И жить торопится, и чувствовать спешит

Онегин нигде не мог найти Ленского: тот умудрился потеряться в доме. Евгений уже было начал волноваться, когда из-за двери одной из спален для гостей раздался тихий всхлип. Мужчина направился туда незамедлительно. На полу возле кровати сидел юноша, обхватив руками колени. В правой руке была опустошённая бутылка виски. Плечи периодически дёргались от всхлипов. Онегин подошёл к нему, присел рядом и с лёгким напором отобрал алкоголь. — Дружок, тебе уже хватит. Что произошло? Голос Онегина был тихим и вкрадчивым. Ленский поднял на него красные заплаканные глаза и взглядом показал в сторону бумажного конверта. Онегин положил руку на плечо парню. — Можно мне взять? — в ответ молчание. И опять эти всхлипы. Когда Евгений слышал их, сердце замирало и разрывалось от боли и собственной бесполезности. Не смог предотвратить. Не помог. Онегин молча развернул бумагу и, почувствовав приторно сладкий парфюм, мысленно был готов убить Ольгу. Именно от неё было это письмо. Дорогой мой Володя, Я хочу написать тебе в первый и последний раз. Я тебя не любила. Ты был жалок, как и твои попытки обратить на себя моё внимание стихами. И Онегин тоже, безусловно, тебя никогда не полюбит. Он будет говорить тебе ласковые слова, клясться в вечной любви, но, когда наиграется — бросит. Тобой легко манипулировать. Сейчас ты, наверное, весь в пылу и готов горячо возмутиться — попридержи коней! Кому как не мне видеть тебя насквозь и читать твои мысли? Я уверена, что ты влюблён в Евгения. По ночам думаешь о нём, пишешь стихи, которые, краснея, прячешь под подушку. На утро ты трепетно и нежно улыбаешься ему. Днём вы вместе заняты какой-нибудь нелепицей, в процессе чего ты счастлив находиться рядом с ним. Счастлив вдыхать его парфюм. Счастлив. Однако насколько тебе будет больно, когда увидишь ранним утром в его постели другую девушку? Ты побежишь куда-то, сломя голову, пытаясь оттереть щёки от слёз. Ты будешь готов застрелиться от повторно разбитого сердца. Ты можешь утверждать, что Онегин не такой. Можешь обвинить меня в клевете. Однако от правды никуда не денешься. Ты ещё вспомнишь о моих словах. Стыдом и страхом замираю, Но мне порукой ваша честь, И смело ей себя вверяю. О. Л. Онегин перечитал эти строки несколько раз. Ему стало страшно. Евгений боялся, что в чем-то Ольга права. «Мне нужно любыми способами опровергнуть эти слова обо мне. Я не готов потерять лучик солнца, который сейчас сидит весь в слезах», — подумал он. Онегин смял бумагу и кинул в дальний угол. Ленский отозвался тихим всхлипом. Мужчина взял юношу за подбородок и нежно повернул к себе. — Скажи мне, ты меня ненавидишь? — тихо произнёс он, глядя в карие глаза поэта. Слёзы. Слёзы и прерывистое дыхание. Виски беспощадно туманил рассудок. — Я люблю тебя, — наконец кое-как выдавил из себя Ленский и разразился плачем. Онегин смотрел на него, боясь сделать ещё хуже. Они сидели так несколько минут. Парень был благодарен, что не было лишних вопросов. Ему дали возможность выплакаться, вылить все эмоции. Не осуждали. Ленский уже перестал плакать, но судорожные вздохи остались. Из-за алкоголя его щёки горели румянцем, что не ушло от внимания мужчины. Он уткнулся носом в плечо Онегина, пропитав его рубашку насквозь горькими слезами. Женя опустил трясущиеся руки на спину юноши, крепко прижимая к себе. Он шептал ему что-то невнятное прямо на ухо, нежно поглаживая по голове и периодически касаясь губами виска. Перебирал пряди волос. Вытирал слёзы. — А ты? — спросил еле слышно парень охрипшим голосом, — ты что чувствуешь ко мне? В его глазах был страх. Страх получить ответ на вопрос. Онегин отстранился. В его холодных глазах было столько счастья и добра, что, казалось, изменился их оттенок. Цвет бурных волн Северного Ледовитого океана сменился на оттенок тёплой и тихой лагуны где-то возле экватора. И это не позволяло Ленскому отводить взгляд. Либо это разыгралась пьяная фантазия юноши? Онегин облизнул губы. — Я люблю тебя. Ленский был пьян. Алкоголь удваивал эмоции, однако притуплял память об этих эмоциях. «Даже если завтра я не вспомню об этом, я не буду жалеть. Я хочу жить здесь и сейчас», — подумал Ленский и потянулся к губам Онегина. Онегин в отличие от друга был трезв. Он держался из последних сил. Его душа кричала «поцелуй, придурок! Чего ты ждёшь?!». Однако рассудок был непреклонен. Он схватил парня за плечи и остановил. Глаза Ленского наполнились горечью и досадой. Он укусил губу до крови, нарочно глядя в глаза Онегина, чувствуя, как тому больно смотреть на это. — Дурашка, — спокойно произнёс Онегин, прикладывая к губе парня рукав. — Почему? — голос Ленского был опустошён. — Дурашка — потому что милый и маленький. — Нет. Почему ты не хочешь целовать меня? Я настолько жалкий? Онегин улыбнулся. — Твои заплаканные глазки не скроют количества алкоголя, выпитого тобой. — И что? — Ты на утро не вспомнишь ни о чем, что происходит сейчас. — И что? — Будет болеть голова. — Какого хуя ты, сука, не можешь прекратить пиздеть какую-то хуйню и ёбнуть свои губы на мои? «Поэт» — иронично подметил мужчина, хоть и пытался сдержать смех. Он провёл по щеке парня, привлекая его внимание к себе. — Не кипятись. Я не хочу использовать тебя. Зарекаюсь, что ни одного слова из письма Ольги не подтвердится. Поэтому я не буду целовать тебя, пока ты пьян. — А я хочу! — твердил алкоголь голосом Ленского. — Мы обязательно поцелуемся. Сейчас ты не в том состоянии. Я не хочу, чтобы наш первый поцелуй в губы ассоциировался у тебя с истерикой. Ленский обиженно встал с пола, и, замахнувшись для виду на Онегина ногой, залез на кровать. Женя не гнался за ним, дал побыть одному. Через пару минут мужчина поднялся с пола, подошёл к кровати. Вова лежал на простыне, свернувшись калачиком, и мирно сопел. «Замёрзнет, маленький, — пронеслось в голове Онегина. Евгений укрыл парня одеялом и направился к двери. В последний момент он остановился, взвешивая все «за» и «против». — Стыдно всё-таки перед ним. Психолог из меня хуёвый. Как и друг». Женя тихо подошёл к кровати и лёг около поэта, обнимая того со спины. Тело Ленского казалось ему хрупким и очень нежным. Во сне Володя был таким же прекрасным. Евгений сам не заметил, как тоже уснул, прижимая к себе своё маленькое счастье.