Укрощение строптивой

— Сама, — её порыва хватило только, чтоб снять жилетку и юбку. Дальше Букину всю затрясло, она старалась не плакать, но видно было, что еле сдерживается. Она стояла в трусах и блузке, руки так дрожали, что никак не могла расстегнуть пуговицы. Под конец она отпустила руки и, глядя в пол, выдавила: — Не могу. Молча, продолжаю смотреть на неё, а Яна быстро отворачивается, чтоб стереть выступившие слёзы. Она просто садится на край кровати и обнимает себя за плечи. — Переоценила ты свои возможности, Яна, — говорю и, подойдя, сажусь рядом. — И что будем делать? Её всю трясло, и я уже стала готовиться к истерике, которая вот-вот наступит. — Простите, — еле слышно сказала Букина. — Я… я просто запуталась. Не знаю, что делать. Простите. Она встала и уже собиралась уйти, но я схватила её за руку, не позволив сдвинуться с места. Она вся стояла в напряжении. Ей и секса со мной не хотелось, и было страшно оставаться одной. Я уже вижу проявляющиеся на её теле синяки. Это только начало. Её будут так прессовать все каникулы. — Евгения Алексеевна, мне страшно как никогда. — она сглатывает, а я встаю, всё ещё держа её за руку. — Я знаю, — а если вспомнить её лицо, когда она мне окно разбила, то там на секунду мне даже показалось, что она умрет от страха. — Завтра ты будешь ходить к Татьяне Геннадьевне, её кабинет на втором этаже. Двести девятый. Ходить будешь после завтрака. Ясно? Она кивнула. Я же второй рукой стала расстёгивать пуговицы на её блузке. После того пореза, её правая рука была полностью забинтована и практически не функционировала. Она не сопротивлялась. Просто плакала, глядя в сторону. Снимаю с неё блузку и бросаю на кресло, Букина стоит в одном нижнем белье, и вся сжимается так, словно это не я её голой видела, и не я ей удовольствие доставляла. — Евгения Алексеевна, — она вся побелела. — Я переоценила себя. Простите, но я не могу. Ничего ей не отвечаю. Есть такое чувство, что если я ей сейчас что-нибудь скажу, то она прямо тут упадёт. Обхожу её и одним движением расстёгиваю застёжку на лифчике. Букина вздрагивает и сжимается. Я же спускаю с её плеч бретельки и, равнодушно встав к ней лицом, убираю руки от груди, окончательно стянув лифчик. — Не прикрывайся, — убираю её руки от груди. — Я… я боюсь, — пропищала она. — Мы это уже делали, — говорю спокойно и думаю: стянуть с неё трусы сейчас или в кровати. — И тебе даже нравилось. Да и минуту назад ты была не против. Что же так быстро поменяла своё решение? Вздыхаю, поняв, что она пришла за поддержкой. Она реально решила, что я как-то её утешу или поддержу. На секунду закрываю глаза, чтоб обдумать всё и тут же чувствую, как Букина уткнулась лицом мне в грудь. Чувствую её слёзы и сопли. Опять придётся из-за неё стирать блузку. Который раз? — Яна, — обнимаю её, прижав к себе. — Успокойся. Минут пять мы так стояли, и я ждала, пока она успокоится. Как по мне, ждала я очень долго. А когда всхлипы прекратились, мне даже показалось, что Букина заснула. — Яна, — смотрю на неё. — Пошли в кровать. — Евгения Алексеевна, — отцепляю её от себя и веду к кровати. — Пожалуйста. Не надо меня насиловать. Я не хочу с вами секса. — Тогда зачем ты пришла ко мне? — Простите, — она не смогла больше ничего мне ответить. Из глаз у неё снова пошли слёзы. Я же уже стала испытывать желание её высечь. — Я, наверное, пойду. — Да? — Вытягиваю ремень из брюк и складываю вдвое. — Хорошо подумала? По-твоему, наверное, это весело: приходить ко мне и тратить моё время. — Я правда думала, что смогу, — она так и застыла, глядя на ремень. — Простите. Я думала, что смогу с вами переспать. Я правда думала. Но я не могу. Я… простите. — Ляг на кровать, — приказываю. — И спусти трусы. Пороть буду. К моему удивлению, она послушалась. Я же, подойдя к ней, замахнулась и ударила. Ремень отлетел от её зада, а сама Букина вскрикнула при этом, уткнувшись лицом в мою подушку. Порола я её долго. Пока жопа не стала настолько красной, что болела от ветерка. Она лежала на моей кровати и тихо плакала, а я смотрела на её тело. На шрамы от прошлого наказания. Рубцы были почти не видны, но они покрывали её тело от спины до бёдер. На ступнях тоже была пара. — Букина, тебе ещё повезло, — убираю ремень. — Слишком легко отделалась. — Она встала и, вытерев лицо, принялась одеваться. — Ещё раз что-то подобное выкинешь, я тебя так накажу. Обо всём на свете забудешь. Оделась она быстро и подняв на меня свои серые глаза, вдруг ляпнула: — И вы похоже забыли. — Что? — Рано я похоже ремень убрала. — Вы забыли о наказании. Я о нём не забыла. Я прекрасно помнила, что Букина мне должна была ещё наказания. Вот только я предполагала, что напомню о нём Букиной в самый для неё неподходящий момент, чтоб сделать больнее. А тут она вдруг решила сама напомнить. Хотя да, она боится за свою жизнь, поэтому, похоже, так и поступила. Специально, чтоб её наказали. Ну ладно, накажу. — Нет, не забыла. И ты его никогда не забудешь. Я бы её на неделю посадила бы в карцер, да не выйдет. Тут только пара дней. — Букина, раз сама так хочешь, то пойдёшь в карцер. В подвале. — Когда? — Прямо сейчас. Карцер находился во втором корпусе в подвале. Он был настолько узким, что там можно было только стоять. Сидеть нельзя было. И конечно он был для худых. Вот если бы Букина весила за сотку, то точно бы не поместилась туда. Яна спокойно спустилась со мной в подвал. Она даже сама вошла в камеру. Правда, лицо её поменялось, когда она поняла, что в этом карцере она точно не присядет. — Выпущу через пару дней, — закрываю дверь и запираю на замок. — Если не забуду. Обычно после этого карцера у всех начинается клаустрофобия. Они начинают кричать и умолять их выпустить. Говорят, что задыхаются. Не важно. Если она так хочет там посидеть, то пусть сидит. Каникулы всё равно пролетят быстро.