Укрощение строптивой

Крепко обнимаю тощее тело Букиной. Она сидит у меня на коленях, и я её укачиваю. Яна всё ещё плачет и дрожит. Я же целую её лицо, а после укладываю спать. В один из моментов наказания Букина так кричала, что я сама чуть не закричала вместе с ней. Покурив, я пошла будить весь первый этаж. Все сонные воспитанницы, стояли в коридоре и непонимающе смотрели на меня. — У Букиной был найден пейджер, — говорю. — Сейчас буду смотреть, что вы прячете. Они напряглись, а я пошла проверять. — Светлова, — протянула я её фамилию и она тут же нерешительно входит в комнату. — А я не знала, что ты прячешь от меня блок сигарет. Есть что-то ещё? — Нет, — и горит вся. — Ну ладно, — и я полностью проверила её комнату, найдя ещё флягу со спиртом. — Светлова, за такое, я тебя высеку. У пятерых я нашла сигареты. Двое прятали чипсы и сухарики с газировкой. У одной была заточка, за это я её высеку, и она будет несколько дней стоять голая на позорном столбе. У троих вообще ничего не нашла. У двоих обнаружились мягкие игрушки, и у одной кассетный плеер. — Всё, что было мною найдено, подлежит уничтожению. — Нет! — Протянули все. — Скажите «спасибо» Букиной. Я сожгла всё найденное на заднем дворе школы. Воспитанницы плакали. Некоторые даже пытались вытащить из огня своё имущество. Только обожглись. Дальше, вся ночь прошла в наказаниях. То, что Букину возненавидели - это было точно. Букина спала, когда я пришла. Она даже во сне плакала. Её продолжало всю трясти. Я же просто гладила её и целовала. Вскоре я тоже заснула, но больше дремала. Дальше разбудила Букину и велела ей идти на завтрак. Яна была молчаливой и смотрела в пол, боясь поднять на меня глаза. Ходила она тяжело, сильно хромала после наказания. Слёзы у неё снова выступили из глаз, и, шмыгая носом, она похромала. За завтраком было очень мало людей. И те, кто был, напряженно и с ненавистью смотрели на Букину. Пока сижу тут, уже знаю, что стоит мне уйти, и Яну просто изобьют. Её и так изобьют, и она это похоже знает. Встаю и подхожу к ней, Букина просто ковыряется в тарелке. Она не ест, а слёзы всё ещё текут из глаз. Вздыхаю и, наклонившись, целую её в щеку. Она вздрагивает и вся сжимается, глядя в тарелку. Я же ухожу к себе в кабинет, а спустя полдня мне докладывают, что Букиной рассекли бровь. Яну, за руку привела Татьяна Геннадьевна, и я стала обрабатывать ей рану. Яна сидит на кушетке и смотрит в сторону, на меня вообще никак не обращает внимание, и меня это начинает раздражать. — Яна, — обработав ей бровь, поднимаю пальцами лицо за подбородок и заглядываю в глаза. –Ты всё ещё со мной? — Жень, — Таня стояла у двери, скрестив руки на груди и облокотившись спиной о дверь. — Что конкретно ты с ней сделала? Я её разговорить не смогла. Букина только молчит и плачет. — То, что я с ней сделала, останется только между мной и Букиной, — обнимаю девчонку. — Да, Яна? Она стала вырываться из моих объятий и, чуть не упав с кушетки, плача попыталась меня отпихнуть от себя. Я же только крепче прижала её к себе, чувствуя, как Букина рыдает мне в плечо. — Ну тише ты, — шепнула я. — Тише. — Женя, — Таня подошла к нам. — Оставь меня с Яной. — Хочешь её успокоить? Ну ладно. Успокаивай. Как бы Букина с собой не покончила. Я хотела её сломать, и я её сломала. Но в таком состоянии она мне не нравится. За пять минут до отбоя я проведала Яну. Она лежала в кровати и плакала в подушку. Я же молча подошла и, сев рядом, гладила её по спине. Чувствую, как она напряглась. — Спокойней, — наклоняюсь и целую её в спину. — Хорошая девочка. Я гладила её по голове, пока Букина не заснула. Потом ушла к себе. Но, заснув, тут же была разбужена Таней. Она прям колотила по моей двери. — Что? — Женя! — Вид у Тани был дёрганый. — Там, кажется, Букину убивают. — Где? — За первым корпусом. Я видела, как несколько воспитанниц несли что-то завёрнутое в одеяло. — Пошли, — хватаю пальто и иду на улицу. За первым корпусом я была спустя полминуты. — А ну! Трое воспитанниц тут же перестали избивать Букину. — Кто разрешил?! Совсем ахренели?! Яна лежит в снегу и плачет. — Татьяна Геннадьевна, проследите, чтоб эти трое пока не заходили в корпус. Пусть стоят на улице. Подхожу к Букиной и, присев, беру ту на руки. — К маме хочу, — простонала Яна. — Отдайте меня маме. Быстро несу её во второй корпус, к себе. — Мама. К маме хочу. Отдайте меня маме. Она вся холодная. Кладу её в ванную и, раздев, наливаю горячей воды. — К маме, — она кажется вообще не соображала. — Тише, — глажу её по голове. — Тише, Яна. Замечаю на её теле следы побоев. Избили её, однако, очень хорошо. — Не дрожи, — глажу её по спине. — Я рядом, и всё хорошо. Вымыв Букину, достаю её из ванны и, вытерев насухо, укладываю к себе в кровать. — Надеюсь, что тебя пристёгивать наручниками не надо, — она кивает, и я выхожу. — Я уже замёрзла, — жалуется Таня. — А вы тоже замёрзли? — И воспитанницы кивают. — Хорошо, внутрь, сейчас согрею. Мы прошли в душевую, где я велела им раздеться, а потом встать под душ. Я лично, включила всем кипяток. — А теперь приседайте и прыгайте, — велю. — Иначе в карцер все пойдёте. Смотрю на их искаженные от боли лица. Они выполняют мои приказы. — Нравится? Вот и мне не нравится, когда вы самовольничаете. Будете делать это упражнение, пока я не захочу его прекратить. В душевой было уже жарко, да и пар всё заполнил так, что видимость была плохой. — Ну что ж, — они уже еле стояли на ногах. — Свободны. Завтра вас постигнет ещё наказание. Возвращаюсь к себе в комнату, а Букина сидит на кровати и плачет. Вздыхаю, и, подойдя к ней, сажусь рядом и обнимаю. Она прижимается ко мне и продолжает плакать. — Яна, давай спать, — когда же её перестанет трясти? И мне пришлось её снова уложить и уже держать в течении всей ночи, чтоб она не вставала. Утром, проснувшись, я оделась и разбудила Букину. — Соберись и иди к себе в комнату. Приготовься к занятиям. То, что ты в депрессии, ещё не значит, что занятия для тебя отменены. И всё вроде бы было неплохо. Ровно до того момента, пока мне не сообщили, что Букина в туалете, пытается вскрыть себе вены.