No Paths Are Bound / Никакие запреты неведомы

Они сходятся в схватке снова, неистовым вихрем из клыков и когтей, сражаясь за превосходство, раздирая друг друга на куски. И снова мир погружается во тьму. Нет ни узкой проселочной дороги. Ни холмов Уюна. Ни праздничных шествий. ГРОХОТ! Когда Хуа Чэн открывает глаз, то вокруг лишь слепящая белизна. Стены Печи. И где-то наверху бесконечный вихрь из призрачных бабочек. —… Твой разум силен, — признается его соперница. Ее волосы слегка растрепаны после битвы, глаза горят безумной жаждой крови, а неукротимый гнев дрожащими волнами расходится вокруг. — Я не ожидала. Алый призрак встает на ноги, стискивая в руке Эмин. — Бай Усянь был твоим мужем, — медленно выговаривает он. — И создание Князей Демонов – это часть какого-то его плана.  Чжао Бэйтун не отвечает, прижимая руку к боку и переводя дыхание, готовясь к новой атаке. — Вот почему ты не хочешь больше этим заниматься, — Хуа Чэн склоняет голову. — Но ты должна знать — Бай Усянь мертв! —…— Чжао Бэйтун вскидывает голову, заходясь хриплым смехом. — О Небеса, он совсем не изменился. — Ты…!   — Ты называл Лан Ина дураком, — холодно продолжает она. — НО САМ НИЧЕМ НЕ ЛУЧШЕ! Следующий удар настолько силен, что Хуа Чэн чувствует, как Эмин дрожит от напряжения, еле выдерживая напор ее клинков. — ТЫ И ПРАВДА ПОВЕРИЛ В ЭТО? — кричит она и металл звенит о металл снова и снова, и снова. — ТЫ ДУМАЛ, ЧТО ЕГО ТАК ПРОСТО УБИТЬ?! — ДЛЯ НЕБЕСНОГО ИМПЕРАТОРА?! ДА, ДУМАЮ ДЛЯ НЕГО ЭТО НЕ СОСТАВИТ ТРУДА! Чжао Бэйтун оступается и замирает, и призрачные бабочки застывают в воздухе – все выглядит так, словно гигантское изваяние из тысячи частичек вдруг остановилось, повинуясь чарам. Картина, которую можно было бы назвать прекрасной, не будь она такой смертоносной. —… Бай Усяня убил Небесный Император? — тихо повторяет она.  — Вот как все думают? —… Да, — бормочет Хуа Чэн, прижимая к себе Эмина. С рассеченной щеки капает кровь. — Так оно и было.  Чжао Бэйтун смотрит на него, широко распахнув глаза и приоткрыв рот. А затем смеется. Диким, визгливым смехом. — У НЕГО… У НЕГО ТОЛЬКО ОДИН ТРЮК НА ВСЕ ВРЕМЕНА, НЕ ТАК ЛИ? — кричит она, сжимая виски. — Что…? — СКОЛЬКО ОБЛИЧИЙ У ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА? СКОЛЬКО МАСОК?! — воет демоница. — И СКОЛЬКО ИЗ НИХ ТЕБЕ ДОВЕЛОСЬ УВИДЕТЬ?! Последние слова заставляют Хуа Чэна замереть, потому что… Чжао Бэйтун права. В своей смертной жизни, затем будучи Призрачным Огоньком, а потом и Умином, Хуа Чэн видел, как Бай Усянь сменил множество лиц. Был Его Высочеством, Фэн Синем, и даже Хун-эром. Занятно, что Белое Бедствие надевал маску, только когда хотел показаться сам. Но каждое лицо было прикрытием. И к чему тогда была нужна маска? Никто никогда не узнал бы, какое из лиц настоящее. Пускай лицо из воспоминаний Чжао Бэйтун казалось смутно знакомым, но Хуа Чэн никак не мог понять откуда. Однако именно оно и было настоящим лицом Бай Усяня.  —… Тогда ПРОСТО ОБЪЯСНИ, — кричит он в ответ. — РАССКАЖИ МНЕ! — В ЭТОМ НЕТ СМЫСЛА! Отчаяние, достигая предела, разлетается на куски, превращаясь в безумие. Чжао Бэйтун разбита и, сжимая голову, качается из стороны в сторону. Смеется  и плачет. — ТЕБЕ НИКОГДА ОТСЮДА НЕ ВЫБРАТЬСЯ! Я ТЕБЕ НЕ ПОЗВОЛЮ! Она не породит очередное бедствие, чтобы оно стало его очередным цепным псом, которое он спустит на мир. Не скует новое духовное оружие или артефакт, чтобы потешить его непомерное самолюбие. Хуа Чэн едва успевает отразить очередную атаку и от лезвия Эмина отлетает сноп искр. — ПОЗВОЛЬ МНЕ, — выдыхает Хуа Чэн, отчаянно хватая ртом воздух не от того, что ему нужно дышать, а чтобы проглотить рвущиеся наружу собственные духовные силы.  Меридианы трещат и, кажется, силы вот-вот выйдут из повиновения. — Ты не можешь покинуть это место, верно? Расскажи мне и отпусти, Я УБЬЮ ЕГО ДЛЯ ТЕБЯ ЕСЛИ ТЫ ТОЛЬКО… Пронзительный вскрик сотрясает стены Печи, этот звук громче всего, что когда-либо звучало в этих землях. В этом крике тысячи лет боли, ярости и скорби. — НЕУЖЕЛИ ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО Я НЕ ПЫТАЛАСЬ СДЕЛАТЬ ЭТОГО РАНЬШЕ? — воет Чжао Бэйтун и бабочки крутятся вокруг нее яростным вихрем. — КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, СКОЛЬКО РАЗ Я ПЫТАЛАСЬ? В самом начале, она рассказывала каждому созданию, что выпускала из Печи, правду о создателе. Всю горькую правду без утайки, отчаянно надеясь, что у них получится свергнуть его с небес снова. — КОГДА ТЫ ПОКИДАЕШЬ ЭТО МЕСТО — ВСЕ ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ ИСЧЕЗАЮТ! — ревет Чжао Бэйтун. Вот как все заканчивается. Она рассказывает им правду, и они уходят. Они помнят Чжао Бэйтун и ее тяжелую жизнь, печальную смерть и мужчину, что разрушил все, что ей было дорого. Но забывают, в кого он превратился. — КАК?! — ОН НЕ ПРОСТО УКРАЛ МОЕ ИМЯ! — стены Печи дрожат и стонут. Он украл свое имя. Свое прошлое и отнял у Чжао Бэйтун возможность раскрыть это. Только здесь, в пределах горы Тунлу, она может рассказать правду и помнить о ней, потому что здесь у него нет власти. Он может лишь заточить ее здесь и все. Но когда создания покидают бывшее королевство Уюн… Ее смех и слезы превращаются в крик. Отчаянный, ужасный крик. Настолько громкий, что у Хуа Чэна закладывает уши и ему кажется, что голова вот-вот взорвется. Крик пойманного, замученного зверя, неспособного умереть. Которому никогда не найти покоя. Никогда не спастись. Крик матери, которая, узнав, что должна родить дитя, которое может разрушить весь мир, выбирает убить его самой. Ужасный, невозможный выбор. Выбор, который она делает снова и снова. Когда крик стихает, она уже одна в пещере. Печь сама по себе — лишь часть. Есть еще пути и проходы, которых здесь немыслимое количество и разумеется, разумеется, Хуа Чэн где-то скрывается. Прячется. Размышляет. Строит планы. Ровно так, как она его и учила. Чжао Бэйтун опускается на колени, сжимая голову. Она знает, что будет дальше. Они будут сражаться и расходиться снова. Хуа Чэн будет стараться перехитрить ее, но лишь одно существо на самом деле способно на такое и это не он. Они увидели достаточно в воспоминаниях друг друга. Он знает всю правду. Теперь же, она его поглотит. Как и все остальное, в предгорьях Тунлу, время в Печи течет медленно.  Хуа Чэн проводит месяцы — крадучись в темноте, скрываясь все глубже и глубже в подземных проходах. Иногда Чжао Бэйтун спит. Днями, а порой и неделями напролет. И в это время он… думает. Его мастерство улучшилось за эти годы, нет смысла это отрицать. И пока хозяйка Печи спит, он упорно режет камень. Чжао Бэйтун несколько лет назад спрашивала какая из его скульптур точь-в-точь похожа на свой прообраз, и он сказал ей что пока ни одна не передает достаточно верно все черты. Весьма похоже, но все же не то. Но лицо, что смотрит на него сейчас… Хуа Чэн держит его в руках, едва освещённый светом от парочки призрачных бабочек, что порхают вокруг. Они никогда не нападают на него, пока их хозяйка спит. Словно уже привыкли к нему. А сейчас сходство совершенно. Черты такие же, какими их помнит Хуа Чэн. Его палец скользит по щеке – холодному, белому мрамору, вспоминая тот единственный раз, когда ему было позволено коснуться своего божества по-настоящему. Тогда, бережно сжимая подбородок Се Ляня, он чувствовал каждый его вздох на своих губах, но… Ему остается лишь бесконечно проживать в памяти эти моменты снова и снова. Иногда через воспоминания своей наставницы, в те редкие мгновения когда ему удается немного поспать. Призракам обычно не нужен сон, но Хуа Чэн бесконечно устал. Он переносит эти воспоминания самыми яркими красками на стены Печи.    Вырезает в камне. Даже то, чего никогда не было. То, о чем он мог лишь мечтать. И сейчас Хуа Чэн держит в объятьях одно такое изваяние. То самое, доведенное до совершенства и на краткий миг, он желает стать божеством. Самым могущественным из всех, настолько… Его губы останавливаются совсем близко к губам статуи. … могущественным, чтобы вдохнуть жизнь в камень. — Хун-эр? Хуа Чэн замирает, все так же держа каменное лицо в ладонях и распахивает глаз, потому что… Знает этот голос. — Хун-эр, ты здесь? Он… — Пожалуйста! И когда Хуа Чэн поворачивает голову, то видит его. Не мимолетным воспоминанием. Не зыбким сновидением. Он здесь, совсем недалеко, неуверенно пробирается в темноте. — Если ты здесь, — принц спотыкается на неровном полу. — П-пожалуйста, ответь мне! Его Высочество. Это… — Ваше Высочество… Слова срываются с его губ против воли и… Он видит, как Се Лянь тут же поворачивает голову к нему, с дрожащими губами вглядываясь в темноту. — Хун-эр?! Сколько раз принц звал его по имени и Хуа Чэн не мог отозваться. Но сейчас… — Ваше Высочество, — шепчет он снова, глядя как Се Лянь пошатываясь, идет к нему, следуя за звуками голоса. Сейчас он может ответить. — Хун-эр! — кричит принц, снова спотыкаясь и начиная падать, но… Хуа Чэн подхватывает его. … и сейчас все по-настоящему. Принц в его объятьях живой, из плоти и крови. Призрак чувствует биение его сердца. Ощущает короткие, лихорадочные вздохи. Хуа Чэн не понимал, насколько легким и изящным был принц. Он никогда не казался ему невысоким, нет, но… Тогда и сам Хун-эр был мал. Постепенно, алый призрак осознает, что принц все же не настолько невысок, просто он сам… Вырос и стал больше. Крепче. Он никогда не задумывался об этом, ведь каждый раз, когда он был рядом с принцем, это всегда было… Лишь в его воображении. Памяти. Но сейчас… Руки принца, дрожа, сминают одежду на его груди. —… Это ты? Все происходит наяву. —… Да, — шепчет Хуа Чэн, крепко обнимая принца. — Это я. Полузадушенный вздох облегчения срывается с губ Се Ляня и его руки слепо блуждают по груди и плечам Хуа Чэна.  — Я-я везде тебя искал, я звал тебя, а ты не отвечал! Вот так, когда руки принца прикасаются к нему, Хуа Чэну кажется, что весь мир принадлежит ему. И больше не хочется ничего другого. — Прости меня, я… — голос призрака дрожит и срывается, он опускает голову, обнимая принца еще крепче. — Я правда пытался, но… А затем ладони Се Ляня ложатся на его щеки, и он ласково ведет пальцами по векам, по горбинке носа, по губам и линии челюсти. Подняв голову, Хуа Чэн смотрит ему в глаза, но не может поймать взгляд – ослепленный проклятыми кангами принц смотрит в пустоту и узор позорной печати светится в глубине зрачков. Но Се Лянь улыбается, держа лицо призрака в ладонях. —… Красивый, — шепчет он. Хуа Чэн судорожно ловит воздух, прижимает к себе принца и приподнимает его, отрывая от пола. Опускает лицо, так что они теперь соприкасаются лбами. — Прости, — снова начинает он. — Мне так жаль, я так виноват… — Нет, — перебивает Се Лянь, убирая ладони с его лица. — Тебе не за что просить прощения. Принц обнимает его за шею, прижимаясь еще ближе и когда призрак начинает опускаться, то следует за ним, не выпуская из объятий. Хуа Чэн хватает ртом воздух, отчаянно пытаясь успокоиться и взять себя в руки, но… — Я так по тебе скучал, — шепчет принц. — Так сильно скучал. Призрак, дрожа, опирается спиной о стену прохода, все так же отчаянно прижимая к себе принца, словно боится, что тот может исчезнуть. Но он все еще здесь. Он здесь. В его объятьях, сидит на его коленях, прижавшись к нему лбом и нежно потираясь носом о щеку. —… Но оказывается ты всегда был рядом, — продолжает Се Лянь и Хуа Чэн… Их губы не соприкасаются, но он чувствует улыбку принца. Дрожащую и полную слез. — … И никогда не покидал меня. Хуа Чэн теперь сам на грани слез и лишь крепче сжимает пальцы. — Я знал, что ты никогда меня не покинешь. — Никогда, — шепчет призрак, и в памяти вспыхивает то, о чем думал снова и снова, когда наблюдал за тем Мэй Няньцинем в воспоминаниях королевы Уюна, и как отчаянно повторял про себя… «Скажи ей». «Упрямый ты дурак, почему ты не скажешь ей?» Одна рука призрака касается волос Се Ляня. Осторожно и почти пугливо, зная, что ему не дозволено. Что у него нет никакого права прикасаться к принцу так, но… Пряди волос скользят шелком между пальцами — это ощущение посылает по телу волны мурашек. И бог не отталкивает его. Пальцы призрака обхватывают затылок Се Ляня, а другая рука опускается на талию. — В-ваше Высочество, — тяжело сглатывает Хуа Чэн. Он не может свалить свою нерешительность на разволновавшееся сердце или сбившееся дыхание, но язык не слушается его все равно. — Гэгэ, я… — Я знаю, — тихо отвечает принц, гладя Хуа Чэна по загривку, все так же касаясь носом его носа. — Я знаю, что ты любишь меня, Хун-эр. Невнятный, ошеломленный, но полный такой тоски и томления, вздох вырывается из груди призрака. И затем Се Лянь подается вперед. Ощутив губы принца на своих губах, Хуа Чэн поначалу замирает. Как замирает любой человек, перед глазами которого только что случилось чудо, потому что… Как? Как во имя всего, что дорого ему, это может происходить наяву? Но этот рот такой теплый и мягкий — и целует его так сладко и нежно. — Мой Хун-эр, — шепчет этот голос, и пальцы путаются в волосах Хуа Чэна, пока принц целует его подбородок и уголок рта, кончик носа и снова возвращается к губам, подкрепляя каждое слово сладостным прикосновением. — Мой красивый, храбрый Хун-эр. Каждое слово пронизано отчаянным теплом. Томительной сладостью, что наполняет его голову, как аромат благовоний, в животе начинают трепетать бабочки и все его существо переполняется чем-то светлым, не оставляя места ни для чего другого. Нет ни единой связной мысли, лишь… Я люблю тебя. Я скучаю по тебе. Мне так жаль. Бог мой, я так сильно тебя люблю… Но эта блаженная пустота в голове заставляет его насторожиться. Заставляет медлить. Потому что все это слишком уж хорошо. Каждый раз, когда он получал желаемое, то знал, что это лишь уловка. Что вот-вот земля уйдет из-под ног, а желанное отберут. Он знает, что Се Лянь никогда бы не стал целовать его вот так. Без особой причины, ведь… Хуа Чэну стоит невероятных усилий разорвать поцелуй, чтобы нежно, но непреклонно отстраниться от своего бога и когда он открывает глаз… Се Лянь смотрит на него. И видит его ясно. Хуа Чэн не видел этих глаз уже очень давно. Без повязок и без проклятого узора печати, закрывающего радужку. Последний раз это было, когда он был еще совсем ребенком, который падал небес. Ребенком, которого запихнули в мешок и протащили по улицам, превратив в окровавленное и переломанное нечто. Глаза принца прекрасны и Хуа Чэн одержим ими. У большинства людей они мутные и невыразительные. Есть такие, кому, как и Хун-эру, не повезло родиться с разным цветом глаз — зрелищем, пугающим окружающих. Но в глазах наследного принца Сяньлэ весь мир. Все его цвета. Они меняются в зависимости от падающего света или испытываемых Се Лянем чувств. Сейчас, под серебристым сиянем бабочек, медленно порхающих вокруг, они кажутся почти фиолетовыми — напоминая глаза своих предков— и свирепый алый призрак, владелец проклятого клинка Эмин… Зачарован ими. Полностью очарован. Словно ядовитая змея, которую подчинили своей воле звуки флейты заклинателя. Се Лянь медленно и широко улыбается, крепче обнимая Хуа Чэна за шею. — Я был прав, — бормочет он, не сводя взгляда с призрака. — Мм? — Ты и правда красивый, Хун-эр, — продолжает принц, обхватывая ладонью щеку Хуа Чэна и тот льнет к прикосновению, прикрывая глаз трепещущими ресницами и закусив распухшие от поцелуя губы. — Почему ты мне не верил? — Я… — пытается ответить Хуа Чэн, но голос дрожит. — Я… Он смотрит поверх плеча принца и… застывает. Словно изваяние. Се Лянь хмурится, гладя его по щеке. — Что-то не так? — и следуя взгляду Хуа Чэна, оглядывается. — Оу… Голос звучит сухо, почти рассерженно, от того, что их прервали. В проходе неподалеку от них стоит… еще один Се Лянь. Но совсем другой. Моложе. Счастливее. Одетый в дорогие шелка, с волосами, собранными в сложную прическу. В объятьях… Фэн Синя, которого жарко целует, ладонь стража покоится на его бедре, вжимая принца в стену, а изящные пальцы Се Ляня, унизанные золотыми кольцами, сминают ткань на спине стража, притягивая того еще ближе.  Принц сорвано дышит и стонет между поцелуями чье-то имя — но не Хуа Чэна. Когда они отстраняются друг от друга, а будущий бог войны зарываются в шею принца поцелуями и укусами —тот Се Лянь смотрит на Хуа Чэна, раскрасневшись от желания и тяжело дыша. Хуа Чэн чувствует ровно то, что чувствовал в тот самый день. Наблюдая за тем, как Бай Усянь сделал почти то же самое, приняв такой же облик. Обманом заставив Се Ляня целовать человека, к которому принц действительно испытывал желание. Испытывал всегда и этим человеком никогда не были ни Хуа Чэн, ни Эмин и не Хун-эр.  Эта мысль и это зрелище ранят и опаляют. Жгут ядовитым, неугасимым огнем безжалостной ревности. Хуа Чэн отчаянно желает обладать тем, что никогда не будет ему принадлежать.  Но Хун-эр был жадным мальчиком, а Умин — жадным юношей. Сейчас же, Хуа Чэн – жадный мужчина. Чудовищно жадный мужчина, готовый оторвать руки тому, кто смеет обнимать и целовать его возлюбленного, и который так бы и сделал, не сиди у него на коленях сам принц. —… Это ты — шепчет его Се Лянь, поворачивая Хуа Чэна к себе. — Но это не я. Хуа Чэн смотрит на принца на своих коленях и сглатывает тяжелый ком бушующих чувств, пытаясь понять, что именно ему хотят сказать… — Это не он. Наконец, призрак смотрит на Се Ляня.  — Человек, которого я хочу, — повторяет принц, качая головой. — Это не он. Каким-то невероятным образом мертвое сердце Хуа Чэна начинает стучать, заходясь в болезненном ритме. «Это не могу быть я», — думает призрак, отчаянно выдирая с корнем все слабые надежды и пытаясь удержать руки на месте, чтобы не прикоснуться к тому, на что у него нет права. «Это не могу быть я…» — Знаешь, я бы хотел любить тебя и вот так тоже. Хуа Чэн моргает, вглядываясь в принца и тот теперь… Уже одет не в простые монашеские одежды, как раньше. Он облачен в тяжелый расшитый шелк и драгоценности – ровно так же, как и в тот день, когда Хун-эр впервые увидел его. Белое, золотое и алое, волосы украшены драгоценными шпильками, а в ушах коралловые сережки. С венком из белых цветов на голове. Ах. Ах, он… Се Лянь казался Хуа Чэну красивым всегда, вне зависимости от того, во что он был одет или как выглядел, или в каком положении находился, но… От него не ускользнул смысл сказанных принцем слов. — Ты думаешь, что я хотел его, потому что он знал меня таким? Се Лянь качает головой и все, в его облике — от звона украшений и аромата цветов в его волосах, заставляет сердце Хуа Чэна болезненно сжаться от любви, не знающей границ и преград. Она всеобъемлюща. — Неважно, где я или кем был, когда мы встретились, — шепчет Се Лянь, гладя лицо Хуа Чэна. — Я всегда буду только твоим. Призрак снова замирает, распахнув глаз и приоткрыв рот. «Твоим».  «Я всегда буду только твоим». — Хун..? Моим. Моим. Моим. Хуа Чэн не понимает, что рычит это вслух, пока это слово не отзывается в его собственных ушах и слышит удивленный тихий вздох принца, и… Он больше не может думать. Не хочет.  Зарывшись одной рукой в складки дорогих одежд на спине Се Ляня, он притягивает его к себе, а другой рукой стискивает подбородок принца, поворачивая голову так, как ему всегда хотелось и… Теперь он не станет просто сидеть и безмолвно принимать чувства Се Ляня, слишком разволновавшись, чтобы ответить, как это было несколько мгновений назад. Он не прикасается к Се Ляню, как к сокровищу, укрытому от всех за толстым стеклом, как к тому, на что не имеет права. Он целует своего возлюбленного так, как ему хочется. Как всегда хотелось. Со всей страстью, заставляя принца задрожать и хватать ртом воздух. Хуа Чэн целует и прикусывает нижнюю губу принца, посасывает ее, пока она не распухает, пока их языки не начинают скользить друг об друга в медленном, сладостном танце, отчего Се Лянь всхлипывает, а Хуа Чэн… Никогда еще в своей жизни не был так готов стать самым последним грешником.  Руки принца трепещут на его щеках и притягивают ближе и все, о чем может думать Хуа Чэн в этот момент, так это о руках другого мужчины, что касались Се Ляня. С губ принца срывается удивленный вздох, когда Хуа Чэн меняет положение, вжимая его в стену и заведя руки Се Ляня наверх, удерживая их железной хваткой. Он может остановить Хуа Чэна в одно мгновение, одним своим «нет». Или своим испугом. Или оттолкнуть его. Одно слово и Хуа Чэн отпустит принца. Выцарапает свой оставшийся глаз, сломает себе руки чем посмеет оскорбить свое божество прикосновением снова. Но принц, стонет, выгибаясь ему навстречу.  Хуа Чэна охватывает сладкий жар. Наполняет голову, выгоняет мысли, заставляя теряться в желании. В вожделении. В сладостной тоске по тому, чего желает человек, у которого ничего нет.  По тому, ради чего он готов пойти на кражу, убийство и обман. И в какой-то мере, человек иногда бывает готов добровольно обмануться. Забыться в вожделенной мечте, слишком прекрасной, чтобы от нее отказываться. Потому что тело Се Ляня, трепещущее под ним, дрожащее от желания, слишком прекрасная мечта, чтобы от нее отказываться. Она утоляет его самое жадное любопытство. И все это так хорошо, так безупречно… Неужели принц действительно таков на вкус? И в самом деле так стонет? И Хуа Чэн и вправду может почувствовать его сердцебиение через тонкую кожу запястий? Ощутить мурашки, которыми покрывается его кожа? Неужели по-настоящему так оно и есть? И поначалу, Хуа Чэн действительно думает, что это все это — игра его воспаленного воображения. Столько лет боли, потерь и одиночества наконец заставили его начать медленно сходить с ума, но… Это не то, чем кажется. У Хуа Чэна всегда было очень яркое воображение, но он никогда не думал об этом. Никогда и не мыслил о том, что Се Лянь может сказать ему подобные вещи. Даже в своих самых совершенно очевидно постыдных снах и ночных фантазиях, отчаянно пытаясь облегчить… Нет. Он никогда не думал об этом. И этот морок на самом деле не особенно жесток. В нем нет умысла причинить призраку боль или внушить страх. Наваждения, которые насылал на Се Ляня Бай Усянь, могли начинаться волнующе, но всегда заканчивались болью — душевной или физической. Но это видение — Се Лянь и Фэнь Синь вместе — что было лишь отражением страхов и неуверенности самого Хуа Чэна, только успокоило его. В нем не было злого умысла, оно должно было лишь утишить его боль. Отвлечь. И сквозь сладкий туман удовольствия и желания, Хуа Чэн вспоминает кое-что. Что...  Есть определенный способ, как правильно зарезать животное. Избежать того, чтобы испуг испортил вкус мяса. Мясники часто отвлекают ягненка звоном колокольчика, чтобы тот отвернул голову в другу сторону. Дают кусочки фруктов, обмакнув их в мед — отводя внимание от приближающегося клинка. Это наваждение показывает Хуа Чэну то, о чем он сожалеет больше всего. То, что он всегда хотел испытать при жизни, но так и не смог. Дарует ему величайшее сокровище и позволяет забыться в нем. Это проявление милосердия. Проявление доброты. И одновременно с этим его медленно пожирают. Он резко отшатывается, тяжело ловя ртом воздух и когда открывает глаза… Се Лянь улыбается ему. Взгляд полон любви, на щеках румянец, а губы припухли. И когда они слегка приоткрываются, Хуа Чэн видит ряд острых, поблескивающих зубов. А затем он бросается вперед. Хуа Чэн едва успевает увернуться и двинуться назад, так, что врезается в противоположную стену прохода, а затем все содрогается, когда Се Лянь, которого он держал в объятьях, распадается облаком серебристых бабочек. — Ты бы мог просто насладиться этим, глупое дитя, — шипит она. Это было проявление доброты. Никто и никогда не был к нему так добр, и он готов это признать.  Такая смерть была бы гораздо менее болезненной, чем те, что ему довелось пережить — и на краткий миг он действительно наслаждался происходящим. — Никто меня не поглотит, — хрипло протестует он. — Можешь пытаться сколько угодно, я просто так не сдамся. — Получается, ты выбираешь страдать, — Чжао Бэйтун появляется перед ним в проходе и глаза ее полны отчаяния. — Нет, — отрезает алый призрак, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я выбираю жить. — ТЫ УЖЕ МЕРТВ! — рычит демоница и земля дрожит под ее ногами, когда она, стиснув когтистые руки в кулаки, бросается вслед за ним по проходу— МЫ ОБА МЕРТВЫ! Но смерть – это еще не конец. Это не поражение. Хуа Чэн сухо ухмыляется. — И что с того? А затем частички мозаики постепенно начинают собираться вместе. Он смотрит на бабочек, которые густо покрывают арку, отчего она кажется воротами в иной мир. —… Наставница Тунлу?  Демоница замирает. Мальчик, что стоит перед ней, уже стал мужчиной. Высоким, крепким и сильным. Заведя руки за спину, он стоит гордо и прямо, с высоко поднятой головой.   В его взгляде нет страха, лишь уверенность и любовь к хорошей битве.    И Чжао Бэйтун горда.   В глубине своей души она горда. Настолько горда им, что на мгновение забывает, как дышать и говорить.   Она ненавидит его и любит. Хочет увидеть, как он будет расти и вместе с тем, хочет вырвать с корнем то, что взращивала с такой любовью.   Ах, как же ей отчаянно хочется, чтобы все было иначе. Чтобы они не были жертвой таких сложных обстоятельств.   Но этот мир давно прогнил, он жаден и жесток. Он пожирает счастье, мечты и надежду.   Этот мир недостоин спасения и Чжао Бэйтун до него нет дела, даже если все сгинет без остатка. Но она не готова уничтожить его руками выкованного ей существа.   Больше это не повторится. Больше никогда такого не будет.   — Как ты создала призрачных бабочек?   Она тогда не ответила ему, лишь обвинила в глупости.   Но ничего.   Он знает, что ему нужно делать.   Алый Призрак разворачивается и бросается назад по проходу и впервые за долгое время они снова попадают в главный зал Печи.    Стены сверкают ослепительно-болезненной белизной, волны невыносимого жара окатывают тело.    — ПРОСТО ОСТАНОВИСЬ! — кричит Чжао Бэйтун, в ее голосе звучит отчаяние и агония. Здесь слишком много духовных сил и она, она не может…   Слишком большое давление. Хуа Чэн теперь знает.   В каждом механизме есть свои недостатки. Даже затворы, что должны сбрасывать давление, под слишком сильным воздействием рано или поздно сломаются.   Он видит, в какой агонии пребывает ее разум, пронесший все это через тысячелетия.   — ПРОСТО…!   Она останавливается, когда они сталкиваются.   И мир погружаются в темноту.   Они больше не внутри печи.   Больше нет криков, боли и призрачных бабочек, клубящихся над головой. Когда Чжао Бэйтун открывает глаза, то видит, что она дома.   — Мама!   И с замирающим сердцем, оборачивается, раскрывая объятья.   Мальчик, бегущий к ней, не старше шести-семи лет, длинные чернильно-черные волосы заплетены в простую косу. Янтарные глаза, совсем как у отца, поблескивают озорством.   — Мой Сань Лан, — улыбается Худэ, подхватывая сына. Ее третий ребенок, последнее дитя.   Ей понадобилось два года, чтобы, примирившись с мужем, зачать еще раз, хотя боль от потери Болина и своего первенца Чжан Вэя все еще не утихла.   Но все же, в ее душе была незаживающая рана.   Которую не могли залечить дорогие подарки. Даже любовь Мэй Няньциня, что ей был так дорог.   И хотя она обижалась на своего слишком самовлюбленного и властного мужа, но все же любила и его. Не могла не любить.   Однако он снова и снова ставил свои интересы превыше всего. Был готов пожертвовать всем, что было в их жизни ради достижения своих целей, а Мэй Няньцин…   Был тем, в чьих объятьях она могла на какое-то время забыться, но все же грызущая боль просыпалась снова, оставляя после себя леденящее осознание того…   Что ей больше не быть матерью. Ее детей забрали.   Однако после рождения Сань Лана, боль начинает утихать. Она не исчезает, и никогда не исчезнет. Но теперь в ее сердце появляется что-то еще. Нечто прекрасное. То, что не может причинить боли.    — Отец вернется домой на этой неделе? — спрашивает мальчик, прижимаясь к матери. Конечно, ему тяжело расти с мыслью что его отец большую часть времени проводит на небесах, лишь изредка навещая их в свободное время.   Мэй Няньцин снова взял на себя роль учителя и наставника, но все же… это не совсем то.   — Скоро вернется, — заверяет она сына, убирая волосы со лба и целуя в висок. — Скоро, сыночек мой, мы все будем снова вместе.   Не совсем обычной семьей. Не всегда счастливой. Но Сань Лан — величайшая радость в жизни Худэ Тунлу.   Мать учит его владеть мечом и показывает приемы их народа, и вооружившись деревянными клинками, они бегают вместе по всему дворцу.     Наставник обучает его искусствам, наукам и самосовершенствованию, однако королева Уюна настаивает на том, чтобы сын не особо витал в облаках.   — Если ты проведешь всю жизнь, гоняясь за богами, — говорит она каждую ночь, — то забудешь о том, что делает тебя человеком.   Он невероятно умен, шаловлив и ласков. Всегда рядом с матерью, игриво повторяя ее движения.   Спустя тысячелетия появится еще один юноша. Тот, что напомнит ей сына так сильно, что она невольно задумается о том, не переродилась ли его душа.   Но сейчас ее Сань Лан все еще ребенок и в безопасности. Ему ничего не грозит внутри стен ее дворца, под защитой ее клинков.   Каждый вечер они проводят в саду, и под светом призрачных бабочек, Худэ рассказывает ему о двух старших братьях. Но вместо печальной правды, она сочиняет другую историю.   И говорит Сань Лану что его старшие братья были драконами, повелителями неба и просто улетели далеко-далеко.   — Может я тоже стану драконом, — говорит Сань Лан, катаясь в траве.   Мэй Няньцин улыбается, сидя неподалеку со свитком на коленях. Это не его сын, но это не мешает ему любить мальчика как родного.    — Маленький отважный дракон, ты ведь не улетишь от мамы, правда?   — Нет! — кричит мальчик, поднимаясь на ноги, с травинками в волосах. — Я возьму ее с собой! Или останусь здесь и буду защищать ее! Буду защищать всех!   — Защищать всех? — Худэ улыбается и тянется к нему, чтобы вытащить травинки. — Это непростая задача.   — Я могу с этим справиться, —заявляет Сань Лан, блестя острыми зубками. — Потому что мой отец – бог, а моя мама – лучший мастер клинков! — продолжает он, подпрыгивая. — Спорим, я смогу дышать огнем!   Он запрокидывает голову и рычит, а затем снова падает в траву, счастливо смеясь и вертясь, пока не утыкается в ноги матери и не улыбается ей.   Ах, как же легко быть счастливой, когда Сань Лан улыбается.   — Я шучу!   Он садится ей на колени, а она продолжает вынимать травинки, а затем переплетает косу.   — Не хочу быть драконом, они умирают.   В конце концов, его отец убил их тысячи.   Руки Худэ в его волосах замирают.    —… Все живое рано или поздно умирает, сыночек, — шепчет она, голосом полным боли. — Даже боги.   Прижимаясь крепче, Сань Лань что-то бурчит, и глядит на нее большими, яркими глазами – такими яркими, что кажется, будто он проглотил солнце.   — Почему?   Для ребенка все кажется таким простым. Сломанные вещи всегда можно починить. Золотые дворцы можно построить заново. Но смерть – смерть неумолима и необратима.   Она доплетает косу и убирает непокорные волосы с его лба с нежностью, на которую способна только мать.   — В этом мире нет пиршества, которому бы не пришел конец, — шепчет Худэ, глядя на лицо сына, который всегда смотрел на мир так, словно в один день этот мир склонится перед ним. — Так устроена жизнь.   Серьезно задумавшись, Сань Лан дует губы.   —… Тогда я стану бабочкой, — скрестив руки, заявляет он.   — Бабочкой? — удивленно усмехается Мэй Няньцин, поднимая голову. — Они живут гораздо меньше, чем могущественные огнедышащие драконы.   — Да, но… они всегда возвращаются! — восклицает Сань Лан. — И я тоже всегда буду возвращаться!   Он смотрит на мать, широко улыбаясь.   — Всегда!   И мальчик говорит эти слова с такой страстью и искренностью, что почти невозможно им не поверить, как бы невероятно они не звучали.   Время бежит вперед, и он растет — и мир вокруг него тоже.   Когда ему исполняется восемь, начинаются землетрясения. Поначалу изредка и незаметной дрожью.   Но повторяясь все чаще и чаще и становясь сильнее.   Постепенно, императрица Уюна начинает с возрастающей тревогой смотреть на вулкан, у подножия которого расположился их город и королевство.   Все слышали об извержениях, но их можно пережить. Уюн богатое и могущественное королевство. Если осмотреть внимательно горы, то можно начать постепенно переселять людей в безопасное место, а затем, после того как бедствие минует, начать устранять его последствия.   Поначалу таков и был план.   До тех пор, пока во время одного из своего визитов, Цзюнь У не рассказал Худэ о том, что ему приснился сон.   Ужасный, кошмарный сон.    И к сожалению…   Сны Цзюнь У имели привычку сбываться.    На этот раз спор во дворце выходит особенно ожесточенным.   — ВЫ СОШЛИ С УМА?! — кричит один из советников, глядя на Цзюнь У, на того, кому он служил так преданно, словно не узнавая его сейчас.   — У вас есть предложение получше? — холодно спрашивает бог, выгибая бровь.   —… Любовь моя, — ласково начинает Худэ, стараясь успокоить супруга, стараясь чтобы ее голос не звучал осуждающе. — Даже если мы будем уверены, что это сработает…   — Это сработает, — перебивает ее Цзюнь У, голос его звучит твердо, но…  Он, кажется, и правда успокаивается, когда руки супруги ложатся на его плечи.   Мэй Няньцин молча смотрит на стол.   — Мы можем пойти другим путем, — говорит Худэ. — Разве ты не помнишь, как соседние королевства из срединных равнинах без предупреждения атаковали нас снова и снова? Мы можем отвоевать обратно земли, которые проиграли в войне. Можем вернуть нашего сына…   — Нет, — отрезает Цзюнь У. — Мы заключили соглашение с кланом Се. С нашей стороны будет недопустимым расторгнуть его. Кроме того, мальчик прожил там уже десять лет и вряд ли помнит, кто мы такие.   Императрица вздрагивает, словно от пощечины.   — Вы думаете, что гораздо более допустимо принести живых людей в жертву вулкану? — спрашивает другой наставник, самый молодой, занявший место Худэ, когда она стала императрицей Уюна. — Своеобразный выбор, конечно.   — Преступники, — говорит Цзюнь У, хмурясь еще сильнее. — Осужденные на смерть. Какая разница, как…!   — Нет, — перебивает его Мэй Няньцин. — Ты хочешь обречь их на самую жестокую смерть. Это гораздо хуже, чем просто повесить их.   Цзюнь У скрипит зубами, глядя на своего бывшего учителя.   — И ты? — в его голосе звучит гнев. — Даже ты против меня?   — Он не против тебя, — вступается Худэ. — Ты подумал о том, какая карма ждет нас всех за такую жертву? Что ждет нашу семью? У нас есть сын, о котором…   — ИМЕННО РАДИ Сань Лана я все это и делаю! — Цзюнь У с грохотом опускает кулаки на стол, отчего свитки и бумаги разлетаются в разные стороны. Лицо его искажено тревогой. — Ты думала о его будущем? Ты хочешь, чтобы он стал принцем пепла? Императором бездомных бродяг?   — Есть вещи и похуже, — бормочет Худэ.   — Это его дом! — качает головой Цзюнь У. — Наш дом…  И я не позволю ему сгореть в огне!   —… возможно, это уже не зависит от Вас, Ваше Величество, — мягко указывает Мэй Няньцин.   Бог войны замирает посреди своей гневной речи, сжав губы в тонкую линию.   —… Что?   Наставник садится на свое место, потирая лоб. Он ничуть не постарел с того дня, как Худэ встретила его, в то время как ей самой около тридцати и возраст уже начинает отражаться в чертах ее лица.   Тем не менее, сейчас его глаза кажутся не старыми – древними.   — Сколько раз я Вас предупреждал? — бормочет он. — Иметь столько привязанностей в царстве смертных ни к чему хорошему не приведет.   — Избавь меня пожалуйста от своих нравоучений, — бросает Цзюнь У. – Лучше объясни, что ты имеешь в виду.   Мэй Няньцин спокойно выдерживает его взгляд.   — Я всегда буду уважать вас как бога, — тихо отвечает Наставник. — И как нашего некогда принца, но, Цзюнь У, вы должны были оставить земные титулы, когда вознеслись.    Наследный принц сердито хмурится.   — Да как…   — У Уюна есть императрица, — твердо продолжает Мэй Няньцин. — И подобные решения должна принимать она.    Худэ Тунлу всегда уважала судьбу и законы кармы. В некотором роде она считала потерю Болина наказанием за свою измену мужу. За создание демонического клинка Чжу Синя и за то, сколько жизней он отнял.   Поначалу она спорила. Но давление со стороны мужа было неимоверным, однако…   Плохая карма передается по крови. И в таком случае Худэ могла потерять лишь одно: своего сына.   Она проводит часы, медитируя в императорском дворце, и пытаясь заглянуть в будущее.   Ее посещают видения, лишь подтверждавшие правоту супруга. Она видит свой дом, свою страну и народ, который превозносит ее погибающими в языках безжалостного пламени.    Видит Мэй Няньцина, что со слезами взывает к ней.   Даже самого Цзюнь У, пронзенного Чжу Синем, но не сводящего с небес взгляда.   Видения, которые вселяют в нее страх. Вселяют в нее ужас.    И в них не всегда есть ответы, которых она ищет – иногда является и то, что не имеет к ней отношения или должно случиться в далеком будущем.   Худэ видит мальчика, падающего с неба, словно сорвавшаяся звезда. Наполовину смеющуюся, наполовину плачущую маску. Зеленый фонарь, странствующий сквозь ночь. Корабли, тонущие в черных водах и юношу, танцующего на ветру с чаркой вина в руке.   Тысячи фонарей, поднимающихся в небо, заполняющих его и среди них человека с короной из цветов на голове.   Видит сад, который Мэй Няньцин посадил для нее, обращенный в пепел, а затем ставший лесом. А после… покрытый бесчисленными маленькими могильными холмиками.    И все снова становится пеплом, а затем, постепенно зарастает цветущими лотосами настолько, насколько хватало взгляда.   Стрелы пронзают солнце и сквозь распахнувшиеся двери преисподней она слышит звуки флейты.    Императрица Уюна не знает, что из этого правда, а что лишь сон. Что из этого лишь несбыточная вероятность. Что из этого тревожные порождения ума, слишком пристально вглядывающегося в немигающие очи судьбы.   Но одна мысль леденит ей кровь.   Ни в одном из видений, она не видит будущего Сань Лана.   И тогда страх завладевает ей и проникает в сердце, пуская удушающие корни.   Она не отдает приказ, но отчаянно ищет другие пути.   Когда начальник стражи говорит ей, что из тюрем начали пропадать осужденные на смерть, то Худэ принимается осторожно выяснять что происходит, а когда супруг снова спускается с небес, то не задает вопросов.   Лишь крепко обнимает Сань Лана, стараясь смотреть в будущее без страха.   Но видит лишь мрак.   Непроглядный мрак. Пламя и дым.   Когда без вести пропадают трое Советников и супруг говорит, что вероятно их ужаснули его предложения и они решили покинуть страну…   Худэ ищет другой путь.   Она знает, что его слова звучат неубедительно. Что ответ, если она решится искать его, окажется чудовищным.   —… Мэй Няньцин, — шепчет Худэ в одну из ночей, когда они остаются вдвоем в отдаленном коридоре, укрывшись за колонной. — Пообещай мне кое-что.   Наставник, уткнувшись лицом в ее шею и обнимая за талию, не поднимает головы, а лишь вдыхает ее аромат.   — Говорите, Ваше Величество, я все исполню.    —… — пальцы Худэ скользят по его волосам, и сквозь открытое окно она смотрит на звезды. — Если все пойдет прахом…   Это единственное, о чем она попросит своего возлюбленного и в чем он захочет ей отказать.   — Оставь меня, — шепчет она. — Спаси моего сына и оставь меня.   Худэ отчаянно скучает по Болину, но Срединные Равнины далеко отсюда, и она знает, что клан Се о нем хорошо заботится.   Все ее мысли поглощены лишь Сань Ланом. Страх за его будущее омрачает сны каждую ночь, превращая их в кошмары.   — Я думаю ты упускаешь из виду то, что твой сын покусает любого, кто посмеет вас разлучить, — сухо отвечает Наставник и Худэ смеется. — Я спасу вас обоих.     На губах императрицы расцветает слабая улыбка.   — Я знаю, что ты так и сделаешь, — говорит она. — Но если перед тобой станет выбор – спаси его.   Он медленно кивает, давая обещание.   И часть ее надеется, что когда извержения не случится, а опасность пройдет стороной… И даже если будущее ее сына покрыто мраком, она… Сделала правильный выбор, решив не задавать Цзюнь У никаких вопросов. Что если плохая карма последует за всеми его действиями, то проклятие не затронет ее, ведь она не имела к решениям супруга никакого отношения.   Но вот скоро тринадцатый день рождения Сань Лана — и тогда случается первое извержение.    Императорский двор выжил, но часть полей обратилась в пепел всего за одну ночь. И вместе с ними погибла надежда избежать голодной зимы.   Однако вулкан продолжает рокотать и когда Худэ снова заглядывает в будущее…   То видит лишь пламя и пепел.    В отчаянии она начинает составлять план вторжения, зная, что это единственный путь к спасению. Возможно эгоистичный — но люди со Срединных Равнин всегда были врагами Уюна. Что еще им остается делать? Она…   В один из вечеров, Худэ молча стоит в дверях спальни Сан Лана.   Часть ее хочет забыть обо всем, схватить сына и убежать. Туда, где их никто не знает. Туда, где он сможет расти мирно, спокойно и счастливо.   Со спины ее обнимает пара рук.   — Он так прекрасен, не правда ли? — шепчет Цзюнь У, опуская подбородок на ее плечо.   —… Да, — соглашается она, кладя ладони на его руки и откидываясь назад, ощущая спиной доспех, прикрывающий грудь. Тот самый, который выковала она перед тем, как он вознесся. — Он совершенен.   — Мы можем его спасти.   Худэ замирает.    —… Если ты еще кого-то собираешься принести в жертву вулкану, то это не сработало в первый раз…   — Нет, — заверяет Цзюнь У. — Жертвоприношение однозначно нас не спасло бы, оно послужило лишь отсрочкой.   Она медленно кивает.   — Помнишь ли ты, что я сказал, когда Мэй Няньцин советовал мне не жениться на тебе?   Она беспокойно ежится, вспоминая сколько всего произошло с тех пор, но снова кивает.   — Ты сказал, что у тебя есть все права на то, чтобы взять жену.   — Да, — продолжает Цзюнь У. — И я могу взять тебя с собой на небеса.   Императрица Уюна снова застывает, а затем пытается отстраниться, качая головой.   — У меня слишком много обязанностей здесь и Сань Лан…   — И его тоже, — снова заверяет супруг. — Я собираюсь взять с собой всех.   Так он в первый раз сообщает ей о строительстве моста. О своей дикой и невозможной идее.   Но он знает, кому это говорит. Дочери одного из величайших градостроителей своего времени. Искусной мастерице, способной создавать невероятные духовные орудия. Если кто и способен хотя бы признать жизнеспособность этой идеи, так это только Наставница Тунлу.   — Это возможно?   Она сомневается.    Жизнь на небесах подразумевает много всего. Там не будет голода, войны и опасностей, а еще…   Меньше личного пространства и определенно меньше свободы. Она бы не смогла жить и дальше, как жила эти пятнадцать лет, к тому же…   Кроме ее собственных интересов, есть еще Сань Лан.   Ребенок, который заслуживает счастливой жизни среди людей. Заслуживает расти среди себе подобных и делать выбор по своему усмотрению.   А не быть выдернутым на небеса, едва ли став подростком.   И все же, учитывая, что его будущее покрыто мраком, она…   Вынуждена задуматься о словах мужа.   Медленно и неохотно Худэ допускает что такое вообще возможно. Но для этого понадобится невероятно много духовных сил, гораздо больше, чем есть даже у ее супруга.   Она ломает голову, раздумывая об этом снова и снова, настаивает на том, что ему совершенно необходимо попросить Небеса о помощи. Такое невозможно совершить в одиночку.   Хуа Чэн видит, как супруг соглашается, кивая пока слушает ее, но все же, видя странный огонек в глазах бога войны…   Призрак не верит ему.    Даже наблюдая за тем, как тот отправляется в уединение, чтобы накопить духовные силы, заверяя жену в том, что заручился помощью других богов…   Искренность в его взгляде – напускная. Он не вызывает доверия.   В то же время, императрица, вместе с Наставником, пытается составить план спасения. Подготовиться, чтобы если с мостом ничего не получится, однако …   Их никто не слушает.    Каждый раз, когда она заговаривает об этом, ей говорят, что беспокоиться не о чем.    Что блистательный наследный принц Уюна спасет их всех. Что ее страхи произрастают из невежества и что она всего лишь тревожная женщина.    Но Худэ знает главную тайну Цзюнь У.   Что он человек. Что под всем блеском, золотом и славой – он всего лишь человек.    И люди ошибаются. Они оступаются, а затем падают.   Хуа Чэн смотрит, как императрица Уюна проводит последние дни с сыном, теперь уже очаровательно-дерзким подростком и отчаянно желает, чтобы у нее получилось сбежать.   Даже Худэ сама, просматривая эти воспоминания хочет того же. Но в конце концов, она ничем не отличается от других.   У нее были сомнения насчет собственного мужа, это правда. Но недостаточно сильные, чтобы противостоять ему. Недостаточно сильные, чтобы поверить в собственные силы и свои решения.   Однако, когда наступает последний день, и она видит, как вулкан рокочет, прежде чем начать извергаться – что-то внутри нее ломается.   —… Мама? — спрашивает Сань Лан, которого тянут куда-то за руку. — Что ты делаешь? Отец уже собирает людей на мосту, мы…   — Мы не идем туда, — бормочет императрица, качая головой и оглядывая оружейную.  — Где же это, где же это, где…?   —… О чем ты говоришь? — хмурится Сань Лан. — В этом же был весь замысел?   — Мы отправляется на Срединные Равнины, — перебивает она, лихорадочно роясь на каждой полке. — Там твой брат.    — Но как же все остальные?!   — Я не могу взять их всех, — тихо отвечает мать, качая головой.   — Но отец сказал...!   — ТВОЙ ОТЕЦ НЕ МОЖЕТ СПАСТИ ВСЕХ! — взрывается Худэ, ее руки дрожат, но… затем, судорожно вздохнув, продолжает. — Я… извини, просто…— Прижав пальцы к вискам, она говорит. — Следуй к дворцовым воротам, я догоню тебя там.   — Мама…   — Быстрее!   Он слушается ее – как и всегда, впрочем, — и Худэ снова ищет по всем уголкам, отчаянно пытаясь найти клинок, достаточно сильный, чтобы унести их двоих, пока…   — Чжу Синь, — шепчет она, выхватывая меч из ножен и темный метал сверкает в пламени свечей.   Они вынуждены использовать факелы и свечи в последнюю неделю – дым от вулкана закрывает свет солнца, погружая Уюн в затяжные сумерки.   Но теперь для нее зажегся слабый огонек надежды.    Она сможет все исправить. Она сможет его спасти. Она…   ГРОХОТ!   Взрыв раздается настолько неожиданно, и он такой силы, что ее сбивает с ног. Она падает, ударяясь затылком о дверной косяк и кровь брызгает на пол.   Нет…   Мир идет кругом и все качается, когда Худэ пытается встать, зажав в руке Чжу Синь.   Она должна…   … к воротам.   С сердцем, сжимающимся от страха, Худэ несется по коридорам дворца и звук ее шагов звонко отражается от мраморных стен и полов.   Она послала своего мальчика к дворцовым воротам.    Если она успеет добежать, то они смогут уйти. Начать все заново. Смогут найти Болина и…   Распахнув ворота, она зовет его:   — САНЬ ЛАН!   Императрица вертит головой, продолжая кричать и звать сына.   — САНЬ ЛАН!   — Мама!   Худэ оглядывается кругом и сердце замирает от ужаса, когда она…   Поднимает голову наверх и Чжу Синь дрожит в ее руке.   Мост.    Сияющий мост из золотых духовных сил, по которому люди Уюна поднимаются прямо на небо.   И вглядываясь в толпу людей, идущих по нему, она видит… Сань Лана.   Своего Сань Лана, который радостно ей машет.    — ОН СДЕЛАЛ ЭТО! — кричит принц. — ОН И ПРАВДА СДЕЛАЛ ЭТО!   И несмотря на извергающийся позади них вулкан, что погружает все вокруг в огонь и лаву, Худэ чувствует прилив надежды — и стыда.   За то, что не верила в своего супруга. За то, что не верила в своего бога. Дрожа, она делает неуверенный шаг вперед.   Готовая последовать за своим сыном на небеса, раз так надо. Лишь бы быть рядом с ним, остальное не имеет значения.   До тех пор, пока у нее есть сын, она готова ко всему. До тех пор, пока она…   Есть в мире вещи, которые мать не должна видеть никогда.   Но Худэ видит это, когда золотой свет, из которого сделан мост, начинает мерцать. Видит, когда основание моста начинает покрываться трещинами.    Даже видит взгляд своего сына, когда тот первый осознает, что вот-вот должно произойти.  А затем раздается крик… когда все начинает падать.   Ужасный вопль.    Звук, который вырывается из самой глубины сердца и нет в мире силы, способной его остановить. Крик, который сотрясает императрицу до глубины души, и она хочет, чтобы он прекратился, но…   Ах.   Это она.   Это кричит она сама.   —… САНЬ ЛАН! — верещит Худэ, бросая меч под ноги.    Клинок взмывает в воздух, неся на себе императрицу и она изо всех сил пытается ускориться. Не опоздать и успеть его поймать. Это единственное, что имеет значение. Если она успеет поймать его, остальное не…   Но она вынуждена смотреть. И Хуа Чэн тоже.   Смотреть, как сын тянется к ней, к своей матери, захлебываясь криком в последние мгновения своей жизни.    И Хуа Чэн видит в его глазах…   Что принц не думает о том, что умрет. Ни на мгновение он не задумываетсяя об этом. Он действительно верит, что Худэ успеет его поймать. Она всегда успевала поймать его, прежде чем он упадет.   Худэ вынуждена смотреть как Сань Лан проносится мимо ее протянутых пальцев, и не может дотянуться до него – их разделяет лишь несколько чи. Видеть, как он проносится мимо, сквозь дым, прямо во…   Тьму.   Голодный, бесконечный мрак.   —… НЕТ!   Ее вопль на мгновение перекрывает рев вулкана.   — ЧЖУ СИНЬ! — кричит она, и ветер треплет волосы, вырывая драгоценные шпильки и гребешки. — ЧЖУ СИНЬ, СПАСИ ЕГО! ОСТАВЬ МЕНЯ, СПАСИ ЕГО!   Но клинок никогда не покинет своего мастера. Не ринется в ревущий и пылающий мрак, чтобы принести себя в жертву.   Туда, где есть только ад и смерть.   Медленно, клинок летит обратно. Даже когда она пытается спрыгнуть вниз, в огонь, во мрак вслед за сыном — ее ноги оказываются словно приклеенными к лезвию клинка.   Он не отпускает ее.   — САНЬ ЛАН! — кричит она снова, протягивая руки.   Но пальцы ловят пустоту. Ловят лишь дым и хлопья пепла, прожигающие кожу до костей.    Чжу Синь улетает прочь, унося хозяйку подальше от смерти, прямо к границе Уюна, опускается на траву, и она смотрит издали, как лава стекает по склону, поглощая все вокруг.    Худэ не знает, как долго она кричит. Достаточно долго, чтобы почувствовать, как пересыхает горло. Достаточно долго, чтобы изо рта потекла кровь.   Все пропало.   Ее дом. Ее страна. Вся ее семья. Возможно, и Мэй Няньцин.   Все это… пропало.    Бывшая императрица Уюна слышит, как мир начинает проклинать ее мужа. Смотрит, как разрушают его храмы и начинают молиться другим богам.   У нее нет сил этому сопротивляться. Нет сил его ненавидеть.   Теперь в ее жизни осталось лишь одно.    Срединные Равнины далеко и Худэ добирается туда пешком. Она идет, до тех пор, пока не рвется обувь и не разбивает ноги в кровь. Не счесть сколько раз она готова была упасть без сил, но…   Наконец Худэ оказывается в небольшом городе. Он построен недавно и им управляет клан Се.    Город Сяньлэ.   Люди думают, что она попрошайка. Толкают ее с дороги и отворачиваются, когда она пытается выяснить, где может найти молодого правителя.   Худэ обращается к ним с мольбами, но ее никто не слушает.   Люди узнают в ней беженку из Уюна. Проклятого человека, несущего с собой несчастья и разрушения — как и их бог, которому они когда-то поклонялись.    Но постепенно, спустя недели скитаний по улицам она видит его. Первого принца Сяньлэ, Се Болина.   Повзрослевшего юношу. Высокого и сильного, с длинными черными волосами и пронзительно-голубыми глазами, с мечом на бедре.   Худэ видит, как горожане обожают его и слушаются каждого слова. Видит, насколько он мудр и справедлив, как добр и заботлив.   Прямо как свой отец.   Именно принц и обращает на нее внимание. Предлагает ей воду и лепешку.  — С вами все хорошо? —  ласково спрашивает он, помогая Худэ отпить из своего сосуда. — Что привело вас сюда? — затем, заметив меч на ее спине, продолжает. — Вы заклинательница?     —… Я ищу своего сына, — признается Худэ, голос звучит хрипло, а в обгоревшую кожу лица, кажется, навечно въелись дым и копоть от вулкана. — Я потеряла его… много лет назад.    Болин хмурится.   —… Возможно я смогу помочь? Я тут всех знаю.   Жизнь предлагает ей последнюю милость, но она не может ее принять.   Она видит с какой любовью и уважением люди относятся к своему принцу и как им не нравится то, что он просто даже разговаривает с кем-то из Уюна.   Раскрыв ему все сейчас Худэ причинит лишь боль.   —… Нет, — шепчет она, пытаясь растянуть в улыбке дрожащие губы и делая последний глоток. — Ты добр, но мой сын… его здесь нет.   Ей достаточно увидеть его повзрослевшим.   Знать, что он в безопасности, счастлив и любим… этого достаточно.   Должно быть достаточно.    Если она решиться остаться с ним, то, возможно, это принесет ей кратковременное счастье. Но в конце концов, Болину все равно придется страдать.   Худэ любит своего сына больше, чем себя.   Она покидает Сяньлэ в тот же день, с Чжу Синем за спиной.    И теперь в мире для нее осталось лишь одно место.    Худэ медленно добирается до дымящихся останков Уюна. Вокруг, насколько хватает глаз, лишь море пепла.   Все чего она хочет, так это найти останки своего сына. Но сейчас это кажется невозможным.   Хуа Чэн смотрит, как она неустанно ищет по всему королевству, попутно сражаясь с ордами демонов и духов.   Она непреклонна.    Алый призрак не может посчитать сколько демонов пало от клинка Чжу Синь. Сколько дней она провела, бродя по обгорелой земле и питаясь корнями и засохшими ягодами.    Смотрит, как Худэ опускается на колени посреди останков своего любимого сада и находит единственный проблеск жизни.   Семечко лилии.    Она погружает его в землю, засыпая пеплом и поливая последним глотком воды, который у нее остался. Отдавая ему все, что у нее есть, лишь бы семечко проросло. И таким невероятным образом, она, как ученица, оправдывает ожидания своего учителя.   ГРОХОТ!   Когда Худэ открывает глаза, то перед ней лишь золотой свет и гром рукоплесканий. Она стоит посреди небес на коленях, глядя как небожители, собравшись вокруг радуются и приветствуют ее.   Ее, Тунлу Худэ, поверженную императрицу Уюна, теперь вознесшуюся как богиню.   Первую и единственную Богиню Войны.   Но оглядываясь вокруг и всматриваясь в лица собравшихся, она знает.   Любой из них мог спасти ее сына. Защитить ее мальчика.   Но они решили не вмешиваться.   Хуа Чэн же понимает, наблюдая за происходящим…   Что это не та небесная столица, которую он видел прежде.   Тунлу Худэ не следует пути своего будущего ученика. Она не спрыгивает с небес тут же, едва ли удостоив их взглядом.   Прежде чем благословение вечной жизни нисходит на нее, она обнажает Чжу Синь.   Императрица Уюна не перерезает себе горло и не разбивает от горя меч, нет.   Она вонзает его в собственное сердце на глазах у всех небожителей.   Тунлу Худэ всегда была заклинательницей, но никогда не хотела стать богиней. Никогда не желала вознестись.   Все, чего ей хотелось в конце концов – мирной человеческой жизни. Прожить тихо и спокойно, в окружении любимых людей.   Когда она приходит в себя, Чжу Синь лежит рядом в пепле. Ей требуется некоторое время, чтобы понять, что она все-таки не выжила.   Тело умерло, но душа вернулась свирепым призраком.    —… — Худэ смотрит на серое небо и по щекам катятся слезы.   Дай мне умереть.    Дай мне увидеть моих сыновей, дай мне умереть.   И тут она внезапно осознает, что ее кто-то держит.   Низверженный наследный принц Уюна. Принц, родившийся под проклятой звездой. Ее муж и изгнанный бог, Цзюнь У.   Прежде чем она успевает отшатнуться от нее, он прижимает ее ближе, шепча:   — Я нашел его.   Худэ замирает, с глазами полными слез.   — Я нашел Сань Лана, любовь моя.   Она идет, спотыкаясь по пеплу, следуя за мужем — который, как видит Хуа Чэн — глубоко скорбит по ней.    Только сейчас алый призрак понимает, как глубоко и искренне наследный принц любил свою жену. И теперь…   Наблюдая за тем, как Тунлу Худэ стала бледной и сломленной тенью самой себя, бесприютным призраком, скитающимся над морем пепла и неспособным найти успокоения — Хуа Чэн впервые замечает во взгляде Бай Усяня еще кое-что.   Вспышку безумия. Гнева, ненависти и ослепляющей жестокости.   — Здесь, — шепчет бог.    Худэ опускается на колени и сгорбившись, смотрит на вещицу перед собой, тускло сияющую между хлопьев пепла.   Маленькая серебряная шпилька.   «Все живое рано или поздно умирает, мальчик мой».   Дрожащими пальцами она тянется к шпильке.   На ее кончике…   «Тогда я стану бабочкой!»   Ее пальцы скользят по изящным крылышкам, а по щекам текут слезы.   «Они всегда возвращаются!»   Мир жесток. Он жаден и глуп и забирает все дорогое без причины.   «И я тоже всегда буду возвращаться!»   Она закрывает глаза.   Мир жесток, жаден и глуп. Забирает все дорогое без причины. Пожирает невинных красивых созданий, просто потому что может. Просто, потому что не знает иного пути.   Это мир мужчин. Глупых и самовлюбленных мужчин.   На этот раз она скорбит иначе. Кажется, ей овладевает безумие.   Помоги мне.   Худэ не чувствует себя горюющей матерью. Она очень хорошо знает эту всепоглощающую и непрекращающуюся боль и тяжесть. На этот раз все по-другому.   Она словно одержима. Словно ее пытают. Словно она беззащитное создание в руках безжалостного чудовища, который забавляется, мучая ее и не давая покоя.   Худэ не знает к кому обращен ее крик и о чем она просит. Может быть о возвращении сына. Может быть об упокоении или забытьи.   Помоги мне.   Помоги мне, помоги мне, помоги мне.   Помоги мне, помоги мне, помоги, помоги, помоги, помоги, помоги, помоги, помоги, помоги, помоги, помоги мне!!!   Она выдирает волосы и воет на небеса и боль превращает ее в нечеловеческое создание. В комок крика и слез и молотя руками по земле, она отчаянно желает, чтобы этому пришел конец.   Все это слишком, она не может… не может… Больно.   Больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО!!!   Теперь уже нет разницы как долго она кричит и как отчаянно молит о пощаде. Никто не придет. Она уже мертва. Ее сын погиб. Все…   Все погибло. Остался только пепел.   Хуа Чэн видит взгляд Бай Усяня.   Видит, как зрачки наполняются ненавистью.   Наблюдает, как он перестает воспринимать свою жену, мать его детей, как создательницу оружия, а скорее, как…   Худэ вздрагивает, неспособная ни дышать, ни думать, когда рука Цзюнь У опускается на ее плечо.   — Я знаю, что произошло, — шепчет он и бывшая императрица замирает.   Слезы медленно высыхают на щеках, и она поворачивается к нему, широко распахнув глаза, онемевшая от боли и отчаянно жаждущая испытать что-то еще, кроме нее. Что угодно, какой бы чудовищной ни была замена.   — Что?    — Мост, — начинает объяснять Цзюнь У. — Я знаю, как он рухнул. И знаю почему.   Хуа Чэн наблюдает, как бог рассказывает ей историю о завистливых и ревнивых богах. Алчных созданиях, жадных до почестей и молитв.   Рассказывает, как они солгали ему. Как они говорили, что поделятся своими духовными силами для моста, когда придет время.   Но они солгали и не пришли на помощь.   Они солгали, и ее мальчик, ее счастье и единственное существо, которое ей было дорого в этом мире…   Ее Сань Лан погиб.    Она сжимает шпильку с бабочкой в ладонях и проклинает их. Горько, со всей силой и яростью израненного сердца, Худэ проклинает их.   —… Мы можем заставить их отплатить, — говорит супруг. — За содеянное. Но мне…   Рука мягко сжимает ее плечо.   — Нужна твоя помощь, любовь моя.   Ее тело содрогается от рваных, яростных вздохов, но все же в голосе звучит сталь, когда она отвечает:   — Говори.    Цзюнь У больше не видит в своей жене создательницу клинков, а скорее видит теперь ее саму как оружие.   Он говорит ей, что они могут поставить небеса на колени, но, чтобы сделать это, ему нужны клинки.   Бывшая императрица Уюна кует их, один за другим.    В жерле вулкана, сгубившего ее народ и страну, она устраивает кузню и с каждым ударом молота создает нечто новое.   Но теперь это не только мечи. Не только проклятые артефакты и орудия, нет. Сейчас она создает чудовищ и демонов.   Хватает неуспокоенные души, бродящие вокруг, и сколачивает из них нечто новое. Нечто полезное.    Бай Усянь может и спалил небесную столицу дотла, но Тунлу становится известной как истребительница богов.   Она отрезает им крылья и разрушает их дворцы.   Повсюду идет испуганный шепот о ее кузне, о печи, из которой на свет вырвутся чудовища и уничтожат мир.   Королевство Уюн постепенно забывается и единственное, что остается после него — вулкан, который его и погубил.   Кузня Чудовищ. Печь. Гора Тунлу.   Императрица Уюна погибла в небесной столице много лет назад.   Худэ видела, как позднее, когда муж бросил ее тело у подножия печи, появляется... Мэй Няньцин.    Прячась в тени, она видит, как ее оплакивает возлюбленный. Не так, как Бай Усянь.   Мэй Няньцин держит ее тело в объятьях и горько плачет, но не обещает мести. Не делает попыток объяснить Худэ почему у нее забрали всех детей.   Он роет могилу, воздает погребальные почести ее телу, оставляя себе лишь немного пепла от останков и хоронил остальное.   Дает обещание.   Что защитит их сына, Болина. Даже если мальчик никогда не узнает правды. Худэ стоит в тени и отчаянно хочет подойти к Наставнику и поблагодарить его.   И на краткий миг, ее душа обретает покой.   Но слова Бай Усяня все же слишком глубоко выжжены в ее сердце.    Небеса полны лжецов, воров и чудовищ. Их зависть к успехам ее супруга подтолкнула к тому, чтобы уничтожить его.   И вместе с ним, ее мальчика.   Ее чудесного, славного мальчика.   Ее Сань Лана.    Мэй Няньцин зовет ее по имени, но она не может откликнуться.   Тунлу Худэ мертва. Она погибла на полях Уюна. Сожжена вместе со своим сыном, даже несмотря на то, что ее кровь еще долго не сходила с улиц небесной столицы.   Все, что осталось сейчас — лишь свирепый призрак, оружейница преисподней, богиня горы Тунлу…   Чжао Бэйтун.    Названная в честь свергнутой ей небесной династии. В честь города, на улицах которого ее крови было больше, чем крови убитых ей богов.   Она мстит и гнев становится своим оружием. Пытается заполнить им зияющую дыру в своем сердце.   Заполнить им ту часть ее существа, которая все еще остается матерью, горестно оплакивающей своих детей.    Но кажется ничего не способно восполнить эту утрату.    Однако к ней время от времени проявляют доброту. И Хуа Чэн, наблюдавший за этой историей, знал, что такие крохи доброты могли бы спасти Се Ляня.   Принц последовал по такому же пути и на какое-то время стал оружием для того же самого демона. Ему было достаточно всего одного человека и проявления милосердия. Всего одного человека, чтобы доказать, что мир способен на доброту и достоин спасения.   Но во всем мире не хватило бы доброты чтобы спасти Чжао Бэйтун.    А затем, она узнает правду.   В последний день небесной столицы из уст последнего божества.   В одной руке она держит Чжу Синь, а в другой молот. Глаза горят алым в ночи и зубы острее лезвий.    Бывший повелитель ветра кричит:   — П-простите! — всхлипывает он, пытаясь отползти. Струйки крови стекают по лицу. — Мы ведь пытались взять вас в число небожителей, так почему же…?   Он воет от боли, когда молот опускается на его грудь, ломая ребра и ей на лицо брызгает кровь.   — Ты думаешь, для меня это имеет значение? — спрашивает Чжао Бэйтун ледяным, незнакомым голосом. — Мои дети уже мертвы. — Она поднимает молот снова. — ТАК К ЧЕМУ МНЕ ВАШИ ТИТУЛЫ И ПРИЗНАНИЕ?   — М-мы должны были помочь! Я-я теперь знаю это! — хрипит Повелитель Ветра.   Может быть, она превратит его в два клинка-близнеца. Или в веер. Веер нравится ей больше.   И когда молот опускается снова, Повелитель кричит:   — МЫ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ПОМОЧЬ, П-ПРОСТИТЕ!   Оставшиеся ребра ломаются с противным хрустом и чавканьем — и она замирает.   —… Вы согласились помочь, — сухо поправляет его Чжао Бэйтун. — Вы все согласились, а затем отвернулись от нас.   Повелитель Ветра отчаянно вертит головой, глотая идущую горлом кровь.   — Нет! — хрипит он, выдыхая воздух со свистом, кровавая пена пузырится на его губах. — Как бы мы отвечали на все молитвы, если бы помогали только вам?! Мы… Уюн не единственное королевство в этом мире, как бы мы могли бросить всех остальных, чтобы спасти вас? Мы… мы отказали ему!   Он заходится мучительным кашлем и переломанные кости противно стучат друг об друга.   — Н-но мы были НЕПРАВЫ, пожалуйста, я…!   Сжимая дрожащими пальцами молот и глядя на поверженного бога, Чжао Бэйтун пытается осознать только что услышанное.    Она понимает, что Повелитель Ветра уже не сможет оправиться от таких ран. Что умирающему нет смысла лгать.    Вспоминает, как настойчиво расспрашивала мужа о мосте. Как говорила ему что он не сможет сделать это в одиночку. Что даже сама попытка сделать такое одному – безумие.   Вспоминает, как ее одолевали сомнения, когда он отправился в уединение. Такие же, как и в тот день, когда она собиралась сбежать вместе с Сань Ланом.     И Чжао Бэйтун знает еще кое-что. В глубине души она знает.     Сань Лан не ослушался бы ее в такой момент. Он бы ждал ее у ворот, как она и просила. Не потому, что он не хотел помочь, а просто потому, что не хотел бы разлучаться с ней.   Теперь она думает об этот мгновении. О том последнем дне.    Вспоминает, как на мосту Сань Лана держал за руку дворцовый страж. По всей видимости уводя дальше. Она не давала никому приказа уводить своего сына на мост — и только один человек мог приказать такое.   Ох, она легко может представить себе ход его мыслей.    Что люди доверятся мосту, если увидят, как по нему идет наследный принц. Не усомнятся в его надежности, раз уж Цзюнь У готов рискнуть собственным сыном.    Потому что какой отец готов пожертвовать собственным ребенком во имя своего самолюбия? Какой человек позволит собственному высокомерию ослепить себя?   Вероятно, он потом станет винить в произошедшем небожителей. Вероятно будет верить каждому своему слову, рассказывая жене об их коварстве. Что это все их вина.   Но лжецом был сам Цзюнь У. По его приказу их сын оказался на мосту в тот день.   Ее молот с грохотом падает на землю.   Она садится и смотрит, как Повелитель Ветра делает свой последний вздох. Последний небожитель. Последний обитатель этого места и… она ждет.   Ждет, пока он не находит ее, оглядывая учиненные ими разрушения с…   Удовлетворением.   — Сань Лань был бы…   И умолкает, глядя на меч, пронзивший его грудь. Сверкающая черная сталь. Клинок, выкованный, чтобы отомстить за их дитя.   Чжу Синь.   Он поднимает голову и смотрит на жену неверящим взглядом.   — Ты… Ты…!   Она безжалостно вынимает меч из его груди.   Только чтобы снова вонзить его с еще большей яростью.    — Не смей произносить его имя, — шипит она, откидывая голову и вытаскивая меч, наблюдая за тем, как Бай Усянь падает на колени, задыхаясь от боли. — Не смей произносить его рядом со мной. Никогда его не произноси.   Ее муж — ее первый ученик, милый и игривый юноша, в которого она когда-то влюбилась много лет назад, смотрит на нее, распахнув в ужасе рот.   — Ты… — шепчет он, сузив глаза. — Даже ты?   Чжу Синь дрожит в ее руке, но Чжао Бейтун тверда в своем решении.   — Даже я.   — Когда все кругом жгли мои храмы и молились другим богам, ты… — Бай Усянь отражает ее третий удар, но слишком изранен, чтобы увернуться от четвёртого.   В конце концов, ей известны все щели в его доспехе. Она сковала его собственными руками.   — Ты всегда была на моей стороне. А сейчас…!   — Не то, чтобы я молилась другому богу, Цзюнь У, — отвечает Чжао Бейтун, выдергивая меч в третий раз и кровь брызгает на землю. — Я перестала молиться кому-либо много лет назад.   Она перестала молиться, когда поняла, что никто не ответит. Никто не может.    — И сейчас лишь один бог в ответе за смерть моего сына, — продолжает она, нанося удары один за другим. — Ты ведь вытерпишь это, не так ли? Ты сказал, что я могу отомстить за него, правда?   Она пронзает его снова и снова.    По удару на каждый слой ненависти, который вплавлен в клинок.   Один, второй, третий. Десяток ударов.   Сотня.   Чжао Бэйтун за свою жизнь выковала бесчисленное количество мечей и духовных орудий. Породила столько демонов, что потеряла им счет.   Бай Усянь, Белое Бедствие было первым чудовищем, которого она создала, не имея такой цели. Создала, не имея такого намерения.   Наконец, Чжао Бэйтун останавливается, тяжело переводя дыхание, по ее щекам стекает кровь, и смотрит на человека, что лежит у ее ног.    Принц, что когда-то предложил ей целый мир. И во многом выполнил свое обещание.   А теперь он лежит в луже крови, израненный и поломанный — как и все вокруг.   Чжао Бэйтун становится рядом с ним на колени и шепчет на ухо:   — Ты ничем не лучше других.   Даже несмотря на нечеловеческую боль, он распахивает глаза.   — Я хочу, чтобы ты знал это, — продолжает она, злобно щурясь. — Ты самовлюбленный, самонадеянный и жадный. А сейчас… посмотри на себя.   На дрожащее и искромсанное тело.   — Ты же сломлен и напуган, как и все другие.   Она медленно поднимается на ноги и ветер треплет ее волосы и окровавленные шелковые одежды.   — Тебя покинули все, а ты винишь во всем мир. Кричишь и плачешь о том, как это все несправедливо.   Она вонзает Чжу Синь еще раз, с такой силой, что он, пробив грудь наследного принца, вонзается глубоко в землю.    — Все покинули тебя, потому что ты не достоин того, чтобы идти за тобой. — повернувшись к нему спиной, Чжао Бэйтун продолжает. — Ты сам виноват во всем, что с тобой случилось.    Все то же самое можно сказать и о ней самой, но она уже проживает свое наказание.    Отчаянно ожидая его конца.   Там она и покидает супруга.   Оставляет истекать кровью до смерти в горящих руинах бывшей небесной столицы.    Последний бог горит вместе с небесами, до которых он так отчаянно пытался дотянуться.   Она возвращается в свой некогда дом и видит…   Семечко лилии, которое она посадила прямо перед своим вознесением… Превратилось в маленькую полянку белых цветов.     Она опускается на колени между ними, держа в руках ту самую шпильку. Оплакивая свою прошлую жизнь. Своих детей. Мужчину, которого любила.   И постепенно понимает, что окружена бледным, неземным светом.   Бабочки.   Не те, что порхали здесь когда-то. Они уже давно мертвы.   Те, что летают вокруг нее, садятся ей на голову, плечи и раскрытые ладони…   Созданы из чистых духовных сил.   Есть множество способов создать оружие.   Через кровь, жертву и смерть. Через деяния великого добра или… с помощью древних могущественных проклятий.   Как ты создала призрачных бабочек? Ты спрашиваешь как?   Для того, чтобы управлять духовными силами нужно понимать их суть.   Заклинатели не понимают. Боги никогда не понимали и призраки тоже.   Духовные силы ничем не отличаются от других сил, что участвуют в вечной смене жизни и смерти.   Тепло берет начало в сердце звезд, подобных солнцу, посылающих лучи на землю, согревая растения, которыми питаются животные, которых едят люди, которые в свою очередь тоже умирают и возвращаются в землю, снова становясь растениями.    Духовные силы берут свое начало из золотого ядра, что есть внутри каждой души, неважно заклинателя или простого человека.   Они могут быть переданы через молитву или медитацией или даже через гнев.    Накапливаясь в мире, они затем передаются богам, на небеса, и боги, пользуясь ими, посылают их обратно в виде благословений или чудес для тех, кто молится им.   Духовные силы могут быть заключены в гневе, который несут с собой ставшие призраками люди, возвращаясь в мир в виде проклятий и разрушений.   Неважно каким образом, духовные силы непрестанно текут вокруг. Разными потоками, но по одному и тому же кругу.   И наконец, души тоже уходят.   Снова возвращаясь в круговорот, превращаясь в мириады новых звезд по всей вселенной. Превращаясь в новые золотые ядра, которые опять создают духовные силы.   Ей понадобилось много времени чтобы понять это. Столько времени, чтобы понять, что смерть – это еще не конец.   Что где-то далеко, в глубинах вселенной все еще есть ее Сань Лан. Он просто стал другой звездой. Она не знает где и когда он перевоплотился или перевоплотится — не узнает его лица и голоса, если им вообще доведется встретиться.   Но все же где-то в этом всепоглощающем мраке – он есть.    Ты хочешь знать, как создать призрачных бабочек?   Тебе знать, что призраки – это духовные огоньки. Что эти огоньки, в которые превращаются люди после смерти — не что иное как обнаженные души.    И когда ты поймешь, как выглядит твоя душа, то можешь придать ей форму.    Превратить ее во что-то новое.   Но для Чжао Бэйтун душа – это желание. Надежда. Изменчивая, живое создание, которое бесконечно меняет обличие в круговороте жизни и смерти.   Душа – это бабочка.   Она сидит среди этих бабочек и их становится все больше, пока ее золотое ядро разгорается все ярче и ярче.   Хуа Чэн наблюдает, как медленно остывает ее кузница, пока Королева Пепла ждет, когда вспыхнет ее душа. Вспыхнет как новорожденная звезда, чтобы обрести новое обличие.   Смотрит, как Чжао Бэйтун отчаянно молится о том, чтобы упокоиться с миром. Но… продолжает существовать.   А на другом краю мира, неопытный кузнец пытается перековать себя. Расколоть на куски и создать что-то новое.    Но все что ему удается — разделить себя на две части.   Хуа Чэн видит, распахнув глаз, как окровавленный и покинутый бог принимает два обличия.   Белое Бедствие. В белых одеждах, и лицом, скрытым за маской, чей образ долго преследовал Хуа Чэна в кошмарах.   И улыбающегося, молодого принца.   Хуа Чэн наблюдает и понимает. Видит вознесение нового императора.   Сильнейшего бога их времени, Цзюнь У.     Не сумев смириться с отвратительной и поломанной частью себя, которую его супруга обнажила своими последними словами, он решает просто… избавиться от этой половины. Отказаться. Не признавать.   И тогда люди снова начинают ему поклоняться. Молиться. Мир снова становится таким же, каким он должен был быть.   Только в этот раз Небесный Император уже не юный принц, которому нечего скрывать и бояться.   Теперь у него есть тайна.    Тайна, которую нужно скрывать и охранять.   И за раскол души, конечно, нужно платить свою цену.   Растущее напряжение. Затаенные гнев и боль, которые копятся и копятся. Которым нужно время от времени давать выход. Если он просто выплеснет это в мир, то… его тайну раскроют.   Однако он находит им применение.   Все, что Цзюнь У приписывает себе все эти годы — это все достижения Чжао Бэйтун, однако есть одно, что он возлагает к ее ногам и позволяет пожинать его плоды.   Именно Чжао Бэйтун обвиняют в уничтожении небесной династии.    Новое поколение богов охотится за ней.   Проклинает ее.   Называет первым в мире бедствием.   Цзюнь У использует все оружие, что создала она за все эти годы. Использует свое вознесение и низвержение. Мстит.   Использует все это, чтобы вооружить своих новых солдат и приказывает идти против нее. Но никто не может убить Чжао Бэйтун.   Она убила себя скованным собственноручно мечом. Ее оружие больше не может нанести ей вреда. Больше не сможет.    Как бы самой ей этого не хотелось. Как бы сама она не желала отчаянно прекратить свои страдания — им нет конца.   Что-то держит ее душу в этом мире.    Она сидит в собственном воспоминании, у входа в Печь, глядя на надвигающуюся армию небожителей и что-то шепчет про себя, но Хуа Чэн все равно слышит. — Знаешь, я тоже родилась под Звездой Одиночества. Ужасное невезение или крайняя удачливость — такова ее судьба.   Какой она станет — зависит от обстоятельств и окружения, но всегда будет между двух крайностей. Но в конце концов, все зависит от ее выбора.   Когда Тунлу Худэ была еще совсем юной девушкой, а мир был приветлив и открыт — перед ней было два пути.   Каждый из них был предложен двумя совершенно разными молодыми людьми.   Один разбил для нее сад с бабочками. Создал место, куда они могли бы приводить своих детей.   С того времени не прошло и дня, чтобы Чжао Бэйтун не сожалела об этом. Отчаянно сокрушаясь, что не выбрала эту жизнь. Отчаянно желая вернуться назад и начать все сначала.   Судьба не вырезана в камне. Еще не вырезана, пока ты молод. Но становясь старше, ты все больше зависишь от сделанного выбора. Ты вынужден жить с собственными ошибками.   Сейчас Чжао Бэйтун превратилась в бабочку, пойманную и посаженную за стекло. Вынужденную наблюдать, как Цзюнь У отрезает ей все пути к отступлению.   Она уже больше не та отважная воительница, которой была когда-то. Не свирепый призрак, разрушивший небеса во имя мести.    Прошли столетия — она уже стара. Устала. И…   Она хочет упокоиться с миром.    Когда к ней приходит супруг, то она надеется, что он окажет ей эту милость.   Но вместо этого, он доброжелательно сообщает, что дарует ей новую жизнь и новую цель…   Человек, которому она посвятила свою жизнь, проклинает ее.   Ее, свою Наставницу, которая научила его сражаться.   Ее, оружейницу, которая выковала мечи, что помогли ему вознестись.   Ее, свою жену, что управляла их страной.    Ее, мать его детей.   Ее, оружие, которое он использовал, чтобы отомстить.   Он проклинает ее. Приковывает навечно к полям и холмам у подножия горы, что когда-то она называла своим домом. Лишает ее имени, данном ей при рождении, а не титулов, которые сам же и подарил.   Когда они были молоды, ей часто казалось, что она не может ему перечить. Тогда были невидимые правила общества, говорившие что можно делать, а что нельзя, принуждавшие ее к молчанию.   Сейчас же проклятие лишает ее возможности сообщить миру правду о нем. Таким же образом, как и множество других женщин, вынуждены молчать о мужчинах, что лишили их чего-то, о мужчинах, сломавших их. Женщин, вынужденных вечно хранить тайну.   Она наблюдает за миром через прутья своей новой клетки. Гневается. Страдает. Порождает множество нескладных чудовищ и посылает их наружу.   Надеясь, что они смогут поведать миру правду. Что, по крайней мере, если никому не удастся свергнуть Цзюнь У, то кто-то придет освободить ее. Уничтожить. Но…   Они уходят и воспоминания о ее рассказах и супруге исчезают. Правда теряется и размывается.   Однако один сияет ярче всех.   Не бездумное чудовище, нет. Прекрасный юный призрак, с пылающим взглядом и волосами, белыми как снег.    Бедствие. Такой силы, что в скором времени может сравняться с ней. Такой, что сможет ее освободить. Способный уничтожить мужчину, что запер ее здесь.   Но она знает, что он все забудет, когда уйдет. Он набросится на мир, как и все другие ее создания, что были порождены раньше по приказу Цзюнь У. Он сравняет города с землей. Будет убивать детей. И принесет с собой много боли и страданий.   И Чжао Бэйтун… не допустит этого. Она отказывается.   Этот призрак получает имя Чжань Вэй.   В честь ее первенца.    Он был внебрачным сыном правителя, ставшего тираном, и был казнен, чтобы избавить свою семью от гнева народа, когда династию свергли.    Сейчас она держит его в своих объятьях, совсем как мать, которую он больше не помнит. Поет ему украденные колыбельные.    Он заворожен красотой порхающих вокруг призрачных бабочек и на душе у него покой.   Он в безопасности. Он любим. Вот тогда она и отрезает новорожденному дракону крылья и проглатывает его целиком.   После Чжао Бэйтун скорбит. Скорбит так сильно, что долины предгорий Тунлу заполняются реками ее слез.   Спустя три столетия все повторяется снова.    Еще один совершенный дух — на этот раз с глазами, зелеными как кроны деревьев поздней весной и копной кудрявых волос.   Еще одно бедствие, способное спасти мир — или уничтожить его.   Он родился в северном королевстве, в тихой любящей семье. Затем, когда мальчик обнаружил способности к заклинательству, его похитили. Заковали в цепи и  принудили сражаться в далеком королевстве за людей, которых он не знал — там и настигла его смерть.   Его выбросили на обочину, как охромевшую гончую, неспособную больше охотиться. Она назвала его Болином, в честь своего второго сына.    Чжао Бэйтун наблюдала, как он бегает и смеется, в своем новом обличии — и пообещала, что ему больше никогда не придется сражаться в войне.   Она позаботится об этом.    Время идет. Тянется и тянется. Краски мира тускнеют и размываются. Наконец, она начинает думать о том, что возможно время бедствий прошло. Что теперь и ее душа начнет медленно исчезать, и она наконец сможет заново войти в череду перерождений.   Но врата Тунлу содрогаются снова, сильнее чем когда-либо прежде.   И когда она видит молодого алого призрака, что спрыгнул с небес и летел, подобно проклятой падающей звезде, то понимает.   Что круговорот, в который она попала, сломать не так-то просто. Все будет повторяться снова и снова.    В то мгновение, когда Хуа Чэн только появился перед ней, она уже знала, чем все закончится.      Когда Чжао Бэйтун открывает глаза, уже в конце своих воспоминаний, то ожидает обнаружить себя стоящей в центре Печи и увидеть перед собой нового Князя Демонов, готового к бойне.   Но…   Нет.    Она медленно озирается вокруг.   Больше нет мраморно-белых стен ее тюрьмы.   Нет всепроникающего жара.   Нет, здесь просто…   Сердце заходится в груди неровным стуком впервые за тысячи лет.   Сад.   Полный цветов всевозможных оттенков — но голубых и фиолетовых все же больше.   Что…?   Она медленно опускается на колени и дрожащими руками тянется вперед, чтобы потрогать лепестки. Ощутить их нежность и гладкость кончиками пальцев.    Не во сне. Не в воспоминании. Это что-то другое, это…   Она столько всего позабыла за эти годы. Столько всего и даже не осознавала этого.   Худэ не помнит каково это — ощущать ласковое дуновение ветерка на щеках. Как пахнет воздух сразу после дождя.   Забыла свежий аромат леса. Немного дикий — но такой чистый.   Худэ забыла, что лунный свет — это нечто, что можно ощутить на коже в ясную теплую ночь.     Она откидывает голову назад с улыбкой и ее лицо снова такое же юное и свежее — ни следа долгих горестных столетий.   И кроме всего прочего, она понимает…   Что забыла, как выглядят настоящие бабочки.    Какими пестрыми и яркими они могут быть. Даже если у некоторых потрепаны и поломаны крылышки, они все равно прекрасны.    Это… это просто…   Она вдыхает воздух, льнет к ветру и сердце бьется, бьется, пытаясь вспомнить еще больше, почувствовать еще больше…   — Мама!   Худэ застывает, распахнув глаза и в первый раз за долгое время чувствует… чувствует…   Поначалу слова застревают в горле, но, когда она пытается снова, они звучат громко и каждый звук пропитан отчаянием.   — С-сань Лан?!    Она поворачивает голову и… вот он.   Маленький и немного неуклюжий, с непослушными темными волосами, заплетенными в небрежную косу. На лице сияет зубастая улыбка, а янтарные глаза поблескивают озорством.   Он делает шаг вперед, выпрямившись и заложив руки за спину.   Но несмотря на игривое подражание позе матери, он смотрит на нее с невыразимой любовью.   С любовью — и неизъяснимой грустью.    — Я вернулся домой, — шепчет мальчик, не сводя с нее глаз. — Как и обещал.    После стольких лет полных только боли и гнева…   Глаза Худэ наполняются слезами.   — С-сань Лан, — всхлипывает она, шагая вперед и подхватывая мальчика на руки. Лихорадочно обнимает и покрывает поцелуями его голову, волосы, нос, щеки и все лицо. — Ах, Сань Лан, я так люблю тебя, мне… мне так жаль, я…   Мальчик обнимает ее за шею и крепко прижимается.   — Я тоже тебя люблю, — шепчет он, пока мать рыдает, уткнувшись ему в макушку. Его голос звучит мягко, в нем нет знакомого задора, который она помнит. Озорной игривости. И, спустя мгновение… — … И прошу прощения.   Худэ качает головой, дрожащими руками прижимая его крепче, гладя по спине и зарываясь носом в его волосы.   — Нет-нет, почему… за что тебе вообще просить прощения, мальчик мой?    —… Я не был хорошим сыном, — тихим нечитаемым тоном отвечает он. — И всегда доставлял неприятности.    Худэ задушено смеется, снова качая головой.   — Нет, ты просто замечательный, — заверяет она, продолжая поглаживать его. — Лучшая неприятность в моей жизни, честное слово.    Он не отвечает, прижавшись щекой к его груди и Худэ все плачет, обнимая крепче. Но они не одни в этом саду. Позади стоит Мэй Няньцин, помогая маленькому Болину дотянуться до бабочек.   Чуть поодаль, прислонившись к дереву, стоит молодой человек с темными волосами и играет на маленькой флейте, наблюдая за своей счастливой семьей.   Худэ не знает как, но почему-то уверена, что так бы выглядел ее первенец, Чжан Вэй, если бы его душа не была украдена.   Ее семья здесь.   Она закрывает глаза и делает дрожащий вдох, прижимаясь к Сань Лану.    Ее семья здесь.   Ее дети здесь.    — Прости меня, — шепчет Сань Лан снова, обнимая ее еще крепче, зажмуриваясь и Худэ снова уверяет его в том, что ему не за что просить прощения.   — Прости меня, — повторяет он снова и снова, дрожа в ее объятьях и слезы чертят соленые дорожки на его щеках. — Мама… прости меня!   Ее разум затуманен.   Смущен.   Почему? Во имя всего того, что ей дорого — за что он может просить прощения?   Как только Худэ собирается отстраниться и постараться успокоить его, заверить в том, что все хорошо и им нет нужды просить у друг друга прощения ни за что…   Приходит боль. Острая, режущая боль.   Она расцветает на ее шее, словно кто-то вгрызся в нее и кровь хлещет по плечу, пропитывая одежду.    Люди вокруг нее словно не видят этого. Она слышит счастливый смех, нежный напев флейты — чудесная мелодия, прекраснее всех, что довелось ей когда-либо слышать.    Боль растет.    Когда она смотрит вниз, то из груди вырывается ошеломленный вздох.   Сань Лан встречает ее взгляд и кровь течет из его рта, а глаза горят как две проклятые звезды-близнецы.   И снова шепчет:   — Прости меня. Ах.    Худэ зажимает рану на шее.   — Мама, прости меня. Прости.   Где-то между наваждением и явью она слышит какие-то звуки. Как новорожденное чудовище пожирает маленьких существ.   Разве это никто не остановит?   Ах.   Это она.    — Прости меня.   Это пожирают ее.   —… — она зажимает рану еще крепче и оглядывает сад и чудесную умиротворяющую картину перед ней.   Здесь так спокойно. Это зрелище не причиняет боли.   —… Я могу остаться тут? — шепчет Чжао Бэйтун.   Мальчик смотрит на нее нечитаемым взглядом.   — Да, — отвечает он, а с губ капает кровь — кровь собственной матери. — Я оставлю тебя здесь до самого конца.   Наваждение мимолетно дрожит.   — До тех пор, пока не смогу освободить тебя.   Она лежит на полу собственной кузницы, вглядываясь в бесконечно высокий потолок. Наблюдая как рой призрачных бабочек сражается с другим призрачным созданием, тоже созданным из духовных сил.    В этот раз, это дракон, изрыгающий пламя из чистой силы. Это…   На губах Чжао Бэйтун расцветает слабая улыбка, пока ее третий сын, ее самое любимое дитя, держит ее в своих объятьях.    — Ты научился это делать, — шепчет она дрожащими губами, пока ее обличие начинает медленно таять. Она слишком ослабела, чтобы поддерживать его — у нее забрали слишком много духовных сил.   Это так прекрасно.   И Чжао Бэйтун так невероятно горда.    Родить дитя – нелегкий и пугающий труд.   Разорваться на части, чтобы привести в мир новую жизнь. Жестокий круговорот — но ты никогда не боишься того, кто появится на свет.   Потому что это твое и часть тебя.   Новый Князь Демонов смотрит на нее и по его щеке стекает единственная слеза. На губах еще не высохла кровь матери, что выковала его.    — Мне жаль, — выдыхает он, глядя на то, как она медленно исчезает. — Мне так жаль.   Чжао Бэйтун прикрывает глаза с усталой улыбкой и качает головой.   — Тебе не надо просить прощения, одерживая победу, мальчик мой.   Но это не ощущается победой. Он словно потерял то, чего у него по-настоящему никогда не было.   — Не… — она открывает глаза в последний раз. — Не разочаруй меня, Сань Лан.    Худэ никогда не боялась смерти. Не боялась покинуть этот мир.   Ничто не исчезает без следа, все изменяется и превращается во что-то новое.    Она уходит с улыбкой на лице.    Душа — это желание. То, что ведет тебя вперед. То, что удерживает тебя, несмотря ни на что.    Душа может расти, может расколоться — и может изменяться.   — Я не разочарую, — клятвенно заверяет Хуа Чэн, склонив голову.    Если вы спросите Худэ, то душа — это бабочка.   Его руки пустеют и когда Богиня Печи открывает глаза вновь, то видит небо.   Слышит смех и звуки флейты.   Обнимает своего младшего сына.   Ничего не угрожает.    Здесь нет боли.    Только ее семья.   И Тунлу Худэ больше не придется быть с ними в разлуке.   Хуа Чэн стоит в Печи один.   У него в руках бабочка.   Она аккуратно сидит между его пальцев, последняя из роя, принадлежавшего Богине Печи.    Бабочка медленно машет крылышками, словно чего-то ждет.   Впервые в жизни у Хуа Чэна есть о чем скорбеть кроме самого себя.   И никто не скорбит так, как призрак.    Хуа Чэн наклоняет голову, и она улетает прочь.    Он смотрит, как она летит сквозь пещеру к медленно открывающимся дверям печи.    Пролетает сквозь них, как только солнце начинает подниматься над королевством Уюн впервые за долгое время.   Дракон, которого он создал, медленно опускается вниз, возвращаясь в тело Хуа Чэна.    Вместе с этим призрак ощущает небывалый прилив сил.   Их столько, что новый Князь Демонов даже вздрагивает — они пульсируют в каждой жилке по всему телу. Силы, гнев, и…   Тепло.    Хуа Чэн преклонял колени раньше только перед одним человеком. Молился только одному богу. Только одному существу он позволил бы заковать себя в цепи, за одно только то, что тот никогда бы так не поступил.    Но сейчас он склоняется, сложив перед собой руки в жесте глубокого уважения.    —… Спасибо тебе, Наставница Тунлу.