Укрощение строптивой

Проснулась я поздно вечером, Волкова сидела в кресле и курила, глядя куда-то в сторону. Пытаюсь сесть на кровати, но не могу, я уже и позабыла, что прикована к батарее наручниками, рукой в сторону. — Спала ты, однако, долго, — она потушила сигарету и встала, подойдя ко мне. Уже жалею, что вернулась, могла ведь спокойно заночевать в какой-нибудь заброшке. — Помнишь о наказании? — Да как тут забыть? — Но ты умудрилась это прекрасно сделать. — она схватила меня за подбородок и подняла лицо. — Евгения Алексеевна, вам не кажется, что меня и так достаточно наказали? Унизили. Я же из-за этого сбежала от вас. Из-за вашего давления на меня. — А мне кажется, что ты сбежала из-за своего эгоизма, — она наклонилась ко мне.— Знаешь, из-за твоего побега были наказаны все учащиеся. Я подняла их посреди ночи, и до утра они стояли в коридоре и не спали. Сбежав, ты думала только о себе. А на то, что пострадают невинные, тебе было плевать. — Это не так! — Вскакиваю настолько, насколько позволили наручники. — Вы их всех запугали! Они даже рта боятся открыть, лишь бы их не наказали. Я же хоть что-то делаю, и если их наказали из-за меня, то это у них проблемы, а не у меня. Это они ничего не предпринимают. — А ты что решила предпринять? — А то вы не знаете! — Я уже орала в полный голос. — Ясно же дело, что сбегала не просто так. И вообще, я жалею, что вернулась, надо было идти дальше. Я бы пошла в милицию, всё бы им рассказала. В прокуратуру. Да в газеты. На телевидение. Куда угодно, лишь бы вашу школу закрыли, а вас посадили! — Но тем не менее, ничего из этого ты не сделала, — её взгляд скользнул по моему телу, и я похолодела, поняв куда она смотрит, я уже и забыла, что лежала обнаженная, так ещё и прикованная к чертовой батарее. — Так что, не строй из себя не понятно что. — Это вы что-то из себя вечно строите! — А тебя жизнь ничему не учит, — говорит спокойно, словно я её вообще не провоцирую, а я вот вся на взводе. — Ну что ж, у меня есть для тебя подходящее наказание. Я как раз думала, как бы тебя наказать. Чтоб было понятно, больно и унизительно. Ну и естественно, это будет не последнее наказание, моя дорогая. Своим поведением и вечными провокациями ты заслужила их достаточно. Дёргаю рукой, прикованной наручниками. Мне больно, но плевать. — Да хоть бейте, хоть топите! — пытаюсь сломать наручники, сильно дергая руками, но эти, намного прочнее и длиннее прежних. — Я от своего не отступлю. Меня не сломить! — Вот как? — Она ухмыльнулась и вдруг наклонившись ко мне, схватила за лицо и поцеловала в губы. От такой неожиданности я застыла на месте, позабыв обо всём. Опомнилась, только когда моих губ коснулся её язык. Я стала дёргаться и попыталась вырваться, но одна её рука залезла под меня и легла на спину, прижав к себе, а пальцы другой руки, сжали мне челюсть. Она знала, куда давить, чтоб мой рот сам открылся ей на встречу. Запустив язык внутрь, она стала медленно обследовать им всё. Я же всячески извивалась и пыталась отстраниться от неё. Мешало то, что моя правая рука была прикована к злосчастной батарее. Казалось, что этому не будет конца, так что, когда Волкова прервала поцелуй, я вздохнула с облегчением. И особенно мне хотелось, прямо сейчас, промыть рот с мылом. Меня всю трясло от перенапряжения. Ужасно хотелось спрятаться, чтоб эта озабоченная Волкова была как можно дальше, да чтоб я её никогда больше и не видела. — Целоваться ты не умеешь, — сделала вывод она. — Ну что ж. — Собрались учить что ли? — Сажусь на край кровати, вытянув наручники на всю длину. — Кое-что получше, — и она повалила меня на кровать. — Эй! Эй! Прекратите! Одной рукой она держала мою свободную кисть, а второй лапала меня, рука жадно и властно сжимала мне грудь и спускалась всё ниже и ниже к промежности. — Ну, не надо! — Кричу, а женщина спокойно целует мою шею. — Евгения Алексеевна, хватит! Она ведет языком по моей шее к уху и прикусывает мочку зубами, начиная её посасывать. Морщусь, но и в то же время замечаю за своим организмом странность. Ужасно не хочу признаваться, но телу нравилось, хоть мозг и боролся. Волкова (пока) не причиняла мне боль, да и делала всё достаточно нежно и ласково. Хотя, чего я удивляюсь? Вон как воспитанницы тут всё стонали, занимаясь с ней сексом. Может и мне попробовать? Что, если правда понравится? — Нет! Нет! Нет! — Мозг потихоньку стал отключаться, тело стало побеждать, и вот в ухо она засунула мне язык. — Не-е-е-ет! Да я готова была плакать. Это было приятно. Мне было так хорошо. Я вся горела от удовольствия, что она мне предоставляла. Да я от безысходности даже заплакала. Я плакала, а она стала целовать моё лицо. Я даже старалась не смотреть на неё, хоть и чувствовала на себе её взгляд. Вскоре она отпустила мою руку, и я тут же ею прикрыла свои глаза. Лицо было настолько мокрое от слёз, что мне стало даже стыдно. А Волкова стала целовать мою грудь. Она посасывала мои соски, играя с ними языком и всячески меня ублажала. Да я готова была кончить прямо сейчас. Я даже сомневалась, что не кончала в эти моменты. Даже когда она раздвинула мне ноги и стала ласкать языком. Я застонала от удовольствия и тут же зажала себе рот рукой. Как же всё ныло и хотелось продолжения. Я даже непроизвольно тёрлась о неё, и, когда её язык заменили пальцы, мне хватило буквально двух толчков, чтоб кончить. Когда она вытащила из меня фаланги, мне казалось, что она хотела продолжить, но не стала. Я вся сжалась под ней и свернулась в комок, продолжая плакать. Прижав единственную свободную руку к мокрому лицу, я не могла остановиться, тело у меня всё содрогалось от слёз. Мне понравилось, и это было самым обидным. Волкова мне ничего не говорила, она молча слезла с кровати и, схватив пачку «Парламента», закурила. Она даже в мою сторону не смотрела, просто открыла форточку и в форточку курила под мой тихий плач. Может, потому что я не до конца отдохнула или из-за случившегося стресса, но я заснула. Она не стала меня будить и дала поспать до утра. Утром меня уже вели на наказание. На улице была плохая погода, шёл дождь, но всех всё равно согнали во двор между двумя корпусами. Воспитанницы и учителя стояли под дождём, кто под зонтом, а кто в дождевике. Меня же голую вывела сама директриса, весь наш поход на улицу она держала меня за плечо. Одеться мне не дали, и вот сейчас я стояла голая и смотрела на скамейку, к которой, так понимаю, меня должны были привязать. — Сама ляжешь? — Спросила директриса и мой взгляд остановился на ведре с прутьями. Прикусываю губу и понимаю, что я не мученик, чтоб добровольно это делать, так что попыталась сбежать, но тут же была поймана какими-то учителями, которые насильно и уложили меня на эту скамейку. Мне зафиксировали ноги и руки. Хоть на улице и был минус, но мне было жарко. — Напоминаю всем! — Начала Волкова, хватая прут. — Вот что светит за побег. Сто ударов. — Сколько?! — Да от меня вообще ничего не останется. — Сечь буду лично я, — вот чёрт. — Прутья замочены в солёной воде. — Да вы убить меня решили?! Оно же щипать будет капец как! — Букина, — сколько было презрения в её голосе. — Считай удары. Досчитаешь до ста, будешь свободна. Собьёшься, ну что ж, по новой начнём. — У вас рука отвалится, — напрягаю всё тело. — Ты даже не представляешь, какой у меня опыт в этом деле, — и она нанесла мне первый удар. — А-а-а! — Тело так обожгло, а потом защипало, что я тут же сорвала голос. — Букина, считай! — Раз, — вроде бы кричала, а еле слышно было, но зато Волкова прекрасно всё слышала. Она нанесла ещё удар. — Два. На пятнадцатом ударе я потеряла сознание. Меня быстро привели в чувство, но я уже сбилась. Голова не соображала и Волкова начала заново. Она била меня по спине и заднице. Бывало, переходила на бёдра. Пару раз била по ступням. Я то и дело теряла сознание или сбивалась и приходилось считать заново. На двадцать каком-то разе (на деле, даже не знаю какой был удар), я уже и говорить была не в силах, только плакала, чувствуя, как кровь стекает по моему телу. — Букина! — Снова удар по ступням. — Ты там считаешь? — Евгения Алексеевна, — к директрисе подошла та седая женщина, что я увидела впервые на крыльце. Она подошла к Волковой и что-то ей шепнула. После её слов директриса нахмурилась и посмотрела на меня. — Букина, — она подошла к моей голове и присела на корточки, глядя на моё лицо. — Продолжим или перенесём? — М? — Ты перестала считать на семнадцатом ударе. А до этого сколько сбивалась. У тебя всё тело в крови. И тут кое-кто опасается, как бы ты не умерла. Поэтому есть возможность перенести твоё наказание на следующий день. Я даже смотреть не могу на неё нормально. Не знаю, что там с моим телом, но откладывать эту пытку дальше не стоит, наверное лучше промучиться сейчас, чем ещё завтра это терпеть и уже по старым шрамам. — Так что? Завтра продолжим? — Нет, — одними губами сказала я, но она меня поняла. — Хорошо, — кивнув, Волкова выпрямилась. — Значит продолжим. Ты считать уже не в силах, поэтому пусть считают все. И все воспитанницы и учителя стали считать удары. Каким-то чудом я уже не теряла сознание. И вот настала долгожданная цифра. Отбросив прут, Волкова сразу же направилась ко мне. Она присела и положила руку мне на голову. — Букина, я тоже считала удары. Двести семьдесят. Красивая цифра? Ответить не могу, а она уже меня развязывает. — Медика позовите и в карцер её, — командует директриса, когда я уже теряю сознание. — Посидит там и подумает над своим поведением. В карцере было темно и душно. Ещё и тело всё болело. Ноги, спина, ягодицы, бёдра. Я лежала либо на животе или на боку на какой-то порванной, вонючей тряпке. Меня не одели, и я мёрзла. В темноте я не сразу разглядела тарелку с хлебом и водой. Подползла к ней и тут же съела. Хлеб был чёрствый и старый. Кажется, с плесенью, ну во вкусе что-то такое было. Вода была холодной и странного привкуса. Но мне было плевать. Моя задача была не умереть. Держаться до конца. Время тут тянулось медленно. Всё спать хотелось. Тело от побоев так ныло, что готова была лезть на стену. Я хотела заснуть, чтоб не чувствовать эту боль. Она была от всего: напряглась - больно, не так пошевелилась - больно, вздохнула - больно. Дверь в карцер открылась, и то ли голова не соображает совсем, то ли ещё что, но я удивилась, что тут есть дверь. Из-за того что свет был со спины Волковой, для меня она была тенью. Лица её я не видела, но знала, что она ухмыляется. — Выглядишь паршиво, конечно, — дверь в карцер закрылась, но я видела её силуэт. Она подошла ко мне и села рядом. Меня тут же укрыли чем-то тёплым, так понимаю её пиджаком. — Зачем вы пришли? — С трудом сажусь, облокотившись спиной об стену. Крепко стискиваю зубы, чтобы не застонать от боли. Спокойно сидеть тоже не могу, но пол прохладный, как и стена, и от этого чуть легче. — Тебя проведать, — мне интересно, а она испачкаться совсем не боится? — Знаешь, у нас ведь в школе два карцера. Один в подвале, а другой на чердаке. Ты как раз во втором. Тут чуть свободней. Я так подумала и решила, что ты не в том состоянии, чтоб торчать в карцере, что в подвале. Там, ты бы только стояла. А тут и лежать можешь. — Вы просто чудовище, — сил совсем нет, и я случайно кладу голову ей на плечо. Но это оказывается так удобно, что, вздохнув, я закрываю глаза. — Я вас ненавижу. — И при этом ты сейчас положила мне голову на плечо и тихо соскальзываешь ниже, — усмехнулась она и схватив меня за плечи уложила к себе на колени. — Яна, не мне напоминать тебе, как ты кончила. Я даже не подозревала, что ты будешь настолько мокрой. И я говорю не про слёзы. Ты плакала весь процесс от того, что было страшно или оттого что приятно? Не отвечаю, только удобней кладу голову ей на колени. — У тебя осталось ещё наказание. — Сколько я буду в карцере? — Пока не осознаешь, что поступила неправильно. Она ещё некоторое время побыла со мной и ушла, что удивительно, она оставила мне свой пиджак. Им я и укрывалась оставшиеся дни в карцере. Когда меня выпустили, то сразу же повели в душ. Карцер, как оказалось находился во втором корпусе. Сил практически не было, но я всё равно смогла помыться. Исхудала я знатно на хлебе и воде. Мне дали одежду и хоть это и была форма, но я была рада. Наконец-то я больше не буду голой! Потом меня повели в столовую, где накормили самой вкусной кашей в мире. На вид она была ещё тем дерьмом, но я изголодалась настолько сильно, что меня всё устроило. На рубцы после наказания смотреть не хотелось. Хоть я в карцере и проторчала три дня, но ходить и двигаться было больно. Мне позволили вернуться в свою комнату. Дверь вернули на место, но всю мебель закрепили к полу. Даже шкаф, но это было всяко лучше, чем спать на полу. Кажется, я стала потихоньку привыкать. Меня не трогали целую неделю. Я ходила на уроки, некоторые мне даже нравились, получала оценки. Ещё я узнала, что учителя пишут про нас характеристики, которые потом идут директрисе. Всё идёт в наши личные дела. Даже страшно подумать, что записано в моем личном деле за все поступки. — Не ты первая, не ты последняя, — сказала мне как-то Ольга Николаевна, седая женщина, что тут была завучем и учителем математики. — Евгения Алексеевна просто потом сделает пометку, что ты исправилась, проблем поступить в приличный вуз не будет. Это утешило. Но что меня всё равно не утешало, так это то, что подруг тут у меня не было. Все были сами по себе, да и как выяснилось очень много стукачей. Не так посмотришь, или случайно не то скажешь, или тебя вообще не так поймут. Кто-то стучал учителям, а кто-то напрямую директрисе. А я стала считать, что мне моё прошлое положение куда больше нравилось. На меня в данном случае никто стучать и не думал, все и так знали, что я в полной жопе. О наказании директриса напомнила мне за ужином, когда подошла ко мне со спины и положив руку на голову сказала достаточно громко, чтоб все услышали: — После ужина жду у себя в кабинете, — хоть я и ожидала чего-то подобного, но всё равно подавилась. И я пошла к ней. Пошла, потому что надо было. Я боялась страшно, но шла. Волкова была уже там. Как только я зашла, она тут же заперла дверь. Сглатываю, понимая, что меня возможно поимеют. — Ну и что стоишь? — Улыбаясь, спросила она, поправляя на мне воротник блузки. — А что мне делать? — И во рту так сухо стало. — Сейчас узнаешь, — положив руку мне на спину, она подвела меня к столу. — Знаешь, первый раз, когда я имела тебя в зад, то хотела сделать это на своём столе. Но вышло в твоей комнате, так что нагнись, задери юбку и спусти трусы. — Смотрит на меня несколько секунд, а я смотрю на стол. — Тебе помочь? Не хочу. Не хочу! — Яна, помнится, что ты тогда кончила от удовольствия, — шепнула она мне в ухо и тут же провела языком по нему. Закрываю глаза и сглатываю, как выяснилось, уши - моя эрогенная зона. Пытаюсь отстраниться от неё, но директриса тут же хватает меня за голову и начинает лизать моё ухо. Её язык проникает в слуховой проход, она кусает и посасывает мочку уха, а я чувствую, что уже намокла. Да чёрт с ней! Пусть делает со мной что хочет, я и так уже вся мокрая и возбужденная. — Евгения Алексеевна, — говорю, и она останавливается. Я же стянув трусы, ложусь животом на стол и задираю юбку. — Я готова. — Отлично, — слышу щелчок крышки. — Это смазка. Пальцы легко проскальзывают в меня. Я пытаюсь расслабиться, но это сложно. А Волкова просто расширяет меня, а потом начинает трахать. Как же я стонала, это было так шикарно, я кричала в голос и двигала задницей навстречу её пальцам. Я хотела, чтоб она двигалась ещё быстрее. Крепко держусь руками за стол и с таким криком кончаю, что Волкова зажимает мне рот ладонью. — Не так громко, — прошептала Волкова, жадно целуя меня в щеку. — От твоего крика уже стекла дрожат. Потом, когда эйфория от секса прошла, мне стало стыдно. — Да ладно тебе, — она курила, сидя за своим столом. — Тебе было хорошо, чего тут стесняться? Ей легко говорить. Мне кажется, этой женщине никогда не было стыдно, а её совесть умерла при рождении. — Букина, — она сбила пепел в пепельницу. — Иди сюда. Нерешительно подхожу к ней, а Волкова тушит сигарету и встаёт. Расстёгивает ремень. Это её действие, во мне уже напряг вызывает. Бить будет? — Букина, за всё время, что ты находишься в этой школе, ты мне ещё ни разу не отлизала, — сглатываю, понимая, что желания у меня никакого нет. — Так что, пришло время отработать.