, теперь у нее остались памятные шрамы на теле и на гордости. Маленькая разбойница оказалась той еще непоседой. После почти двух недель, что Гаскон не выпускал ее из покоев под предлогом полного выздоровления, в молодом организме плескалось столько энергии, что она чуть снова не слегла на две недели, чуть не навернувшись с башни, на которую ей приспичило лезть ночью. Благо рядом был Гаскон, что словил, а потом, конечно же, отчитал девушку за безрассудство и неусидчивость. Однако позже Мэва узнала, что после они много раз лазили на эту башню уже вдвоем, все также по ночам, встречали рассветы. Лиса была в каждой бочке затычкой. Она находила грубые, простецкие, но безотказно работающие на всех слова. Многие даже ее побаивались, особенно лорды: для них эксцентричная маленькая разбойница была просто адом, потому рассудительная опытная королева на ее фоне казалась спасением. Многим же полюбилась маленькая рыжая девчушка, которая всегда находила выход из любой ситуации. Некоторые купцы и представители крестьян были просто в восторге от ее предложений: многим предлагалось сотрудничество с бандой лисов, уже запущенным производством в Отоке и запустившимися тавернами и игорными клубами в Аэдирне. Королева дала добро Лисе открыть парочку трактиров и клубов в Ривии и Лирии. Лиса же в ответ предложила выплачивать за свою деятельность определенный процент от прибыли организаций в казну королевств, такое предложение устраивало Мэву, а потому был быстренько подписан договор и улажены второстепенные вопросы.       Гаскон не отходил от своей любимой. А она и не спешила от него скрываться. Они могли днями не выходить из покоев, которые вроде как принадлежали только девушке, но в итоге стали их общими, потому как кобелиный князь отказывался покидать общество своего Лисенка. Они вместе строили планы, решали проблемы банды, помогали королеве, шутили над Рейнардом, иногда сбегали из замка. Первые дни их любимым занятием было исследование замка — они ходили по коридорам, обсуждая интерьер, возможные пути проникновения и развешанные по стенам картины. Как- то Мэва видела их в библиотеке, что очень ее удивило, но тогда, да и сейчас, у нее не было времени и случая спросить про такой интерес к литературе у разбойников. Гаскон пару раз посетил восстановленный королевой родовой склеп, он восстановил по записям имена забытых родственников и попросил одного писаря составить полное родословное древо его семьи. Также парень часто появлялся и в казармах, там он продолжал командовать своими людьми и обучать новобранцев. Размеренная жизнь в Ривии не была такой уж спокойной и монотонной. Нильфгаард предпринимал попытки снова зайти на территорию королевств-близнецов, но терпел неудачи раз за разом.       Отправление в Аэдирн было последним шагом к победе. И последним путешествием данной компании вместе. Королева понимала, что с ней останутся не многие, что каждый изберет свой путь после войны, а потому была благодарна судьбе за эти моменты. Конь Рейнарда поравнялся со скакуном Мэвы, по его лицу королева уже знала, что граф хочет что-то доложить: — Я говорил с посланником Демавенда. Он уже окружил Альдерсберг, но атаку отложил — ждет вас. — И прекрасно, не хотелось бы такое пропустить… — Мэва сжала поводья, чтобы не показать своих истинных чувств: боли и скорби. — Скажи солдатам, чтобы готовились. — Разумеется, Ваше Величество, — кивнул Рейнард, но не спешил уходить. — … — Да? Что-то еще? — Госпожа, простите мою дерзость, но… Я беспокоюсь за вас. Вы не спите, выглядите так, будто вас гложет болезнь… — он глубоко вздохнул, а потом ближе наклонился к королеве. — Я беспокоюсь за тебя. Мне больно видеть, как тебя съедает скорбь. — Рейнард… — Мэва опустила голову. — Я только что похоронила сына. — слова кое-как выходили изо рта, в горле стоял ком. — Он умер у меня на руках, будь оно все проклято. — Да. Умер, как герой. — Рейнард сжал руку королевы, заглядывая в тусклые зареванные зеленые глаза. — Ваше Величество… Я и не думал, что Виллем когда-нибудь смоет свой позор. Он предал свою мать, свою страну, заключил союз со злейшим врагом… Но то, что он сделал в Ривии, искупило всю его вину. Он показал, что был достоин называться вашим сыном. Ваше Величество, я не хочу сказать, что его не нужно оплакивать… — он украдкой вытер скатившуюся слезу по щеке с уродливым шрамом. — Но им стоит гордиться. — Ты прав. — Мэва кивнула. — Спасибо, Рейнард. Этот разговор… — она сжала руку графа, заглядывая в сталь его глаз, излучавших спокойствие и уверенность. — Очень помог мне. — она вздохнула, еще раз благодарно взглянув на Рейнарда, а потом устремила серьезный взгляд на горизонт. — Хватит болтать. Пора идти в Альдерсберг.       Рейнард поклонился и ретировался отдавать приказы. Рядом с королевой оказалась криминальная парочка. Лиса с Уэвертом что-то горячо обсуждали, а Гаскон с улыбкой наблюдал за перепалкой главаря и его помощника. Когда эльф, все-таки чего-то добившись, отошел к основной массе лисов, королева направила коня к разбойникам. — Все в порядке? — осведомилась она. — Можно и так сказать, — кивнула Лиса. — Уэверт навел справки о нашем имуществе, которое осталось после погромов нильфгаардцев. Особо ничего не изменилось. Пару точек пришлось прикрыть, но вот скоро таверны и клубы будут снова открыты, а девочки вернуться в бордели из Редании. Так что скоро все наладиться, — убежденно говорила она, счастливо подмигивая Гаскону. — Ну… — решила спросить королева давно интересующий ее вопрос. — Чем теперь займетесь? — Да мы и сами над этим много думали, — ответил кобелиный князь. — Я бы вернулся к разбою, но ты бы этого точно не одобрила… — Точно. — кивнула Мэва. — Не одобрила бы. Поэтому… я позаботилась о том, чтобы вы не чувствовали искушения. Гаскон получает во владение имение под Спаллой. А с тобой, Лиса, мы уже о многом договорились, да и как я понимаю, вы теперь будете вместе? — Что? Мэва, я… Черт… Не знаю, что и сказать… — выражение лица Гаскона сложно было бы описать, Лиса же улыбалась, так как знала о таком распоряжении королевы. — Да, королева, — кивнула девушка. — Мы теперь вместе. — Ха… — Мэва тоже веселилась с реакции кобелиного князя. — Хоть раз скажи это. — Благодарю тебя, Мэва, — улыбнулся он, благодарно кивая. — Нет. — королева коснулась плеч разбойников. — Это я вас благодарю. От всего сердца.       Она кивнула каждому из них и направила своего коня в начало колонны.

***

      Лирийская армия так разрослась, что Мэва не видела ее начала, двигаясь в арьергарде колонны. Уходящая за горизонт цепь солдат в блестящих шлемах наполняла ее гордостью. Мэва прошла долгий путь… Внезапно от начала колонны до Мэвы донеслись звуки боя: крики, лязг железа. — Сомкнуть ряды! Усилить левый фланг! — кричал один из капитанов.       Мэва достала оружие и пустила коня галопом по обочине. Только через некоторое время она наконец увидела, с кем столкнулись ее солдаты. В клубах пыли сверкали золотые солнца… Мэва вытащила меч. Но не бросилась в самую гущу битвы, как когда-то. Ее беспокоили старые раны и незалеченные травмы. А кроме того… Довольно она уже пролила крови. Мэва не могла дождаться дня, когда наконец сменит позолоченный латный нагрудник на платье и сядет не в седло, а на трон. Рейнард был рядом, прикрывал и отдавал приказы. Бывалый воин тоже начинал уставать от бесконечных битв и убийств — время брало свое, и в глубине души граф тоже желал наконец осесть на постоянном месте, иметь кров над головой, вкусную пищу, любящую жену… Но его сердце принадлежало только одной королеве, приказы которой он готов исполнять до конца своих дней.       Что не скажешь о разбойниках. Как бы не пополнялась армии Мэвы, отдельную касту в ней всегда составляли две банды, которые в последнее время стали одной общей. Эти беззаботные воины-хамы и балагуры с улыбкой вступали в любое сражение и обирали трупы и повозки после. Их командиры, их главари, всегда были в гуще событий, продумывали новые тактики, использовали ловушки и хитрости. Казалось, ничто не утолит их азарт. А воевали они именно с азартом: вели поединок с врагом, доказывая ему и всем окружающим, кто более хитрый, более ловкий, более лучший.       Нильфгаардцы, обычно организованные и полные решимости, в этот раз быстро сдались и бежали… — Это лишившиеся командира дезертиры, — отрапортовал разведчик. — Они шли на юг, в сторону границы.       Пленники сидели на пыльной дороге. Мэва остановилась возле одного из них. Он давно не брился, грязную повязку на его руке облепили мухи. При виде королевы солдат опустил голову. Он дрожал от страха. — Я знаю, что вы держите нас за дикарей, — сказала Мэва, оглядывая тощих имперцев. — Но не бойтесь. Мы не сдерем с вас шкуры и не сварим живьем. Когда я подпишу мирный договор, то отправлю вас по домам… И надеюсь, что уж на этот раз вы там и останетесь. — Не была бы так уверена, королева, — тихо прошептала Лиса, когда Мэва отошла от пленных. — Они лишь выполняют приказы. Если Нильфгаард через пару лет решит напасть на Север снова, они пойдут за золотым солнцем снова, потому что должны. — И что же ты предлагаешь? Повесить их всех? — удивилась королева. — Нет, просто отпустить, — покачала головой рыжая. — Для нас они обуза, а для черных — предатели. Их убьют свои же, когда поймают. А если не поймают, значит они окажутся умнее и не вернуться в Нильфгаард, тем самым не будут их подданными и никогда уже не нападут на Север. — Это разумно, — кивнул Рейнард, услышавший диалог королевы и разбойницы. — Но пойми, Лиса. Нам нужны козыри в рукаве. Передача пленных будет еще одним пунктом мирного договора, и тогда нильфгаардцам придется его подписать… — Я уже так хочу, чтобы это все закончилось, — выдохнула Мэва. — Поэтому будь, что будет.       Королева села на коня, с трудом сдерживая гримасу боли. На бедрах у нее были ссадины, руки были изранены поводьями. Закусив губу, она подхлестнула коня. Цель была уже близко…       Когда Мэва слушала доклад одного из лазутчиков, до нее донеслись крики из кибиток с заключенными. Спустя мгновение, королева наблюдала чудовищную картину: нильфгаардские пленные, к которым еще недавно она была милосердна, лежали среди палаток, жестоко убитые… — Проклятье… — прошептала королева, глядя на окровавленные тела.       Преступление совершили крестьяне из каменоломни в Вороньем яру, которых Мэва приняла в ряды своей армии. Боль и страдания, причиненные нильфгаардцами, были все еще свежи в памяти ривийцев. Они не могли стерпеть того, что их мучители избегут кары, и потому решили сами с ними расправиться, пусть даже против королевской воли. — Это звери, а не люди! — кричали бывшие ривийские крестьяне с оружием в руках. — Они это заслужили! Поделом им!       Рядом с королевой появились Рейнард и Лиса, что не так давно давали свои советы насчет пленных. Граф был возмущен непослушанием, разбойница же не выражала никаких чувств. Она понимала боль этих крестьян, понимала их желание мести, понимала и то, что они пошли против приказа, но она ничего не говорила, погрузившись глубоко в свои мысли и воспоминания.       Мэва знала, что должна наказать тех, кто устроил самосуд, но в итоге предоставила решать судьбу виновных их командирам, невзирая на протесты советников. Она уже устала делать выбор из двух зол. Гаскон тоже воздержался от какого-либо вмешательства в это дело, отдавая бразды Лисе и Рейнарду. Граф построил солдат, устроивших резню, в одну шеренгу, и методично, громко, монотонно начал отчитывать и осуждать их поступок. Разбойница не выдержала. Она остановила расхаживающего туда-сюда графа, положив руку на его латный доспех. Потом она серьезно взглянула на провинившихся: — Вы поступили правильно… — Но… — начал Рейнард. — Погоди, граф. Вы поступили правильно, — продолжала девушка. — Захватчики разрушили ваши дома, покалечили ваши жизни, загубили ваших товарищей. Вы хотели мести. Вы хотели их смерти. Вы это получили. Но за каждое свое действие нужно отвечать! Нужно уметь не только принять решение, но и принять его итог и кару. Вы нарушили приказ! Вы ослушались королеву! Своих командиров! Вы виноваты! И вы знаете, что за это полагается…       Многие солдаты кивнули, они понимали. Понимали, что цену им нужно заплатить. Что за то, что они сделали, полагается соразмерное наказание. Они со слезами на глазах пожали руки друг другу, пожелали удачи, помолились и провели расчет. Каждый третий делал шаг вперед, принимая свою судьбу. Кто-то смотрел под ноги, сожалея, кто-то гордо смотрел вперед, кто-то смотрел в последний раз на солнце. Лиса кивнула Рейнарду и поспешила уйти. Она не хотела этого видеть. Сердце неприятно кололо, но она знала, что сделала все правильно. Нет таких деяний, за которые впоследствии не пришлось бы заплатить.       Гаскон тоже это понимал. Он крепко сжимал руку лисички. На душе было гадко. Но по-другому было нельзя. Они молчали. Не хотелось ничего говорить. Но по ее глазам он видел, что ей больно, а в его глазах отражалась грусть и поддержка. В такие моменты не хотелось говорить, да и не надо было. Они понимали друг друга по взглядам, жестам, движениям. Они чувствовали друг друга. Им не нужно было говорить.       Скоро отряд отправился дальше. Слегка уменьшенный, молчаливый.

***

      Мэва заметила, что один из ее разведчиков, а именно капрал Ларкин, придержал коня и сосредоточенно всматривался в лесную чащу. — Ваше Величество… Могу поклясться, что я что-то слышал. Вроде как шепот. Но… Сейчас ничего, тишина. Может, мне просто показалось… — Показалось? — Мэва положила руку ему на плечо. — Ни у кого нет зрения и слуха острее твоих. Если ты говоришь, что что-то услышал, нужно это проверить.       Пожалуй, еще один воин, которого знала королева, мог сравниться с капралом в остроте слуха, но маленькая разбойница имела еще и остренький язычок, потому Мэва не спешила посылать за девушкой. Лучше уж это сделает простой служивый, чем дерзкая разбойница, которая, а в этом Мэва была более чем уверена, потом будет напоминать королеве про ее паранойю.       Капрал Ларкин отдал честь, а затем направился в лес, бдительно осматриваясь по сторонам. Вдруг что-то привлекло его внимание: он спрыгнул с коня и отвел рукой листья папоротника, открывая следы на сырой земле. — Ваше Величество! — крикнул он, резко оборачиваясь в сторону тракта. — Велите трубить тревогу! Это скоя…       Из-за деревьев вылетела стрела и заставила гонца замолчать, попав ему в горло. Минутой позже лес огласился криками на Старше Речи. Эльфы шли в бой! Мэва выругалась себе под нос. Рядом просвистела ответная стрела, свалившая с дерева лучника скоя’таэлей. Королева в изумлении повернула голову — это была стрела, пущенная Уэвертом. Эльф был серьезен и печален. Поравнявшись с королевой и опережая выстрелы своих сородичей, он сообщил ей, что давно слышал шепотки из чащи, но они не спешили нападать, а он хотел уберечь свой народ от кровопролития. Так как армия королевы в любом случае победит. — Прости, Rhena. Я думал их никто не заметят, и они смогут убежать куда подальше от людей.       Его голос затих, он не спешил продолжать, с грустью смотря на молодых скоя’таэлей, что неслись в бой. Королева понимала его. Понимала его и Лиса. Она с сожалением положила руку ему на плечо, опустив глаза. Пока ее ушки-локаторы не уловили движение врага. Рука взялась за рукоять кинжала, отбила неумелую атаку эльфа, выбивая его оружие, но клинок не рассек артерию, а просто остановился у горла. — Хватит, — тихо шепнула ему девушка.       Тот как будто узнав стоящую перед ним разбойницу, опустил голову. Королева повернула голову в сторону сражения. Так поступали немногие. Краснолюды и лисы, часть кобелей. Но не простые солдаты, не люди. Они убивали эльфов с такой же ненавистью, как и нильфгаардцев. Королева тяжело вздохнула, вынимая свой меч из ножен. Пусть она будет единственным человеком, который пожалеет нелюдей, но она не хотела их крови.       У бойцов скоя’таэлей не было шансов в сражении с Мэвой. Едва утихли звуки боя, королева отбросила в сторону утыканный стрелами щит и велела солдатам привести к ней командира отряда. Мэва ожидала увидеть очередного фанфарона, который будет задирать нос и обзывать ее «bloede dh’oine»… Но стоящий перед ней окровавленный эльф вовсе не изображал гордеца. Он прятал взгляд. У него дрожали губы. Еще больше он стушевался, увидев лисов. — Ты молодо выглядишь, эльф, — заметила королева. — Сколько тебе лет? Тридцать? — Двадцать семь, госпожа, — отвечал пленный. — Прекрасный возраст. Обидно будет умирать. — Умоляю вас, Rhena… Сжальтесь. Если не надо мной, то хотя бы… — в глазах эльфа стояли слезы. — Сжалиться? Да ты шутишь. Вы приготовили ловушку, напали из чащи, как разбойники… А теперь ты просишь пожалеть вас? — удивлялась Мэва. — Не похоже на ловушку, — встрял Уэверт. — Скорее на побег. — Кто же тогда убил капрала Ларкина? — злилась королева. — Боболаки? — Мы увидели вас на тракте и спрятались в лесу, — оправдывался пленный. — Ждали, пока вы проедете. Но ваш разведчик что-то услышал, обнаружил наши следы. Поймите… У нас не было выбора. — Вы могли сдаться, — предложила Мэва. — Так же, как отряд Ристана? Они сложили оружие к ногам аэдирнского генерала. А тот велел их повесить. Всех! — возразил эльф. — Не все люди одинаковые, — возразил Уэверт. — Но как нам понять, кто желает нам добра, а кто зла? — в сердцах крикнул эльф. — По отношению к нелюдям люди редко отличаются в своих поступках. Раз уж нам суждено умереть, мы лучше умрем с оружием в руках, — Лиса опустила голову, ей было больно, но и поделать она ничего не могла. — Что вы вообще тут делаете? — спросила королева. — Идете на подмогу аэп Даги? — На подмогу? — удивился эльф. — Нет, Rhena. Мы бежим. Когда нильфгаардцы поняли, что проигрывают, они отреклись от нас. А без их поддержки у нас нет никаких шансов. — Шанс есть всегда, — возразила рыжая разбойница. — Можно доказать людям, что они не правы и мирным путем… — Нет, Фокс, — возразил пленный. — Ты может и можешь доказать. Ты и твои лисы. Но что делать нам? Демавенд отправляет за нами своих псов, они истребляют отряд за отрядом… Он дает пятьдесят кусков золота за голову каждого скоя’таэля. В Темерии и Каэдвене все точно так же, если не хуже. Мы хотим объединить свои силы с отрядом Иорвета… И вместе бежать — как можно дальше отсюда. Это наша последняя надежда. — Уходите в Махакам, — встряла Лиса. — Отсидите там пару сотен лет, научитесь чему-нибудь хорошему. А потом возвращайтесь в низины, чтобы показать людям свою пользу, чтобы наконец прекратить кровопролитие и заключить мир, — эльф понимающе кивнул. — Почему ты мне все это рассказываешь? — спросила королева. — Потому что вы слушаете, — ответил эльф. — И пока не велели меня убить… Значит, у вас все же есть сердце. Esseath aine aed dhu. Умоляю… Нас осталось немного, мы изранены, измучены… Мы ничем вам не угрожаем. Позвольте нам уйти с ваших земель.       Королева тяжело вздохнула, обдумывая решение. Рядом стояли Лиса, Уэверт, не отходящий от возлюбленной Гаскон, что не лез в чужие разборки, а просто был готов принять любое решение королевы и поддержать в любую минуту своего Лисенка. Королева осмотрела пленных: раненные, измученные, грустные, молодые. — Для одного дня бессмысленных смертей достаточно… — наконец решила Мэва. — Будь по-вашему. Я отпускаю вас. — Я… не знаю, как вас благодарить, — эльф, еще связанный, низко поклонился, не только, чтобы выразить благодарность, но и скрыть слезы счастья. — Позаботься, чтобы я не пожалела об этом решении. Этого хватит. — Благодарю. От своего имени… и от имени моего народа.       Мэва собственноручно сняла оковы с пленников. Лирийцы наблюдали за всем в молчании, но их неодобрение было ощутимым… Лиса передала какой-то сверток эльфам и наставила их на дальнейший путь до Махакама, уверяя, что там они найдут нескольких эльфов и смогут начать всё сначала. Скоя’таэли при всей армии сняли свои беличье хвосты с шапок и бросили их в ближайший костер. Уэверт тоже поспешил обратиться к молодому командиру обедневшего отряда и попросил его передать письмо одной эльфке в Махакаме, которая их встретит. — Так кто эта Тэрмиль? — спросила шепотом Мэва у Лисы. — Жена Уэверта. — коротко ответила разбойница. — Хорошая эльфка. Уэверт пытался ее оградить от дел банды, хотел, чтобы она была лишь медиком, но Тэрмиль умеет за себя постоять. И меня она приняла. Так что она мне как сестра, только очень старшая сестра и порой такая занудная, как мать, — с улыбкой рассказывала разбойница. — Я договорилась с Брувером, чтобы многие мои эльфы пока схоронились в Махакаме, заверила его, что они отличные бойцы и принесут пользу. Он согласился. Так что, когда мы покидали горы, туда уже входили эльфы, чтобы найти убежище и продолжить свою работу. Многие из беглецов там — это ремесленники, простые рабочие, кузнецы, ученые, ткачи, повара, медики. Я не могла их брать на войну, и долгое время они скрывались в лесах. Но в Махакаме они будут под защитой. Пока мир не успокоится.       Королева кивнула. Она уважала Лису за ее решения. Маленькая девушка заботилась о своей банде, как подобает правителю заботится о своем народе. Может быть, из нее бы вышла прекрасная королева… Но точно не с ее характером и манерными словечками. Мэва улыбнулась своим мыслям. Отряд попрощался с эльфами и продолжил свой путь на Альдерсберг.