Starring (В главных ролях)

Арсений в ужасном настроении. Сегодня последний съёмочный день сезона, длинный, насыщенный, тяжёлый, а ему пришлось встать чуть ли не в пять утра, чтобы забрать у московских знакомых своей жены какую-то важную вещь, которую необходимо доставить в Питер. Ранние подъёмы — худшее начало дня для Арса, и начисто испорченное утро. Теперь у него есть почти три часа до съёмок, и это тоже ни туда ни сюда. Смысла возвращаться в отель уже нет, смысла ехать в студию ещё нет, гулять не хочется, завтракать не хочется — не хочется ничего, потому что он сонный и раздражённый. Из всех зол он выбирает меньшее — поехать сразу в студию и там попробовать либо подремать ещё немного, либо просто почитать под кофе. Он заходит в гримёрку, с облегчением падает на диван и уже собирается закрыть глаза, как видит сидящего на полу под стенкой Шастуна. Точнее, спящего сидя Шастуна, скрученного в какую-то жутко неудобную позу. Вокруг него валяются листы сценария. Арсений мысленно прощается с последней надеждой на нормальное утро, но всё-таки решает разбудить его прямо сейчас — после сна в такой позе у него и так будут болеть и шея, и спина, и поясница, а у них впереди целый день съёмок. — Антон, просыпайся. — Ммм? Что случилось? — Не знаю. Чего ты спишь в студии, на полу? — Хотел поучить сценарий на завтра ещё немного и вырубился, похоже. — На сегодня уже. Почему на полу? — Чтобы не заснуть, — смеётся Антон. — Блин, как же болит всё. — Вставай. — Не могу, больно. Арсений протягивает ему руку и помогает встать. Антон болезненно морщится, пытаясь размять шею и спину. Неожиданно даже для самого себя, Попов предлагает: — Давай сделаю тебе массаж? — Что? Это ещё зачем? — удивляется Антон, недоверчиво косясь на Арсения. — О господи, да спортивный массаж, есть такой, чтобы восстанавливать мышцы после нагрузок и перерастяжений. Или наоборот — подготовиться к нагрузкам. Нам сниматься до вечера, а тело каменное будет после такого сна, будет неприятно. А специальный массаж поможет. Что ж ты такой дикий, а, Шаст? — Не дикий я, — возражает Шастун обиженно, — ну я же не спортсмен, откуда мне знать? Чего ты вечно меня ругаешь? — Раздевайся, — Арсений видит его глаза и смеётся. — Да футболку сними просто, не дикий он! Всё ещё недоверчиво, Антон стаскивает футболку и, следуя за жестом Арса, ложится на диван. Конечно, неправильно делать массаж на такой мягкой поверхности и сидя сбоку, но это лучше, чем ничего, думает Арсений. Хотя лучше всего было бы держать рот на замке и ничего не предлагать, но уже поздно жалеть. Чтобы занять чем-то не только руки, но и голову, Арсений думает, что Шастун зря кутается в свои безразмерные балахоны, у него вполне красивое тело, да, тощенькое, но в этом даже есть какой-то шарм. Зато очень пропорциональное, достаточно широкие для его телосложения плечи, тонкая талия, узкие бёдра. Если бы питался нормальной едой, а не печеньями, и занимался спортом — было бы вообще отлично. Больше никаких мыслей в ленивые сонные мозги не лезет, и Арс просто механически массирует худые шею, плечи, спину, как вдруг Антон спрашивает: — За что ты меня не любишь? — Я… — Арсений теряется, даже руки на несколько секунд замирают. — Я нормально к тебе отношусь, Антон. — Нет, Арс, не нормально. Я же не слепой. Ты шарахаешься от меня вечно. В чём проблема? — Ну, например, в том что ты задаёшь такие вопросы? Я не знаю, что ответить. — Правду. Хорошо, неудобные вопросы — первое. Что ещё? — Это такая игра? — Пусть будет такая игра. Так что ещё? — Вообще слишком много вопросов задаёшь. Даже удобных. — А ещё? — Ты слишком тактильный. Всех трогаешь. — Ещё? — Слишком громко кричишь, когда злишься. — Ещё? — Слишком громко смеёшься, когда не злишься. — Ещё? Арсений рад возможности размять сонную голову, для него это действительно игра, проверка, как много пунктов он сможет вспомнить и озвучить, добавляя к каждой фразе слово «слишком», которым так точно охарактеризовал Шастуна Стас. Он не замечает, как сам заходит слишком далеко, говоря по-настоящему неприятные вещи. Не замечает, как сжимаются кулаки Антона, потом постепенно разжимаются, а потом он перестаёт даже спрашивать, просто лежит неподвижно и слушает, глядя в одну точку. — Всё, должно быть легче теперь, — говорит Арсений с чувством выполненного долга, заканчивая массаж. — Спасибо. За массаж и за откровенность, — очень спокойно говорит Антон, одевается, не поворачиваясь к Попову лицом, и выходит из гримёрки. Арсений идёт к кофемашине, наслаждаясь непривычной тишиной всё ещё почти пустой утренней студии, здороваясь с другими редкими ранними пташками. Через час здесь всё закипит звуками, суетой съёмочного дня. А пока — тихо, спокойно. Хорошо. С первыми глотками крепкого горячего напитка Арс, наконец, по-настоящему просыпается, и в его голове начинает прокручиваться то, что он наговорил Антону. А наговорил многое, почти всё, что наболело за предыдущий год. Зачем он это сделал? Повёл себя как со зрелым человеком, который честно запрашивает обратную связь и умеет с ней работать. Забыл, что перед ним всего лишь ершистый малолетка, который решил пощекотать себе нервы с утра пораньше и устроить разборки на ровном месте. Вот только разборок не было. И это самое странное. «Спасибо за откровенность». Так спокойно. Так непохоже на Шаста. Арсений чертыхается и возвращается в гримёрку, чтобы сгладить потенциальный конфликт, но Антона там по-прежнему нет. Куда делся этот сумасшедший? Почему не вернулся? Пошёл курить? Всё равно слишком долго его уже нет. «Да чёрт тебя побери, Шастун! Ну что ты за вечная напасть? То любовь, то вражда, и никогда ничего между…» — думает Арсений, обходя их этаж, заглядывая в комнату отдыха, пустые гримёрки, полутёмные переговорки и технические помещения. Направляясь к последней двери, туалетам, Арс почему-то знает, чувствует, что Антон там. Он уже с отвращением представляет себе закрытую дверь, через которую нужно будет уговаривать мальчишку, успокаивать, просить прощения. А если, не дай бог, за закрытой дверью не будет ответа? Арсений внезапно вспоминает дурацкие браслеты Шаста, закрывающие полруки. Что под ними? Почему он никогда раньше не думал, что кроме плохого вкуса, может быть ещё как минимум одна причина постоянно прятать запястья под блестящими побрякушками? Что же делать, если дверь закрыта? Выбивать? Искать запасной ключ? Да что ж за отвратительное утро сегодня! Но дверь неожиданно открыта. А Антон действительно там. Он опять сидит на полу возле стены, и в первый момент Арсению кажется, что он снова спит, обняв колени и уронив на них голову. — Антон, просыпайся, ну какого… Я зря тебя полчаса разминал? — Я не сплю. — Вставай тогда, зачем здесь сидеть? — Мне удобно. — Эй, Шаст, — присаживается рядом с ним на корточки Арсений, — я лишнего наговорил, прости. Я сонный и злой, нечестно было подловить меня в таком состоянии и развести на чистосердечное признание. Антон молчит, и Арс понимает, что сдуру подтвердил ещё раз, что всё сказанное было правдой, а не грубой шуткой или эмоциональным всплеском. Он начинает злиться ещё сильнее — и на себя, и на Шастуна. — Знаешь, Антон, никогда не стоит задавать вопросов, на которые ты не готов услышать ответ! — Я понял, хорошо, спасибо, — тихо отвечает Шастун, и в этот момент Арсений окончательно понимает, что дело плохо. Так мог бы ответить любой человек, любой нормальный человек, но не этот энергетический вулкан. Не тот Антон, которого он знает уже год. Арсений встаёт, резко поднимает Антона на ноги и прижимает к стене. Он быстро проводит ладонями по щекам, подбородку, шее, рукам, скользит пальцами по браслетам — слёз нет, крови нет, остальное его не касается. — Не трогай меня, Арсений, — всё тот же ровный и спокойный голос. — С каких это пор, Антон? Ты трогал меня миллион раз, когда я этого совсем не хотел, я терпел, потерпишь и ты. — Хорошо. — Что хорошо? Антон, я извинился, я прошу прощения второй раз — и последний. Я повёл себя очень некрасиво, я забыл про приличия и сказал тебе то, что не должен был и никогда не собирался говорить. Извини меня, пожалуйста. — Хорошо. — Да блядь! Шастун! — Арсений поворачивает на себя его лицо, отбрасывает рукой его косую чёлку, пытаясь увидеть глаза. Но его глаза смотрят в одну точку и на Арсе совершенно не фокусируются. — Не трогай меня. — Я буду трогать тебя восемь часов подряд сегодня, понял? Или ты график съёмок забыл? — Это работа. Я потерплю. — Вот и отлично! Терпи! — выходит из себя Попов и, слишком громко открыв и закрыв дверь, вылетает из туалета. Слова про восемь часов плотного взаимодействия не были преувеличением. Сегодня они будут сниматься в чёрной комнате, играть подряд много сцен, которые потом должны будут стать частями разных выпусков программы. Чёрная комната была одной из очень удачных находок Стаса. В целом, идея Закулисья была построена на том, что актёры отыгрывали сцены в разных нестандартных условиях. В чёрной комнате они играли лёжа на полу, в белой или яркой одежде, а камера снимала их сверху. Это придавало знакомым сюжетам совершенно неожиданное, иногда юмористическое, иногда трагическое звучание. Чёрная комната — очень контактный номер. Всё, что стоя на ногах, можно было бы сыграть легко, здесь превращалось в смесь танца и борьбы. Как, например, можно обойти человека, если вы оба лежите на полу? Арсений прекрасно знал, как знал и Антон, что большую часть сцен сегодня им придётся играть в паре. Ещё во время репетиций стало понятно, что их разница в росте с Сергеем и Димой для чёрной комнаты не годится, операторам очень сложно взять хороший ракурс для и без того нестандартной съёмки. Подходит для некоторых сюжетов, но далеко не для всех. Поэтому в главных ролях сегодня поневоле будут Попов и Шастун. Арсений больше не собирается извиняться. Не из-за гордости, а потому, что это бесполезно, пока Антон в состоянии оцепенения. Сначала нужно вызвать у него эмоции, любые, пусть даже негативные, но нормальные для него по силе эмоции. Поэтому Арс сдерживает своё обещание трогать Антона и совершенно не сдерживает рук. Даже с учётом контактности чёрной комнаты, с учётом сценариев, по которым они часто играют пару, с учётом достаточно серьёзных возрастных ограничений передачи — движения Попова на грани допустимого. На самой-самой грани. «Останови же меня, Шаст! Сбрось с себя мои руки, возмутись, заори, убеги, пожалуйся Стасу, Позу, ударь меня, наконец, только не молчи! Ну и характерец, чтоб тебя!» Когда глаза Антона начинают сверкать стальным блеском от злости и сужаться в хищный прищур, а дыхание становится поверхностным и прерывистым, Арсений рад и этому. Хоть какие-то эмоции. Хоть эта затаённая ярость. Хотя бы не тупой взгляд в одну несуществующую точку каждый раз, когда заканчивается сцена. Но Шастун тоже держит своё обещание и терпит. Кроме глаз и дыхания, его не выдаёт ничего. И его актёрская игра сегодня на удивление хороша, как будто все сдерживаемые эмоции уходят в роли. Ну, хотя бы Шеминов будет доволен сегодняшним днём. А Стас доволен, безумно доволен. Эти двое всегда отлично смотрятся вместе, особенно в контактных номерах. Но сегодня — это нечто особенное. Сегодня между ними летают разряды, взрываются невидимые фейерверки, творится какая-то магия. Да и Антон играет потрясающе, почти наравне с Арсом. Какой прекрасный финал съёмок этого заветного первого сезона!

***

В гримёрке Антон быстро закидывает в сумку какие-то вещи, которые нет смысла оставлять здесь, потому что их ежедневное пребывание в студии пока закончено, бросает всем скупое «Пока», быстро обнимает Диму и уходит. — Что с твоим подопечным сегодня, Поз? — удивляется Матвиенко. — Я сам не пойму, Серый. Неспокойно мне, я бы с ним поехал поговорил, но у меня билеты на сегодня, и мне надо уже прямо лететь в аэропорт, как бы странно это ни звучало. — Да знаем мы, знаем из-за кого не празднуем окончание съёмок, — подтрунивает Сергей. — Семьянин ты наш примерный, не мог задержаться. — Да мы каждый день что-то празднуем, пока в Москве, сколько можно? — Мы — да, только вот тебя, Поз, на этих праздниках что-то уже давным-давно не видно. — Просто вы мне надоели, — отмахивается Дима, отводя глаза и оглядывая гримёрку в поисках последних забытых вещей. — А если серьёзно, я детей почти месяц не видел, Серёж, тебе не понять пока. — Дима, я поговорю с Антоном, дай мне его адрес, — вмешивается в их разговор Арсений, думая, что сегодня его, похоже, дёргает за язык даже не один чёрт, а целая тысяча чертей. И Дима, и Сергей одинаково шокированы этим неожиданным предложением, ведь Арс последний, кого можно назвать другом Антона. Арсений со вздохом объясняется: — Похоже, это я виноват. Мы встретились в студии утром и успели поссориться. — Я уж думал, этот этап позади, — ухмыляется Позов. — Только он очень далеко живёт, Арс. — Да ладно, какая разница? В этой проклятой Москве всё далеко. Дим, давно он носит браслеты? — Давно, Арс, мы познакомились, когда он был в десятом классе, и в том же году он вдруг резко обвешался браслетами и кольцами. А что? — Просто интересно. Не бери в голову, лети в свой аэропорт. Вбив адрес в приложение такси, Арсений понимает, что не всё в проклятой Москве далеко одинаково. В таких дебрях он и не был никогда. Ладно, он сам на это подписался. Да и ненавистные браслеты теперь не дадут ему покоя. Попов просит таксиста остановиться возле супермаркета. Что там приносят, когда идут извиняться, бутылку? Наткнувшись глазами на полки со сладостями, Арсений сгребает в корзину ещё и первые попавшиеся под руку яркие упаковки. Очень странный набор — виски и печенье, но это единственное, что он знает о вкусах Антона, поэтому пусть будет так. В принципе, в самый раз для взрослого ребёнка. На звонок в домофон никто не отвечает. Арс в тысячный раз за сегодня проклинает себя, Шастуна и само это ненормальное сегодня. Неужели он зря приехал в эту глушь? Если бы он был хоть немного ближе к цивилизации, плюнул бы на всё, развернулся и поехал обратно, зашвырнув в мусорник пакет со сладостями, которые он не ест. Только из-за того, что он уже потратил кучу времени на эту поездку, и, ну ладно, если честно, ещё из-за этих грёбаных браслетов, он достаёт телефон и набирает Антона. Это тоже бесполезно, тот, конечно, не отвечает. Ладно, попробуем ещё раз. Нет. Ещё. Нет. В тот момент, когда Арсению уже хочется швырнуть в мусорник не только пакет, но заодно и телефон, он видит знакомую долговязую фигуру с телефоном в руке, заходящую во двор. Арс мстительно набирает номер ещё раз. Антон бросает взгляд на экран, коротко нажимает боковую кнопку, отключая звуковой сигнал вызова, и снова смотрит в непонятную точку перед собой, продолжая идти к дому. — Не собираешься со мной говорить? — окликает его Арсений возле подъезда. Шастун вздрагивает от неожиданности и останавливается. — Нет, не собираюсь. Что ты здесь делаешь? — Антон, ну хватит капризничать. Я был не прав утром, я готов повторить это ещё раз. Я был, наверное, не прав и днём, во время съёмок, но я пытался как-то тебя растормошить. Я хочу помириться. Нам ещё работать вместе, зачем эти конфликты снова? — Никаких конфликтов, всё хорошо. — Опять это «хорошо»? — Арсений думает, что это жестоко, но необходимо, его нужно вывести из ступора любой ценой. — Что тебя так триггернуло, Шаст? Да, я сказал вещи, которых культурные люди вслух не говорят, но, во-первых, ты не культурный человек, а во-вторых, что сильно нового я тебе сообщил? Когда я скрывал, что меня многое в тебе бесит? Никогда — с самого первого дня нашего знакомства! Так в чём проблема? Ты влюбился в меня, и тебя начали ранить мои слова? Или дело вообще не во мне, и кто-то другой тебя недолюбил, а я тебе об этом напомнил? — Ещё одно слово, и я въебу тебе, Попов, — вот теперь он больше похож на себя настоящего, кулаки сжаты, подбородок вздёрнут, глаза горят. Арсений улыбается. — Прекрасно, давай подерёмся. Съёмок завтра нет, парочка фингалов никому не помешает. — Ты этого и добиваешься, да? — догадывается Антон. — Да, — признаётся Арс. — Ты напугал нас всех своим сегодняшним настроением, Димка очень расстроенный уехал домой, переживал, что не успевает с тобой поговорить. Я чувствую себя виноватым. — Дима звонил мне, я его успокоил. — И меня тогда успокой. — Ладно, — после довольно долгих колебаний решается Шастун, — заходи уже, раз приехал. Пока они поднимаются в древнем лифте, Арсений печально думает, что говорить им друг с другом будет абсолютно не о чем. Кроме работы, но про работу всё уже переговорено многократно, ведь они с командой проводили вместе почти каждый вечер, пока снимался сезон. Но первые темы для разговоров, к счастью, рождаются сами собой. — Держи, это тебе, — протягивает Антону пакет Арсений. — Виски и печенье? Отличный выбор, Арс, — смеётся Шастун. — Если ты наконец-то засмеялся, значит, выбор был нормальный. Антон смотрит на него исподлобья и замыкается опять. — Шаст, пожалуйста. Я ничего плохого не имел в виду, клянусь, я правда рад. — Я слишком громко смеюсь, — бурчит Антон. — Да, но ты же в этом не виноват. Ты не обязан смеяться так, чтобы мне это нравилось. Или кому-либо другому. — Утром ты говорил иначе. — Нет, Антон. Утром я говорил то же. Ты спросил, что не нравится лично мне, я честно тебе ответил. Но это совершенно не характеризует тебя как плохого или неправильного. По округлившимся, настороженным глазам Антона Арсений понимает, что такая простая мысль совсем не приходила ему в голову. — Шаст, ты понимаешь меня? Чья-то оценка никак не характеризует тебя, она скорее характеризует самого оценивающего, — надо проще, понимает Попов. — Давай так, кто из нас двоих сегодня главный виноватый и вообще последний мудак? — Ты, конечно, Арс. — Я даже не спорю, — улыбается Арсений. — А разве ты сказал про меня что-то плохое? — Нет. — А я наговорил про тебя кучу глупостей. Я зачем-то дал тебе плохую оценку. Но мудаком от этого стал не ты, а я. Так понятно? — Да, так понятно. Ладно, извинения приняты. Арс протягивает Антону руку для примирительного рукопожатия и, сжав худую ладонь, украдкой бросает взгляд на запястье. Нет, ничего не видно под толстыми цепочками и кожаными ремешками. — За это стоит выпить. Наливай, хозяин. Ты хоть на ночь-то их снимаешь? — кивает на браслеты Попов. — Браслеты? Да, я перед сном всегда их снимаю. И кольца тоже. Когда не засыпаю на полу, конечно, — Антон снова смеётся и это уже почти совсем прежний смех. — У меня есть кола. Есть сок. Есть чипсы. А больше ничего нет. Так что закусывать придётся чипсами и печеньем. — Как это ничего нет? — Арсений спохватывается и думает, что сегодня вполне может поспорить с Шастом за лавры невоспитанного грубияна. Его интеллигентная бабушка была бы в ужасе. — Нет, не подумай, не то, что я голодный или мне нужна какая-то еда. Просто… а чем ты питаешься? — Круассанами и шаурмой возле метро. И кофе. — Что?! Шаурма? Ужас какой, Антон. Кстати, в Питере говорят «шаверма». — Вот это настоящий ужас, Арс. Все вы там в Питере извращенцы. Так чем тебе виски разбавить? — Ничем. Просто сока налей мне отдельно, пожалуйста. — Тогда только в чашку, пойдёт? У меня два стакана и две чашки. — И всё? — И две рюмки. — Спартанская обстановка, — ухмыляется Арсений. — В чашку пойдёт. После тоста за примирение Попов осторожно спрашивает: — Шаст, почему ты живёшь здесь? Живёшь так? — призрак бабушки снова вздыхает в голове Арсения и он быстро исправляется, — так далеко? Нам же очень хорошо платят. И жильё компенсируют частично. И гонорар за сезон скоро будет. Почему ты не живёшь в отеле, как мы все? — Потому что вы все уезжаете из Москвы после репетиций или съёмок, а я нет. — Почему? — А зачем? Мне нравится в Москве. — Правда? — недоумевает Арсений. — А я её терпеть не могу. — Как это? Почему, Арс? — Шумно, тесно, грязно. Очень много разных людей. У меня всегда была одна ассоциация с Москвой — огромный посёлок старателей, приехавших за золотом, но вынужденных с утра до ночи просеивать горы грязи в надежде найти хоть крупицу вожделенного металла. — Но ведь кто-то находит своё золото? — Безусловно. Один из миллиона. А остальные стирают в кровь пальцы и колени — и не находят ничего. Ты надеешься найти здесь золото, Шаст? — Не найти. Заработать. — Ну да, это же всё-таки Москва, а не Эльдорадо. Что для тебя золото, Антон? Только деньги? — А что ещё? — Не знаю, каждый ищет здесь своё. Деньги, славу, свободу, любовь. — Я хочу всё! — смеётся Антон. — А что для тебя золото? — Возможность быть собой, — Шастун удивлённо вскидывает брови, но Арсений возвращается к интересующей его теме. — И всё же, если не отель, почему именно эта квартира? — Ну дёшево потому что, Арс, — смущается Антон. — И на что ты копишь с такой жёсткой экономией? Если не секрет. — Нет, не секрет. На машину. Сначала. — Машина в Москве — то ещё удовольствие. Будешь в пробках стоять. — Всё равно хочу. Считай, что это мечта. У тебя есть машина? — Есть. BMW, такая, не сильно модная уже, конечно. Они говорят о машинах, о съёмных квартирах, с которыми Арсений тоже в своё время имел несчастье быть знакомым, о Питере, в котором ни разу не был Антон, и о Воронеже, в котором ни разу не был Арс, о Екатеринбурге, где он учился на актёра, о театральных вузах, о разнице между любительским и профессиональным театром, и театром на телевидении. Арсений рассказывает смешные истории из студенческой и театральной жизни, о том, как они познакомились с Матвиенко, и каким ещё более потешным Сергей тогда был. Антон признаётся, что с момента самого первого знакомства немного завидует их дружбе. Что у них с Позовым дружба сразу была из позиции учитель-ученик, и это вряд ли когда-то можно будет изменить, хоть он и очень Диму любит и уважает. Но его самый близкий друг, Макар, остался в Воронеже, и это единственная причина, по которой хочется иногда туда возвращаться. — А семья, Антон? Родители? — Не знаю, Арс, это неправильно, наверное, но я не скучаю по ним особо. По маме немного, но мы созваниваемся постоянно, а по отчиму, если честно, совсем нет. — А я со своими и в одном городе живя только созваниваюсь. И то по праздникам. — Почему так? — спрашивает Антон и видит, что Арсений замялся. — Не отвечай, если не хочешь, Арс, это слишком личное уже, я понимаю. Прости. Ты и так мне рассказал сегодня больше, чем за целый прошедший год. Попов понимает, что Антон прав. Он вообще не особо любил говорить о личном, о семье, и все коллеги подшучивали над ним, что он самый скрытный человек из всех, кого они знают. Отчасти, эта скрытность была всегда вызвана тем, что именно при Шастуне он не хотел слишком откровенничать. Но сегодня почему-то всё иначе. И опасения о том, что придётся напряжённо искать темы для разговора, совсем не оправдались, потому что ни одной неловкой паузы не повисло за прошедшие… сколько там… Арсений бросает взгляд на часы, и его глаза округляются. Уже три часа ночи? Антон смотрит на телефон: — Ого, внезапно. Оставайся, Арс. Я уступлю тебе диван. Вот дивана у меня, к сожалению, не два. — А подушки? — Подушки две, естественно, я же не всегда сплю один. — А, ну да, молодость, все дела. А где ты будешь спать, если диван один? — Плед кину на пол и посплю. — Вторую ночь подряд на полу? — Да ничего, я же молодой, не то что некоторые, — с улыбкой подкалывает Антон. — Я шучу, Арс. — Я понимаю. — Если будет сильно плохо, сделаешь мне завтра массаж. — Опять шутишь? — Нет, теперь не шучу, — качает головой Шастун. — У тебя отлично получается — пока ты молчишь. Так что, остаёшься? Арсений не любит ночевать в чужих квартирах и не хочет, чтобы Антон спал на полу. Но он очень хочет получить ответ на один вопрос, который не задашь напрямую, даже после вполне дружеского общения почти до утра. «Браслеты? Да, я перед сном всегда их снимаю». — Останусь, если ты не против. Спасибо, что предложил — и остаться, и свой единственный диван. Арс сидит на постели, ставит будильники на утро, смотрит билеты на Сапсан, когда Шастун выходит из душа. Он без браслетов, но с такого расстояния ничего не видно. — Всё, Арс, выключаю свет? — Подожди. Иди сюда, пожалуйста. — Куда? — Сядь. На секунду. Антон садится на край дивана, Арсений берёт его за руки и, опустив глаза, как будто стесняясь, говорит: — Извини ещё раз. И не грызи себя из-за моих глупых сонных откровений, хорошо? — на тонких запястьях Антона нет никаких намёков на подозрительные шрамы, и Попов обзывает себя мнительным параноиком. — Да, хорошо. Всё в порядке, Арс, и спасибо, что приехал. Ты был прав там, внизу, у подъезда. — В чём именно? Ты влюбился в меня? — ухмыляется Арсений. — Не смешно, — огрызается Шастун и тут же смеётся, и Попов смеётся вместе с ним. На самом деле, это смешно. Антон поднимает ноги на диван, подтягивает колени к груди, теперь они сидят напротив, лицом друг к другу. — Прав в том, что лично ты меня не так уж сильно обидел сегодня. Я просто всю жизнь это слышу — слишком упрямый, слишком общительный, слишком громкий, слишком категоричный, слишком безалаберный, слишком то, слишком это. Меня тошнит от этого слова. Я не понимаю — почему слишком, для кого слишком, по какой мерке? Даже слишком высокий, слишком худой и слишком смазливый. Ну что я могу с этим сделать, скажи? Арсений задумчиво смотрит на него. Дразнящая, необычная красота. Изящное удлинённое лицо кажется нереальным, как будто составленным из несовместимых частей — огромные глубокие глаза древней иконы, тонкий, слегка асимметричный нос задиристого мальчишки, побывавшего в десятках драк, и чувственные пухлые губы эротической картинки. Даже сейчас, после суток без сна, после целого дня напряжённой работы, после половины бутылки виски, кожа гладкая и светлая, как полупрозрачный фарфор, и поэтому кажется, что всё его лицо излучает неяркий свет. Правда ведь, слишком хорош. И правда совсем в этом не виноват. Широкая футболка сползает с одного плеча, и торчащая худая ключица и сплетённые на коленях руки без привычных браслетов кажутся настолько же обнажёнными и беззащитными, как его искренние слова. Арсению опять становится мучительно стыдно за свой грубый утренний монолог. — Ничего не делай с этим, Антон. Ни со внешностью, ни с характером. Это твоя фишка, твоя особенность. А остальные просто завидуют. И я в том числе. — Ты? — искренне удивляется Шастун, вскидывая на Арсения глаза. Чему может завидовать Попов, который гораздо умнее, красивее, талантливее него? — Врёшь, чтобы меня успокоить? — Нет, не вру, — Арсений понимает, что снова говорит то, что никогда, никому, ни за что не рассказал бы, что и под пытками не произнёс бы вслух, но сейчас ему почему-то так важно это сказать. — Поэтому и составляю списки твоих недостатков. Это моя мелкая и мелочная месть. Я давно тебе завидую, Антон. Твоей молодости, твоему обаянию, твоей взрывной энергии, тому, как ты находишь ко всем подход, помнишь про каждого кучу каких-то деталей. Тому, что тебя все любят, если короче. Антон молча обдумывает это неожиданное откровение и машинально кусает губы. — Перестань грызть губу, Шаст, весь день терзаешь её, ранки уже, — строго, как ребёнку, говорит Арсений и абсолютно рефлекторно тянется к нему, вытирая пальцем выступившую каплю крови. Он тут же отдёргивает руку, ему становится неловко за свой жест, и страшно, и тревожно. Это всё опять слишком, как всегда с Шастуном. Слишком интимно, слишком откровенно, слишком близко для Арса, который всегда держит людей на расстоянии вытянутой руки в прямом и переносном смысле. Слишком тесен для двух рослых мужчин этот узкий диван. Слишком долго тянулся этот день. Слишком быстро пролетела эта ночь. Слишком много лишних слов было сказано сегодня. Как он это делает, странный мальчик напротив, как он подкрадывается так близко, как нарушает все мыслимые дистанции и разрушает все незыблемые защиты? — Спокойной ночи, Антон. Надо спать уже. — Не хочу. Расскажи мне ещё что-то, Арс. — О, я наконец-то опять тебя узнаЮ! — шутливо вздыхает Арсений. Неугомонный, не понимающий намёков, упорно не желающий держаться на расстоянии вытянутой руки. — Что тебе рассказать? Сказку на ночь? — Что хочешь. — Я спать хочу, — смеётся Попов. — Ладно. Хочешь стих? Только иди ложись уже. Кыш с моего дивана. — Это мой диван, вообще-то. — Не сегодня. Кыш. И свет выключи. В наступившей темноте Арсений слушает, как Антон укладывается на своё неудобное спальное место, думает, что это самая странная ночь в его жизни и тихо, как колыбельную, читает: — Когда теряет равновесие твоё сознание усталое, когда ступеньки этой лестницы уходят из-под ног, как палуба, когда плюёт на человечество твоё ночное одиночество, ты можешь размышлять о вечности и сомневаться в непорочности… Поздним утром Попов очень быстро прощается — ему нужно успеть в отель за вещами и на поезд. Уже выходя на лестничную площадку, он вдруг оборачивается к провожающему его Антону и неуверенно раскидывает руки: — Как ты там это обычно делаешь? — Да ты небезнадёжен, Арс, — смеётся Шастун, обнимая его за плечи. — Хорошей дороги!