Укрощение строптивой

Щека пульсировала и невыносимо болела. Ну, зашила она аккуратно, вот только шрам всё равно останется. Я лежала на кушетке, в медкабинете, уже не привязанная. Она даже наручники с меня сняла и укрыла своим пиджаком. Не представляю, как есть буду. Вообще ничего не представляю. Самое обидное, что мне всего семнадцать лет, а я на всю жизнь буду с таким некрасивым шрамом на лице. Я не знаю, специально она порвала мне щеку или нет, (проткнула точно специально), но этот шрам, как клеймо на всю жизнь. Кто посмотрит на девушку со шрамом на лице? Я никакому парню не понравлюсь. Что касается работы, конечно, мне и так не светило работать в МВД и прочее, но и в другие места меня не возьмут с такой приметой. Да ещё всё время будут вопросы о шраме. Как я его вообще получила и тому прочее. — Ладно тебе, — она заклеила мне щеку пластырем. — не так всё плохо. Может дойдёт, что надо помалкивать, а не базарить. Она закурила, прислонившись к кушетке. Я же, поёжившись, укуталась в её пиджак. Закрываю глаза, щека так болит, что ,кажется, отдает во всю голову. Она даже обезболивающее мне не дала. Зашивала без анестезии. Ну, кляп в рот вставила, чтоб слышать поменьше криков. — Знаешь, а кровь ведь плохо отстирывается, — я испачкала ей блузку. — Как самочувствие? — Хреново, — даже говорить больно. Ну зачем я ответила? — Вставай давай, — она обо что-то потушила сигарету и, подойдя ко мне, помогла сесть. Снова в руке у неё появились наручники. — Ты же помнишь, что глупости нам ни к чему? — Давайте хотя бы спереди, — протягиваю ей руки, хоть и испытываю огромное желание толкнуть её и побежать. Вот только голой мне далеко, всё равно, не деться. — Ну, правда. Она строго посмотрела на меня. — Вы меня толкнёте, я упаду, а швы разойдутся. Вам охота снова испачкаться? Её губы тронула неприятная усмешка, но на удивление она согласилась. — Увижу, что ты прикрываешься, обратно за спину застегну. Я была в таком депрессняке, что жить не хотелось. От шрама не избавиться, может только в далеком будущем я смогу избавиться от этого клейма. Только на всё нужны деньги. Как мне заработать их, если с таким лицом меня мало куда возьмут? Кредит тоже не дадут. Не с моим личным делом. Волкова решила, что ходить в окровавленной блузке она не хочет, и поэтому мы пошли во второй корпус. Я стояла у незапертой двери и ждала, пока женщина переоденется. Мысли сбежать были, но также я все же да хотела, чтоб она решила, что я правда не сбегу, и таким путём потеряла бдительность. Переоделась в точно такую же блузку. Ту, замочила. — Можно мне хотя бы обувь? — Ноги у меня были грязными. — Нет, нельзя, — схватив поводок, она вывела меня в коридор и стала запирать дверь. — Да я заболею так, — а вообще тут у кого-то есть верхняя одежда? А то я ни разу не видела. — Не заболеешь, — и такая уверенная. В обед я не ела. Просто сидела на полу, как собака, и с тоской смотрела на всех. — Костенко! — Она остановила какую-то брюнетку. — Сегодня в отбой зайдёшь ко мне в комнату. Только этого мне не хватало. Главное, чтоб она меня ещё не заставила участие в этой оргии принимать. Как же я не хотела наступления этого отбоя. Где я буду? Под кроватью? Рядом лежать? Быть третьим в этом сексе? И как назло время пролетело очень быстро. Настолько быстро, что мы пропустили ужин. — Евгения Алексеевна, — нервно оглядываю её комнату. — А где я буду, когда к вам придут? — А где ты хочешь? — Нигде. — Ты ответила на свой вопрос. Брюнетка пришла к назначенному времени. Не глядя на меня, она сразу же стала раздеваться. Отвожу взгляд в сторону и тут же вздрагиваю, когда мне на голову ложится рука. Волкова гладит меня по голове самодовольно и каким-то пожирающим взглядом смотрит на брюнетку. Закрываю лицо руками, слыша весь этот ужас. Стоны и крики. Крепко стискиваю зубы, ладно моё лицо сейчас не видят, столько омерзения надо ещё постараться выдать. В чём прикол, вообще, при мне трахаться? Засовываю пальцы в слуховые каналы и просто сижу с закрытыми глазами. Но всё равно мои попытки не слышать всего этого, действовали мало. Я слышала, как скрипит кровать, с учетом того, что она у неё вообще не скрипела. А потом резко стало тихо. Я всё равно не рисковала открыть глаза. Так и просидела, наверное, час, когда я всё же решила открыть глаза. Брюнетка крепко спала в кровати директрисы, а вот самой директрисы нигде видно не было. Вскакиваю на ноги и пытаюсь отыскать ключ от наручников. Вроде как, он был у неё в халате. Замираю, когда за дверью включается шум воды. Действовать надо быстро. Халата я не нашла, как и маленьких ключей. Что, если халат в ванной? Рисковать своей тушей мне особо не хотелось, но что, если это последний мой шанс на побег? Или мне дождаться, пока она выйдет оттуда? Что если ключа нет в халате? Но не может же она его где-то тут возле меня оставить. Главное, чтоб он у неё на шее не висел. Осторожно открываю дверь в ванную, Волкова стоит ко мне спиной за занавеской и моется. Халат висит на крючке, рядом с дверью. Сую руки в карманы халата и нахожу ключ. Сколько она тут будет мыться? Мне хватит времени одеться? Выхожу из ванной и закрыв дверь, начинаю открывать наручники. Сняв их, оглядываюсь, и думаю, что всё равно она нихрена не слышит. Схватив кресло, я начала его толкать к двери. Смотрю на брюнетку - та всё ещё спит. Я, стараясь особо не шуметь, выхожу из комнаты директрисы и бегу вниз. К моему удивлению, мои вещи были на месте. Не знаю, как быстро по скорости моется директриса. Я просто не глядя натягиваю футболку, спортивные штаны, кеды и толстовку. Куртки нет, ну да ладно. Сняв ошейник и бросив его на пол, я осторожно выхожу в коридор и прислушиваюсь. Вроде бы не слышно никаких криков. Выбегаю из второго корпуса и не глядя на здание бегу к деревьям. Оставаться тут нет смысла, и так слишком долго рисковала. Самое сложное, оказалось, найти подходящее дерево. Не на все получалось залезть. Оперевшись ногой о прутья забора, подтягиваюсь на ветке, обхватив ствол ногами. Кое-как я смогла забраться достаточно высоко, чтоб преодолеть забор. Держась руками за ветку, ногой наступаю на колючую проволоку, чувствуя, как шипы проволоки больно впиваются в ногу сквозь тряпичные кеды. Перемахнула я быстро, но ударилась ногами так сильно, что упала и очень долго не могла встать. Вот только мысли, что меня поймают и мне пиздец, придали сил встать. Хромая на обе ноги, я бежала куда глаза глядят. Надо срочно найти таксофон. Бежала я так, пока не наступил рассвет. Спать хотелось ужасно. Но адреналин в крови так меня поддерживал, что я даже не чувствовала усталости, ровно до того момента, пока я не остановилась. Вот тогда мне так отдохнуть захотелось, что я уже и на ногах стоять не могла. Падаю в листву и плевать, что она влажная. Я готова была заснуть и в говне, просто надо было отдохнуть. Я сбежала. Заперла директрису. — Мне конец, — надо найти срочно таксофон и позвонить родителям. Можно было бы и к тёте, но я не знаю ни их номер, ни где они живут. — Вам плохо? — Возле меня остановился какой-то мужик. — Не подскажите, где тут таксофон? — С трудом поднимаюсь, не чувствуя ног. — За тем углом. — Спасибо. Таксофон стоял у пятиэтажки. Обойдя её, смотрю на таксофон и вспоминаю, что у меня ни денег, ни карточки чтоб звонить. — Да что б тебя! — Попрошайничать что ли? Вот только было неудобно. Я таким никогда не занималась. Ладно, надо к мужикам подходить. — Здравствуйте, — подлетаю к какому-то мужику в шляпе. — Вы не можете мне мелочью помочь? Мне надо родителям позвонить, а мелочи нет. — Там только мелочь? — У него такие чёрные глаза были, что даже зрачков видно не было. — Ещё карточка. — Ну, пошли. — и он подошёл со мной к таксофону. Достав карту, он засунул её в приёмник и кивнул мне. — Спасибо, — хватаю трубку и набираю код города, а потом и сам номер. Код города мне пришлось запомнить ещё с того момента, как узнала, что едем в аэропорт. — Давай только побыстрей, — и он встал рядом. — Карта многоразовая. — Угу, — слышу гудки и спустя три гудка раздаётся щелчок. — Мам? — Яна? — И голос такой взвинченный. — Зачем ты сбежала?! Похоже Волкова ей уже звонила. — Я… — Евгения Алексеевна позвонила и сказала, что ты сбежала из школы. Как ты могла? — Мам, ты даже не представляешь, что там было. Меня били. — Это я знаю. Мы подписывали бумаги, разрешающие тебя бить. — Мама! — Вот реал не думала. — Детка, — оборачиваюсь на мужика в шляпе. — Быстрее говори. — Яна, вернись обратно в школу. Евгения Алексеевна очень злая. — Я тоже очень злая! — Уже ору в трубку. — Ты же не знаешь, что в этой школе. — Яна, мы не станем тебя забирать. Возвращайся в школу. Домой тебя не вернём. — Да насрать! — Вешаю трубку, и вся, трясясь от гнева просто иду. Раздаётся грохот грома. Меня всю затрясло от холода, да и задница от листвы мокрая. Стучу зубами, чувствуя как щека болит. Прохожу к какой-то остановке и сажусь на скамейку. Что мне делать? Куда пойти? Город не такой уж и маленький. Тётю с дядей не найду, а если найду, то они меня явно обратно отвезут. И тут меня прорвало. Я заплакала и меня от слёз всю трясло. Мне не хотелось возвращаться обратно. Я не хотела возвращаться к Волковой. К этой долбаной садистке. Она же меня просто убьёт. — Ты потерялась? — Поднимаю голову и вижу женщину. По возрасту она была, как Волкова. — Нет, — вытираю лицо. — Просто расстроилась. Люди уже стали собираться на остановке. Я же пыталась вспомнить, какой день недели. — Ты случаем не из той школы, что на отшибе? — Это она про мою что ли говорит? — А то просто ты слишком не по погоде одетая. Сбежала оттуда, что ли? — А там часто сбегают? — В том-то и дело, что нет. Поэтому и спрашиваю. — Она была среднего роста и в плаще. Внешность была обычной, не холодной как у Волковой, но и не простетская. — Да и ты выглядишь, как человек, который бежит от проблем. От себя самой. Она села рядом, и я поёжилась. Всё же холодно да было. — Как тебя зовут? — И аккуратно сжимает мою руку. — Яна, — всё равно с ней больше не увидимся. — И всё-таки, — пальцы слегка сжали мою руку. — Ты сбежала из той школы, не так ли? Смотрит так внимательно, но не строго. — Я бы не сказала, что прям так, — а тучи, прям нормально так небо закрыли. — Но так, — она похлопала меня по руке. — Знаешь, про эту школу многие у нас в городе знают. — напрягаюсь, ещё панику поднимет. — Туда привозят проблемных детей. — Смотрит на меня грустным взглядом. — Яна, ты к сожалению выглядишь, как трудный ребёнок. Особенно с этим пластырем на щеке. Может ей свои запястья показать и шею? Не поверит же, решит, что это я получила вне школы. — Скоро будет сильный дождь, — сказала она, глядя на небо, а потом посмотрела на меня. — Яна, тебе лучше вернуться. — Так меня накажут, смысл мне возвращаться? — Знаешь, я не думаю, что тебя накажут, — она положила ногу на ногу. — Всё же ты вернулась сама. — Плохо знаете директора, — вздыхаю. — Она та ещё стерва. — Я её не знаю, это да, но мне кажется, что наказание в разы лучше, чем слоняться в такую погоду по городу. Тем более. — Она стала щупать мою толстовку. — Ты одета не по погоде. Слишком легко. Самое ужасное будет промокнуть, а потом мокрой ходить в такую погоду. Заболеешь и что дальше? — Не заболею. — Яна, — наклонилась она ко мне. — На улице минус пять. Заболеешь, поверь мне. Вот с одной стороны, эта тётка говорит вроде как правильно. Но с другой стороны, я капец как боюсь. Боюсь Волкову. Боюсь наказания. Что если Волкова меня изобьёт до смерти? Хотя, вроде как она до края не доходила. Всё равно страшно. Я боюсь. Уже пошли первые капли дождя. — Слушайте, может я бы и вернулась, но я боюсь. — Подумай сама. Что лучше: получить наказание, но быть в тепле и накормленной или шататься голодной и продрогшей по городу? У нас ведь город не самый безопасный. К тебе и пристать могут, и в машину затащить. Мы ведь ещё не отошли от девяностых. Вот, совсем недавно у Комсомольского пруда был застрелен лидер ОПГ. Не помню, какая у него была фамилия, но суть в том, что, когда его убивали, зацепили невинных прохожих. Даже если ты не заболеешь каким-то чудом, то можешь попасть в милицию. Она тебя и доставит обратно, и поверь, так будет в разы хуже. Также ты можешь прибиться к бомжам. Этот вариант вроде бы не так уж и плох. — Правда, тебя могут насиловать. Я знала одну девушку-подростка, она сбежала от матери и прибилась к бомжам. Как кошка, каждый год беременная ходит. Куда детей девает не знаю, правда. У нас есть попрошайки. Ты же наверное знаешь, что они связаны с мафией. Тебя просто могут покалечить и поставить на переходе милостыню просить. Неужели правда такой судьбы хочешь? — Как-то не очень, — что-то всё прям не очень. — А если заболеешь, то в лучшем случае попадёшь в больницу. И то, если кто-то неравнодушный вызовет «скорую». В худшем случае мимо тебя просто пройдут, и ты останешься умирать. Яна, ты молодая, у тебя вся жизнь впереди. Неужели ты такого конца себе хочешь? — Нет, — вот такого точно не хочу. Дождь стал сильнее. — Тебе решать, Яна, но на твоём месте, я бы правда вернулась бы обратно. Просто признай свою вину и извинись. Только киваю и встаю. Идти не помню сколько, но помню куда. Ладно, эта женщина в плаще права. Я не хочу, чтоб меня трахали бомжи. Не хочу, чтоб меня калечили и на день ставили в переходе. Ладно, мучиться мне осталось меньше года. Надеюсь, что на каникулы домой меня отпустят. Решительно я шла обратно под проливным дождём. Видимость была практически нулевая. Я шла, наступая на лужи, через пару минут, ноги у меня промокли окончательно, как и одежда. Всё неприятно липло к телу. Шла я долго и уже была никакой. Мне хотелось спать и есть. Я вообще не помню, когда ела последний раз. Я просто хочу упасть на кровать и заснуть. Школа показалась вдалеке, и моя решимость пропала. Я остановилась, чувствуя, что вся дрожу. Мне было страшно за свою жизнь. Ладно, пусть бьёт, выдержу. Унижение тоже выдержу. А потом настанут каникулы, и я уеду домой. Там покажу родителям эти побои, уверена, что они не станут такое терпеть. Ещё я постараюсь не болтать лишнего. Конечно, отношение ко мне будет очень плохим, я это прям чувствую. Подойдя к воротам школы, я посмотрела на камеру. Она вроде работала, машу рукой. Ничего не происходит, и я начинаю думать, а не залезть ли мне на дерево? И вот вижу свет в первом корпусе. Кто-то вышел на крыльцо и с зонтом направляется ко мне. Скоро фигура подошла совсем близко, и я посмотрела на довольное лицо Волковой. Она стояла в плаще и под зонтом, самодовольно глядя на меня. — Блудная дочь решила вернуться. А мне и сказать нечего. Мы стоим, и нас разделяет забор. Она его так и не открыла. — А что же ты, Букина, как обезьяна, на дерево не залезешь и не спрыгнешь? У тебя же это очень хорошо получается. Всё ещё молчу. Самое неприятное, что помимо одежды у меня и пластырь на щеке промок. — Есть что сказать или дальше в молчанку играть будешь? — Простите меня, — вышло жалобно и возможно, что в какой-то мере даже искренне, и то, потому что я слишком устала. Так, я не считаю себя виноватой. — За что же? А нет, был косяк. — За то, что заблокировала вас в ванной и сбежала, — смотрю в землю, а в кедах уже вода. — И? Чего она добивается? Хочет, чтоб я психанула? — Что? Я не знаю, что говорить дальше. — Не знает она, — директриса куда-то махнула и ворота стали открываться. — Зато я знаю. И знаю, что тебя будет ждать за такое. — Она вышла за ворота и схватив меня за плечо повела к корпусам. — Это же надо было, додуматься до такого. Меня привели во второй корпус. Женщина затащила к себе в комнату прямо в ванную, где заставила раздеться. — Давай, залезай в горячую воду, — она включила кран. — Я тебе сейчас чай сделаю. Тебя надо согреть. Губы уже посинели. Ты смотри мне, не засни. Всё было слишком быстро. Вот я сижу в горячей воде. Меня ужасно клонит в сон. Вот меня насухо вытирают полотенцем и суют в руки кружку сладкого чая. — Знаешь, — сказала директриса. — Глядя на твоё состояние я понимаю, что наказывать тебя сейчас нет никакого смысла. Поэтому ложись спать. — Ага, — зеваю и просто падаю на её кровать, даже не укрывшись и не заметив, как мою правую руку наручниками приковали к батарее. — Спи, — слышу голос и меня укрывают одеялом. — Потом с тобой разберусь.