Сезон сакуры

Секунда натянулась и лопнула со звуком оборванной струны. Я бросилась к двери, но она захлопнулась прямо перед носом. — Эврар! Стой! Что-то загрохотало: он подпёр дверь тяжёлым ящиком с той стороны. Под нашим давлением ящик съехал, приоткрыв небольшую щель. Я видела сквозь неё его удаляющуюся фигуру. — Отойдите, я пролезу! — небольшое свободное пространство, я сгруппировалась и нырнула в щель, напряглась и пролезла наружу. Бросила быстро обратно в зал: — Наверху есть обход через балкон. Идите, я догоню его! И бросилась следом. Если бежать достаточно быстро, ступеньки становятся похожи на горку. Перепрыгиваешь две, три, пять. Не останавливайся. Тёмная голова мелькнула в проходе между домами, я нырнула следом, завернула за угол, едва не шлёпнулась на скользких камнях. Только попробуй сбежать. Мерзкий трус! Не вписалась в поворот, налетела на стену. Ты никуда не уйдёшь, пока не взглянешь мне в глаза. Вверх по старым лестницам, ступенька обломилась, я уцепилась за перекладину и подтянулась. Он рванул между прилавков, перевернув лоток с морскими грибами. Слишком скользко. Вверх. Толкнуться и зацепиться за переход. Он понизу, я поверху. И тут я поняла, куда он бежит. В Хикки Яко есть всего один вход и много мелких выходов для крыс и птиц. Один из таких выводил прямо на обрыв. Внизу только море. Думает, вода его спрячет. Я прыгнула, зацепилась за козырёк. Ободрала ладонь в кровь. Подтянулась, выбралась наверх, проверить маршрут. Вниз на переход, он нырнул в очередной узкий пролёт, пытаясь запутать следы. Я рванула к краю и прямо с козырька прыгнула на уступ у свода пещеры, пролезла между скал и спрыгнула на землю. Эврар вылетел через проём в камнях секундой позже. Больше не сбежишь. За спиной у него — расщелина в скалах, ведущая в глубины Хикки Яко. За спиной у меня — обрыв. — Стой на месте! Или я… — Что? — шаг ко мне. — Что ты сделаешь, Кей? Откинула маску наверх. Лазурные воды Ватацуми плещутся о берег. По краю тянется лента кривой тропки сквозь ягодные кусты. Я вскинула руку, кровь стекала по ладони и капала на невинные головки цветов у меня под ногами. — Убьёшь меня? — ещё шаг. — Только ради чего? И вот, спустя пару кратких мгновений, конец лезвия упирается ему в грудь. «Бей сейчас. Или никогда». — Защитить благословенный народ Инадзумы? Нет, плевать тебе на них, как и мне. Ради самой себя? Ты не настолько эгоистичная, я знаю. Помочь комиссии Ясиро? — он беззвучно, хрипло рассмеялся. — Не смеши меня. Его загорелый лоб весь блестел от пота. У меня погоней сбило капюшон, он душил меня, и дышать было так тяжело, будто на груди у меня руины целой древней цивилизации. Он видел меня насквозь, как фигурку, нарисованную на тонкой бамбуковой ширме. Я просвечивала ему страхами, комплексами и стыдом сквозь свою тонкую кожу, натянутую на ничем не примечательный скелет. — Ты никогда не причинишь мне вред, Кейрин, потому что я — всё, что у тебя есть. И он звучал так невозмутимо, потому что был уверен в своих словах. Двинулся в сторону. Я не смела опустить оружие, всё ещё держа клинок на вытянутой руке, хотя прекрасно понимала — Эврар прав. Во мне нет силы, что заставила бы ударить его. Сейчас что бы я не клала на противоположную чашу весов, моя безысходная болезненная привычка слушать его всё равно перевешивала. Мне не сбежать. — А потому ты должна пойти со мной, — лезвие бликовало, пуская крошечных солнечных зайчиков на его руки, когда Эврар дотянулся и перехватил клинок ладонью, потянул, выворачивая так, что я невольно разжала пальцы. — Только я могу тебя спасти. — Отчего ты собрался меня спасать? — От самой себя. — Ты говоришь про О-Кику? Голос сломался на этом имени. Я старалась даже не моргать. Как стрелки на часах, мы двигались по кругу, пока его плащом не стала морская бирюза за плечами, а моим — охристые скалы. Мы поменялись местами. Он небрежно отбросил клинок в траву. Бедные примятые цветы. — Нет. Я говорю про тебя. То, что ты называешь О-Кику — лишь досадное недоразумение, но и его я тоже вырежу, когда все три фуэки-рюко сойдутся. «Ишь чего удумал, слизняк». Каждое его слово било меня током. Словно толстый шнур сшивал лопатки, и я не могла согнуться, хотя в животе всё так скрутило, что хотелось сложиться пополам, сесть на траву, закрыть голову, уши. — Три? — мне показалось, я даже не то чтобы в недоумении, скорее злюсь. — Но осколков девять. Злюсь, как болезненный нарыв. Злюсь, как нож не в той руке. Злюсь, как если бы я была недостаточно хороша, чтобы дышать. Злюсь, как дура. Эврар медленно перевёл глаза за мою спину. Я почувствовала чужое присутствие. — Он тебе не сказал, верно? — и довольный заочно полученным ответом, отозвался сам себе: — Ни слова не сказал. Лихорадочно бегая глазами, я обернулась, уставилась на сосредоточенное лицо комиссара. Ничего в нём не выдавало сумбура. Разве что волосы слегка растрепались. Мне хотелось, чтобы он что-нибудь сказал: высокомерное, неуместное, наглое — наплевать. Хоть что-нибудь. Чтобы я поняла, что этот покой в фиалковом краю не редкостная глупость, а невероятная хитрость. — Как ты думаешь, Кей, кто-то доверил бы случайным людям, да ещё и так далеко от Наруками подобную силу? — продолжал Эврар с лицом ребёнка, давящего оникабуто камнем, просто чтобы услышать сладкий хруст панциря. — Фуэки-рюко никогда не были печатью, их выковали люди силами кузнеца из рода Сэндзю. Его потомок Сэндзю Кунами был единственным, кто знал, как использовать силу горна Микагэ для подобных вещей. Сэндзю Кунами. Информация от фатуи. Райден гокаден, что был стёрт с лица Инадзумы почти полностью за какой-то скромный промежуток лет. — Что, значит, выковали? — глотая огромные буквы, что мне было не под силу произносить, спросила я. — Фуэки-рюко — это оружие? — Шесть из девяти готовых клинков наполнены энергией, но в сравнение с остальными тремя — они пустышки. Просто красивая сказка для народа, мол это «символ безграничного доверия, оказанного всем на равных условиях и свыше». Вот только никто никогда не был равен. Нет никакой божественной помощи Селестии, потому что богам на самом деле плевать. Нет никакой печати свыше, потому что только люди несут ответственность за свои судьбы. И нет никаких объединяющих деталей, потому что кто-то всегда лучше прочих. Веками легенда о фуэки-рюко считалась символом единства, справедливым благословением, но на деле — это лишь каприз властных людей. — Этого он тебе, конечно, тоже не сказал? Угадай, кто передаёт три главные фуэки-рюко из поколения в поколение? «Кланы во главе комиссий. Поэтому он так рвался решить эту загадку — чтобы себя прикрыть». Я обернулась, стоя между двумя вытягивающимися тенями. От меня словно ничего не оставалось кроме наплаканной лужицы на траве. Я посмотрела на комиссара, прямо, не отвернувшись и не моргая. Он вздохнул. Красивый и пугающий в закатных лучах оттого, как много покоилось на изнанке. Его рука будто двинулась, как если бы он хотел схватить что-то в воздухе, но передумал, поняв, что оно уже исчезло давным-давно. Желание было простым и ужасающим: исправить то, что уже сделано. Но в хитросплетении туго связанных мыслей не было места сантиментам. — Только для этого ты ему и нужна, — продолжал беспощадно Эврар так, что казалось, словно тебя бьют по щекам наотмашь. — Плевать ему на людей и защиту земель. Всех их волнует лишь собственная шкура — и его, и этого молокососа Кудзё. Хотел бы я поглядеть, как он трясся от страха, когда нашёл свой свадебный подарок прямиком с Цуруми. Я уже слабо слышала, что говорил Эврар. Подумала, если комиссар сейчас сделает хоть одно движение — я прыгну в море. Если не сделает — я умру тут от ожидания. Но он, как игрок, что дождался окончательного хода соперника, вдруг задал простой, выбивающий почву вопрос: — Вы говорили Хигучи то же самое? — Не смей произносить её имя! — никогда прежде при мне Эврар не звучал так разбито и так гневно. — Что ты вообще знаешь, щенок?! Он помрачнел. Я повернула голову и увидела, как залегают у него под глазами глубокие чёрные тени, а черты заостряются, как у мертвеца. Словно у него на глазах разрыли голыми руками чью-то могилу и осквернили любимые кости. «Хигучи… девчонка из записей бывшего комиссара», — напомнила О-Кику кабинет и толстую чёрную книгу. — Например, что самурай Такаси Кимура служил когда-то в комиссии Ясиро при моём отце. Мне потребовалось немного времени, но я вспомнил ваше настоящее имя, — спокойно, будто цитируя по памяти лёгкий роман, произнёс комиссар, а его забывчивость мгновенно испарилась, будто для этого нужно было лишь привязать имя Эврара к общему узору. — Вы сбежали, придумали себе новую личность, нашли занятие по душе. Полагаю, это из-за того, что случилось с Хигучи? Голова у Эврара затряслась, будто едва держалась на шарнирах. Он пытался взять себя в руки, но раньше, чем успел справиться с собой, вырвалось неловкое: — Я любил её. Любил всем сердцем. Оправдание. К тому же ради него пришлось вывернуть всё самое потаённое. И хуже всего, что ему претила одна мысль, что он оправдывается вот так перед комиссаром. Словно что-то было в его гладком лице омерзительного, что заставляло Эврара трястись от бессилия. Если бы он мог — дотянулся бы и сломал провокатору тонкую шею. Но Эврар не был самонадеянным глупцом. Он понимал, сейчас его единственное оружие — слова. — Но таким, как вы всегда мало одной лишь службы. Вы хотите всё — тело, душу, разум, — бросил взгляд на меня, как стеганул плетью. — Они используют тебя, а когда надоест — выкидывают. Они уже погубили одну невинную девушку, но я смотрю, это семейное, да? Комиссар вдруг сделался невероятно серьёзным: я видела его таким только один раз, когда речь зашла о его сестре в чайном доме. Как если бы у него на глазах Эврар взял грязными, окровавленными, сальными руками портрет бывшего комиссара и стал бы лапать его. — В тот день — как комиссар Ясиро — мой отец не мог поступить иначе, но он ценил Хигучи и заботился о ней. — Тогда почему он не защитил её перед комиссией Тэнрё?! — Да кто такая эта Хигучи, Бездна вас раздери?! Крик разнёсся над побережьем. Упал в ложбину между камнями, медленно скатился к подножью. Я сорвалась, напуганная перспективой застрять навечно между этими жерновами, что перемелют мой хребет в пыль. Разговор шёл на каком-то им понятном языке. Словно с высоты десяти лет им было видно что-то, до чего я не дотягивалась. В небе прокричала тревожная птица. — Расскажите ей, господин комиссар, — выплюнул Эврар. — Вы ведь уже наверняка давно знаете обо всём или хотя бы подозреваете. Я обернулась, умоляюще глядя на светлое, погрустневшее лицо. Но казалось, будто бы его мысли не здесь, затерянные и не нашедшие дорогу домой среди снежного дня. — Нет? Тогда я расскажу, мне нечего бояться. Хигучи сбежала из дома ребёнком. Её отец держал мастерскую и лавку кинцуги. Тот набор, что ты видела у Сабуро — да, я знаю и об этом — подарила мне она когда-то. Ничего не напоминает? Бред какой-то. Он где-то выяснил это. Расспросил. Поэтому и говорит, чтобы я поддалась. Я знаю, кто я такая. Я знаю. Я знала. — В детстве она слонялась по Ханамидзаке, пока её не взяли работать служанкой в благородный дом. Девчонка без рода и племени, которую не жалко и которую можно вырастить под себя, как собаку так, что она станет фанатично преданной. Две части рассказа, как половинки отравленного яблока — для нас обоих. Это ощущалось, будто твои собственные зубы рвут тебя на части, и рот растягивается, чтобы проглотить твоё же тело, пока от тебя ничего не останется. Лицо у Эврара покраснело. Вена на шее билась бешено. У меня в голове стучала кровь и тряслись плечи, как в ритме беззвучных рыданий. И только комиссар — человек с маской лисы в руках, человек без лица вообще — оставался невозмутимым. Может, лишь немного отрешённым. И я видела, как сильно это раздражает Эврара. Словно от каждого из тысячи лиц протянута тонкая леска, привязанная к твоим конечностям и ты режешь её острыми словами, а она всё равно не обрывается. — А потом, когда всё начало разваливаться, бывший комиссар нашёл козла отпущения и подписал приказ об аресте Хигучи за воровство, которого она даже не совершала! Он отступил назад, сжимая кулаки. Я подумала — это точка насилия. Невольно бросила взгляд на клинок на земле. А потом комиссар рассудочно подвёл итог: — Так это было воровство. Люди ведь любят говорить, просто позволь им это. Эврар — или Такаси, или как его там — весь побелел. «Не будь он так занят, ляпнул бы претенциозно, что это твой четвёртый урок». — Видите ли, ни в документах отца, ни в официальных отчётах Тэнрё не указано преступление, за которое осудили Хигучи, но вам, конечно, не известно об этом. Настолько осведомлёнными могли быть всего трое человек, я полагаю. Мой отец, та служанка и… сам преступник. Я верно излагаю, Такаси Кимура? Он молчал так долго, что я подумала, он оглох совсем. Мог начать угрожать, мог подлизываться, мог опять соврать, мог сделать что угодно. Но вместо этого Эврар избрал самый неверный путь — упрямства. — Я не отдам вам её снова. «Решить всё одной только грубой силой им обоим слишком мало. Мерзкие и жадные, они будут травить друг друга до смерти или до победы. Не бывает двух пауков в одной банке». Эврар дёрнулся, но не вперёд, не для скорой мести. Назад. Отпрянул и резко завалился в пустоту. Тело со свистом полетело вниз, и было слышно, как с брызгами ушло в воду. Я не видела, потому что во мне не осталось живого места. Что-то жестокое и тёмное дышало мне в затылок. Я сорвалась с места и бросилась прочь по тропинке вниз по склону. «Это уже не поединок хитрости и даже не танец. Забег на выживание. Надо бежать. Если останешься — всё обратится в пыль. Беги так быстро, как можешь». Через кусты, обдирая руки и лицо о цепкие ветки, перескакивая поросшие бирюзовым мхом валуны. Будто спасаясь в ужасе от огромного монстра, величиной с настоящее имя Эврара, величиной с ладонь, что пережимает горло. Величиной с прошлое — спутанное и липкое. — Кейрин! — голос где-то на краю сознания. — Постойте! «Не останавливайся, не дай схватить себя». — Оставьте меня в покое! — тут же увернулась от протянутой руки. — Не трогайте! Резко обернулась, застыла на расстоянии нескольких шагов в положении «дерись или беги». «Двуличный заносчивый придурок», — оскал О-Кику побагровел. Она держала моё сердце в своих зубах, и скажи он сейчас хоть одно лишнее слово, челюсти мононоке бы сомкнулись и разодрали всё на куски, ничего от меня не оставив. Кажется, он тоже это чувствовал, даже если не понимал до конца. Приподнятые руки развернулись ладонями ко мне, будто демонстрируя мнимую невинность. — Позвольте мне объяснить… — Вы знали, — тут же оборвала я. — Знали о клинках, о трёх фуэки-рюко, об их истинном значении, всё то, что он сказал — вы знали! — Да, — спокойно кивнул комиссар. — Но я ни разу вам не соврал. — Просто скрыли правду! — Поймите меня, Кейрин, защита клана и Трикомиссии — это и есть защита Инадзумы. Без этого всё развалится, — кроткий, краткий шаг в мою сторону, лиловая трава прогибалась под подошвой обуви. — Везде, где есть люди и власть, неизбежны интриги, но это моя прямая обязанность, как главы комиссии Ясиро и клана Камисато, следить, чтобы они не угрожали человеческим жизням. Я бы не допустил, чтобы что-то случилось с обычными людьми и с вами в том числе. «Складно поёт. И кто ещё тут канарейка? А прикрываться благими намерениями так банально». Ещё шаг. Я шарахнулась назад, выставляя перед собой руки, будто это каким-то образом могло бы меня защитить в случае чего. — Не подходите ко мне! Он тут же застыл. Я смотрела, не отрываясь и почти не дыша. Опыт подсказывал, что в таких ситуациях лучшее решение — сбежать. Чувствуешь, что земля исчезает из-под ног, значит, нужно исчезнуть, пока ловушка не захлопнулась. Но как уйти теперь, если я слепой призрак в туманном бренном мире, вынужденный блуждать наощупь? Мне не найти дороги назад, потому что там уже ничего нет. Да и не было никогда. Я знала, что Эврара зовут Эвраром; что я — из не самых законопослушных людей; что богатые заботятся лишь о себе; что красивые барышни не марают рук; что каждый за пределом моего круга мечтает лишь сожрать мою печень; что О-Кику — мой маленький недостаток. И всё до последней детали оказалось на проверку ложью или ошибкой. Нельзя прийти в себя, если себя нет. — О многом у меня есть лишь догадки. Сегодня часть из них подтвердилась, другие же ещё необходимо проверить, — наконец, отозвался максимально нейтрально комиссар, пытаясь отразить мою растерянность. — Я, как и вы, не знаю всей истории. И не могу рассказать вам всего даже если захочу. Словно, в конце концов, под тысячью масок всё-таки человек. Скованный условностями своего общества, проблемами с доверием и страхом, потому что у него нет права на ошибку. Едва об этом подумав, я вдруг смогла взглянуть на слова Эврара иначе. Они уже разрушили мой мир, но Эврару этого было мало, лишь сопутствующий ущерб, потому что на самом деле целился он совсем не в меня. Нужно было копать глубже, пока не вырвешь с корнями куст камелий. — Скажите мне, кто эта Хигучи? — сквозь зубы процедила я, и тут же предупредительно бросила: — Не вздумайте врать, я видела её имя в записях бывшего комиссара. Не отвертеться, потому что любую уловку я бы заметила. Только не сейчас, когда весь мир — сплошное белое полотно. Любой рисунок будет заметен. Он вздохнул, затем спросил чётко и серьёзно: — Вы точно хотите правду? — Говорите уже! Секундная заминка, словно безмолвное извинение за то, что я сама хотела слышать. — Я думаю, это — ваш мононоке. Словно рассечь лепесток сакуры на лету. Стремительно и резко: раз уж решил отодрать болезненную корку с раны, дёргай быстрее, не растягивай мучение. О-Кику затихла, затаившись, как зверь на охоте. — Что?.. — я уставилась на него, как на умалишённого, вот только как раз ума там было сверх меры. — То, что прозвучало тогда, в пещере и сегодня — с его настоящим именем это обрело смысл. А ещё то, как он на вас смотрит, как говорит; то, почему он держал вас при себе всё это время, — он говорил понятными словами, но мне всё равно слышался только какой-то абсурд. — Хигучи правда была служанкой в нашем доме, и по тому, что мне известно, отец ей очень дорожил. Но записей о её судьбе нигде нет: видимо, отец боялся, как бы всё не попало не в те руки, а значит, информация была достаточно серьёзная, чтобы навредить клану. Учитывая все детали, мне на ум приходит только одно. Мне на ум приходило только белое безмолвие и тёмные глаза Эврара в пустоте. Лес опадающих цветов с заброшенным святилищем. Я — стекло, бутылка, в которую прячут драгоценного светлячка, чтобы пронести его мерцание сквозь бури. «Что он тогда сказал? «Ты — не она. Она меня простила», верно?» — Помните, я говорил, что иногда из числа людей клана выбирали хранителя фуэки-рюко? Я предполагаю, что Хигучи как раз и была им. Это номинальная должность, но вместе с тем — это большая честь. Девчонка без рода и племени, которую можно вырастить под себя. Такая должность ничего не даёт, кроме внутренней твёрдости, ощущения, что тобой дорожат и уважают достаточно. В остальном — обычная служанка. — Тогда почему он сказал про комиссию Тэнрё? — я попыталась собрать хоть что-то, но мысли разбегались потревоженной стаей рыб, вопросы липли друг на друга, образуя ком смолы. — Бывший комиссар подписал приказ об её аресте, и теперь мне ясно, что дело было в краже. Если Хигучи правда была хранителем и принимая во внимание насколько всё это дело… деликатное, скорее всего, речь о краже фуэки-рюко. Но настоящий вор — Кимура. — Зачем ему так подставлять девушку, которую он любил? — Если он правда её любил, — аккуратно поправил комиссар. — У него — как вы тогда выразились? — парадоксальная неприязнь к комиссии и моей семье. За что? За то, что им положены иные условия? «Ты скажи», — совершенно спокойно произнесла О-Кику. И меня будто прошибло током. Вся моя злость на несправедливость, презрение, высокомерие, гнев — это всё внушил мне он. Я же никогда даже не сталкивалась лицом к лицу с людьми иного круга до комиссара и его семьи. Стало ясно, почему он казался мне таким странным. Я не оставила ему второго измерения, потому что Эврар всегда рисовал мне плоские картинки. И я верила. Выходит, это не комиссар был странным, а я. — Подождите… а посуда? Причём здесь кинцуги? — Это отец Хигучи держал лавку и мастерскую, — эта часть рассказа далась ему с едва заметной переменой, ведь речь теперь шла не про столь отдалённые вещи. — Я собирался вынудить вас рассказать об этом утром, но вы и сами всё выложили, при том слишком уверенно и чётко для лжеца, поэтому я понял, что вы тоже не знаете правды. — И вы всё равно промолчали?! — вспылила я. — Как по-вашему я должен был объяснить вам это в один момент? «Ты бы всё равно не приняла его слова на веру. А вот слова Эврара… или теперь стоит называть его Такаси?». — Я смею предположить, вам перешли некоторые её воспоминания, но судя по тому, что вы сказали сегодня — она настолько стала вашей частью, что вы принимаете их за свои. Должно быть, об этом и говорила леди Гудзи и… Там, за границей рассказа, было что-то ещё, но я оборвала всё, отвернувшись. Маленькие головки цветов качались под ногами, а волны переливались перламутром. Безразмерная синева: ни конца, ни края. Хрупкие пузыри в воздухе. Пустая тонкая оболочка. — Всё это время он видел во мне лишь её. И больше ничего не собралось. Я набрала солёного воздуха. В груди нещадно жгло. Потом выдохнула. Это не объясняло ровным счётом ничего и вместе с тем — объясняло всё и сразу. Позади раздавались тихие шаги, пока я считала удары сердца. — Мне жаль, Кейрин. — Нет, — я помотала головой. — Не нужна мне ваша жалость. Внизу кривая аралия отбрасывала длинную тень. Солнце прямо впереди сползало по небосводу, как подтаявший кусок масла по перевёрнутой сковороде. Я подошла ближе, села у подножья ствола на траву, отбросила маску, глядя как поодаль вниз по склону волны бьются о белый песок и взбивают пену. Достала из поясной сумки два свёртка, развернула, вытащила один из купленных на Рито онигири и принялась молча жевать. Безвкусно. Как и всё остальное. Как те же онигири, что я своровала в детстве — или это была не я вовсе? Казалось, я стою в стороне сгустком энергии и наблюдаю за чужим телом, чужими руками, держащими чужой онигири, чужими челюстями доедающими рис, чужими пальцами в крошках. Так безразлично, с беспристрастием наблюдателя за крабами. Закончив, я оттёрла руки. Чувствовала, что комиссар стоит за моим правым плечом, оперевшись на ствол и собирается, что-то сказать. Чтобы спастись от этого, я открыла рот и запела: — «Я чувствовала желание уничтожить тебя», — не знаю зачем, наверно, чтобы хоть в чём-то поставить точку. — «И мне было мучительно стыдно за это чувство». Петь, чтобы закончить оборванное когда-то. Петь, чтобы не сойти с ума окончательно. Чтобы обрести твёрдость, только голос почему-то предательски задрожал. Я заморгала быстро-быстро так, что море, и закат, и цветы, и медузы стали бликами. — «Хоть раз я изуродую твои святые мысли и обнажу твои уродливые внутренности». Повысить бы голос, но получается один задушенный в горле шёпот. Моргание не помогает, всё стало расплываться, словно разведённая краска. В таких красивых пейзажах так много уродливых слов. — «Взгляни, я собираюсь оттолкнуть тебя». Что если пролежать здесь вечность и ещё день. Пусть ростки пробьются сквозь мою плоть, пусть солнце высушит вытекающий сквозь корку льда на зрачке ручей. Тогда мои бледные глаза станут совсем водянистыми и рыбьими. И кто-то сорвёт цветы, проросшие сквозь мою полую грудь. Я попыталась вздохнуть, чтобы сдержаться. — «И хочу увидеть глубокую синеву неба, отражающуюся на твоём лице, когда ты узнаешь, что всё — и это предательство — было спланировано давным-давно…». Слова стали едва различимы к концу, пошли ко дну. И я разрыдалась. Тяжело, по-дурному, сдавленно, жмурясь в надежде, что если перестану видеть мир, он перестанет видеть меня. Убого и унизительно, всхлипывая, как потеряшка на ярмарке — кричишь не своим голосом, разрывая связки, но никто даже ухом не ведёт. Я плакала о себе, которой никогда не было. О том, кем мне не стать. О шансах, которых у меня не было. О том, что выше головы не прыгнешь. Не знаю сколько. По ощущениям до крайнего истощения, пока вода не съела мою кожу и кости и от меня не осталась горстка соли, переливающаяся в траве. Когда первая волна сошла, я подтянула колени и, уткнувшись в них лбом, продолжила оплакивать нерождённые встречи и чувства в безмолвии. — В последние месяцы жизни моего отца матушка почти не спала, не ела и всё время проводила у его постели, — голос словно из другой жизни. Я успела даже позабыть, думала, он давно исчез, как и всё остальное. Но оказалось, всё это время комиссар просто стоял у дерева, отступив перед неизбежным горем. Я только сильнее спрятала лицо, чтобы он не мог видеть его ни под каким углом. Как же это всё жалко. — Но однажды утром я нашёл её в дальней комнате: матушка сидела у распахнутого в сад окна, — через пелену слёз всё казалось нереальным, и я почти убедила себя, что голос комиссара лишь фантомный шум среди волн. — Я было испугался, хотел позвать слуг, и тут она вдруг сказала: «Как пышно цветёт слива в этом году». Шмыгая носом, я вслушивалась в звук голоса. Размеренный, с проблесками тёплой нежности, с которой говорят лишь об ушедших любимых, и слышно было, как это странно и тяжко знать, что тебе придётся помнить кого-то гораздо дольше, чем ты знал их. — На улице был шторм, и снег заметало прямо ей на колени, в комнату, — послышался шорох, краем глаза, едва повернув голову, я увидела, как он опустился на траву у дерева. — Клан разваливался, бывшие соратники отворачивались, соперники уже заочно поделили всё, что нам принадлежало между собой, а моя мать смотрела на цветущую в шторм сливу. От закатного солнца радужки стали совсем пурпурными, расфокусированный взгляд смотрел куда-то на море, но не мог увидеть то, что виделось сердцем, а оно смотрело за горизонт. И внезапно лорд Камисато стал похож на мальчика, как похож всякий сын в разговоре о своей мудрой и чувствительной матери. — Это было ужасно, но я никогда не видел ничего прекраснее после. Я рассказывала об обделённых судьбой людях, о своих снах, о тех, с кем жила, но мне в этом не виделось ничего красивого. Всё это печальные следы несправедливости судьбы. — Пытаешься разглядеть цветы, как дурак, но всё, что получаешь — только простуда и боль в груди, — едва пробубнила я. — Вовсе нет, — с еле заметной улыбкой не согласился он. — Способность видеть красоту даже в шторм — это тонкое умение. Подняла голову только, чтобы убедиться, что он опять смеётся надо мной, но лицо не выдавало ни признака насмешки, разве что безобидное поучение. — Тогда почему я чувствую себя такой глупой? Он пользовался мной всё время, а я всегда ему верила! «Потому что ты бестолковая. Ты же слышала все эти тревожные звоночки, просто не хотела признать». — Я бы назвал это смелостью, а не глупостью. Не ваша вина, что он не заслуживал такой преданности. Я еле заметно дрогнула. Годами считая Эврара безусловностью, я ни разу не думала, что он должен был платить за мою привязанность. Мне казалось, это я должна заслужить его благосклонность. — Вам легко говорить. С вами такого не случается, — шмыгнула носом я, отворачиваясь к морю. На что лорд Камисато только мягко и тихо рассмеялся, как смеются над шрамами. — О, Кейрин, вы даже представить не можете, сколько раз мной пользовались за годы на посту комиссара. В наше время преданность и доверие стоят очень дорого, и цену платит не только тот, кто оказывает их, но и тот, кому они предназначены. — Очередной мой урок? — Нет, — вдруг отозвался он, хотя я была уверена, что так и есть. А потом добавил с меланхоличной улыбкой: — Это скорее мой урок. Мне оставалось только недоумевающе моргать отяжелевшими ресницами. Лицо, наверняка, всё покраснело. Я принялась стирать мокрые дорожки ладошками, пытаясь хоть немного привести себя в порядок, отвернулась, едва осознав, какое, наверное, печальное зрелище из себя представляю. — Иногда, в определённые моменты… — как-то пространно, как звенящий в глубине родник. — Я хотел бы уметь думать не только о штормах, но и о цветах. Рука протянулась и пальцы коснулись моего подбородка, заставляя повернуть голову. Я опустила глаза. Он что-то заметил, потом сорвал качающися у бедра жёлтый бутон, оборвал листья и, дотянувшись, аккуратно вставил стебель в мне пучок волос. Я невольно потянулась, нащупав лепестки. Камелия, должно быть, потерялась при беге. — Словно так и было, — наконец, ровно заключил, будто между прочим, потом усмехнулся: — Всё равно жёлтый вам идëт больше. Я тут же деланно надула щёки и вывернулась, краснея то ли от недовольства дурацкими птичьими шутками, то ли ещё от чего. — Да ну вас!.. — попыталась взять себя в руки. — Идёмте уже. Время уходит. Даже почти встала, но на полпути была перехвачена за запястье. — Погодите, — я замерла, а он чуть сдвинулся, опираясь спиной о ствол позади. — Давайте посидим ещё немного. Такая возможность выпадает очень редко, а солнце всё равно скоро сядет. Словно это последний юношеский закат, и этой ночью ты вырастешь — как растут все дети, во сне — и завтра начнётся иная жизнь. Печальное очарование вещей, скрытое в дрожании солнца над водой на горизонте, потому что солнце зайдёт и этот день исчезнет, а вместе с ним уйдёт что-то важное. Опустившись обратно на траву, я подобрала ноги. Посмотрела на блестящие ленты угрей на мелководье. На качающиеся от легкого ветра листья аралии. Потом повернулась и бросила вороватый взгляд на лорда. Он держал веки опущенными, подставив ровные черты последним лучам, и золотой свет осыпался на выбеленные волосы. Едва двинулась, неосознанно приподняла руку. Сдвинуть бы прядь, падающую на лоб. Секундное замешательство. Что я делаю? Застыла. Отвернулась. Сложила ладони на колени. Лисья морда куда-то исчезла. Лицо Хання валялось рядом. Я дотянулась, стряхнула с него пыль. Призрак женщины — несчастный и озлобленный, обиженный и печальный. Какой и должна была быть Хигучи, какой и стала О-Кику. Я приложила усилие и разломила маску пополам.