No Paths Are Bound / Никакие запреты неведомы

ГОД ТРИНАДЦАТЫЙ   — Это полотно совершенно потрясающее… — шепчет девушка, ведя кончиками пальцев по отрезу ткани, лежащему перед ней. Сам материал выглядит совсем просто, но цветочные узоры на нем редкость затейливы. — Но как вы...?   Затем умолкает, устыдившись того, как обидно могли прозвучать ее слова.   Человек за прилавком улыбается, и шелковая повязка на его глазах мягко блестит в лучах солнца.     — Ничего, я уже не обращаю на такое внимания. Я не родился слепым, просто потерял зрение не так давно.   Ну не то, чтобы совсем недавно, но вы сами все понимаете.   — О-ой, — неловко мямлит девушка— Значит вы еще помните, как… ну… — и неловко покашливает, замявшись окончательно.   — Видите, да? — спрашивает Се Лянь с неизменной благожелательной улыбкой на лице. Его забавляет происходящее, а девушка продолжает перебирать товар на прилавке. — Так что память и руки мне пока еще не изменяют.   — Эй, ты собираешься что-нибудь покупать? — грубо прерывает их беседу голос откуда-то неподалеку.    Подросток, сидящий на ящике, награждает девушку суровым взглядом и она, покраснев, роется в кошельке в поисках пары монет.    — И не вздумай его обсчитать. Он все равно узнает.   Девушка раздраженно фыркает.   — Я бы никогда не стала обманывать незрячего! — и с этими словами все же добавляет еще несколько монет сверху.  — Ты-то откуда это знаешь?!— не удержавшись спрашивает она.    — Потому что я уже пробовал, — отвечает подросток, краснея от стыда.    Ему тогда было не просто стыдно. Он был готов умереть от позора.   По правде говоря, было бы проще, если бы тогда ткач просто избил бы его, но нет. Вместо этого, он радостно проводил подростка домой и прямо перед родителями изобличил его ошибку.    Хуже всего было то, что ткач очень мило улыбался, сопровождая происходящее словами в духе «в юности я тоже частенько ошибался, считая монеты» и «в самом деле, это сущий пустяк».    Но отец не счел это пустяком и в наказание велел сыну помогать ткачу с торговлей в течение целого месяца.   И по правде говоря, мальчик готов признаться в том…   Что это оказалось далеко не таким скучным и утомительным занятием, как могло показаться поначалу.   — Просто поверь мне, оно того не стоит, — бормочет он, вспоминая как больно отец оттаскал его за уши.     — Да как он поймет?!  — А мне откуда знать? Он вообще какой-то колдун!   Эти слова вызывают у слепого ткача нервный смешок, и он машет рукой.   — Ха-ха-ха, Хэн, что за глупости ты говоришь? Я всего лишь простой монах, который немного разбирается в боевых искусствах, всего-то. Эти крупицы знаний и помогают мне.    Девушка недоверчиво смотрит на монаха.   — И как боевые искусства связаны с монетами?    Хэн картинно воздевает руки, словно задавая вопрос самим небесам.   — И если он ослеп совсем недавно, то как успел всему этому научиться? А? Странный он какой-то. И немного… жутковатый.   Се Лянь нервно дергает бровью, а Хэн наклоняется к девушке.   — А еще я видел, как вот эта повязка у него на глазах иногда шевелится сама по себе…   — На самом деле он не думает, что я жутковатый, — Се Лянь обрывает поток слов юноши, ласково улыбаясь. — Будь это правдой, то не стал бы веселиться каждый раз, когда ему удается вывести меня из себя.   Девушка задумывается над словами Се Ляня, а затем кивает, протягивая монеты.   (Хэн, тем не менее, выглядит несколько встревоженным).   — Спасибо, господин! — говорит она, заворачиваясь в только что купленную шаль. — Я всем в деревне расскажу о вашей лавке!   С этими словами, она вприпрыжку убегает прочь, а Се Лянь опускает монетки в кошелек, висящий на поясе, и тянется к своей корзине.   Хэн резво наклоняется к нему, но принц отворачивается, прижимая корзину к груди.    — Господин Хуа! — ноет юноша. — Я хочу есть!   Се Лянь фыркает, доставая из корзины булочку с мясом.   — Иди и попроси еды у кого-нибудь не такого странного и жутковатого.    Хэн ошеломленно охает.   — Да я совсем не это хотел сказать! И вообще, монахам положено быть щедрыми и незлопамятными!   Что ж, так оно и есть. И обычно, таким и был Се Лянь, но он так привык быть один за эти десять лет, так что вынужденное тесное времяпрепровождение с Хэном стало…   Его немного раздражать.    Иногда ему нравилось общество юноши, отчасти, потому что временами напоминало о Хун-эре.   Но капризное поведение Хун-эра всегда было очень милым, потому что его капризы никогда не были связаны с самим Се Лянем.    — Ну, — начинает Се Лянь, надкусывая булочку. — Вообще-то, меня выгнали.   — Откуда выгнали? — недоумевает Хэн.   — Из клана, — жуя, отвечает принц.   — ИЗ КЛАНА?! — ошарашенно повторяет Хэн.   Хотите знать одно из преимуществ повязки? Никто не может видеть, как Се Лянь закатывает глаза.    — Да. Очень почтенного клана.   — Но почему тебя выгнали?   —… — Се Лянь тяжело вздыхает. — Много разного случилось, — бормочет он, а его собеседник все так же продолжает на него таращится.   —… Ты иногда говоришь такие странные вещи, — бурчит подросток, недовольно упирая руки в бока. — Хотя извини, на самом деле, мне не стоило называть тебя жутковатым.   Однако за то, что назвал Се Ляня странным, он не извиняется.     —… И вообще, я думаю, что твоя шевелящаяся повязка очень славная! — добавляет Хэн, замечая, как край повязки радостно трепещет от этих слов. — И честное слово, больше никому об этом не скажу ни слова, обещаю!   Подросток думал, что господин Хуа и правда очень странный с самого начала, но он еще и очень добрый.   Хэн был еще маленьким, когда монах появился в их городке и местные жители успели к нему привыкнуть за это время.   Но все же… он был какой-то странный. Знал, кажется, все на свете, умел и делал такое, что не под силу обычному незрячему человеку…   … и жил совсем один. Хэн как-то раз спросил об этом у своей матери и она, погрустнев, объяснила, что жить с человеком, которому нужна помощь и присмотр, может быть довольно тяжело и утомительно. Не все на это готовы, поэтому… часто такие люди, как господин Хуа, остаются в одиночестве.   Что, на самом деле для Хэна было загадкой, ведь господин Хуа кажется вообще не нуждался в какой-то помощи.   Хэн подумал, что вероятно господин Хуа раньше был богат. Это объясняло то, что он много чего знал и…   И пускай он старше Хэна и уже совсем взрослый, но временами вел себя словно капризный и избалованный ребенок.   Но тем не менее, сейчас…   Се Лянь протягивает юноше булочку с мясом.   —… — Хэн ухмыляется и тут же хватает ее. — Спасибо, господин Хуа!   Все что нужно — проявить НЕМНОГО доброты к господину Хуа, необязательно быть прямо уж совсем почтительным и ласковым — и он будет к вам так же добр. Господин Хуа хороший и надежный человек.   — Знаешь, а я сегодня услышал… одну очень любопытную вещь, — начинает Хэн, сосредоточенно жуя булочку.   — А? — Се Лянь вздыхает, надкусывая свой кусок. — И что ты услышал?   — Что появился новый Князь Призраков! — победно ухмыляясь, сообщает мальчик.   Се Лянь задумчиво наклоняет голову.    — … Князь Призраков?   — Да! Что-то вроде, ну знаешь, Бедствия.   Монах стремительно бледнеет, едва не сминая до крошек остатки булочки в руках и замирает.   — Что-то вроде… Белого Бедствия?!   —… — Хэн отшатывается, распахнув глаза. — Нет! Ты что! Это другой!   Се Лянь все так недвижим.   Но затем, спустя мгновение кладет руку на грудь, облегченно выдыхая.   Его больше нет. Цзюнь У убил Бедствие. Пальцы Се Ляня скользят по праху Хун-эра. «Он больше не сможет навредить ни тебе, ни кому-либо еще». — … Так значит, объявилось новое бедствие, — бормочет Се Лянь. — И кто он такой? — Довольно странный тип, — отвечает Хэн, продолжая терзать булочку. — Вот вроде тебя! Се Лянь хотел бы наградить его строгим взглядом, но… это довольно сложно, когда ты слеп.  — Как его зовут? — Не знаю, — отмахивается его собеседник, — но… — и с ухмылкой оглядывая монаха, добавляет. — Этим вечером он будет здесь!  Принц удивленно поднимает бровь.  Этот городок сложно назвать каким-то особенно многолюдным. Он довольно большой, расположен недалеко столицы, но вряд ли может показаться соблазнительным для призрака такого высокого ранга. — Здесь? — Да! — улыбаясь еще шире, кивает Хэн. — Потому что мой друг собирается его призвать! Между тем, в этот самый миг пресловутый князь призраков не собирался откликаться на чей-либо зов. По правде говоря, он пренебрегал и своими непосредственными обязанностями. — Отмечай, — бурчит Хуа Чэн, лежа на роскошной кушетке и уткнувшись лицом в шелковую подушку. —… Хорошо, хорошо, как скажешь, братец, — вздыхает Фэй, поднимаясь со стула. Взяв в руки кусочек мела, он делает еще одну отметку на уже испещрённой стене.  День четыре тысячи восемьсот девятый без Его Высочества. Даже без новостей о нем или о ком-то хотя бы похожем на него.  Хуа Чэн яростно мнет подушку. Как. Как может невероятно, невероятно красивый и очень слепой человек, весьма примечательно одетый, пропасть вот так без следа? Дверь распахивается и прежде, чем Сянь открывает рот, Фэй делает предупреждающий жест. — Я бы на твоем месте не стал ничего говорить, — шепчет призрак. — Он не в духе.  — Он же всегда не в духе! — Ну, — начинает Фэй и замолкает, потому что Сянь в общем прав. — Он не в духе, как и вчера, но вот сегодня как-то особенно.  — Вообще-то не я пришел с новостями Хуа Чэнджу, — пожимает плечами Сянь. — А вот… она, — продолжает призрак, показывая на неловко переминающуюся с ноги на ногу Яньлин, стоящую между Шу и Бао. —… Привет, — бормочет девочка. Хуа Чэн с ворчанием отрывается от подушки.  — Что-то мне не нравится ее тон. — И не должен, — бурчит Бао.  — Что она опять натворила? — Ничего плохого! — мямлит Яньлин, смущенно глядя в сторону. — Я просто пыталась завести друзей! Что само по себе звучит неплохо, но ровно  до тех пор, пока Бао не добавляет… — Среди людей. Хуа Чэн тяжело вздыхает. — Что ты сделала?  —… Просто рассказывала истории… — все так же еле слышно отвечает Яньлин, теперь уже потирая затылок и когда Бао награждает ее яростным взглядом, добавляет. — … про тебя. Хуа Чэн тут же вперивается в нее пристальным взглядом и она вскидывает руки. — Ничего ПЛОХОГО! Только хорошие! Где ты самый замечательный!   —…В каком смысле? — осторожно спрашивает Хуа Чэн.    Девочка мнется, теребя край платья и бормочет:   — … Ты в последнее время… не получал никаких молитв?   —… Яньлин, — страдальчески стонет Хуа Чэн, прижимая пальцы к вискам. — Я тебя развею.   — Я пытаюсь помочь!   — Скажи ему, что ты им говорила! — требует Бао, сердясь на ее нерешительность и Яньлин обиженно дует щеки.   — Я всего лишь говорила правду! Что он спас нас, зажег фонарики и привел домой. И еще я хотела понравиться людям, поэтому… немного приукрасила…   — Приукрасила, — бесцветно вторит Хуа Чэн.   — Ну… чтобы это звучало… как будто… если они вдруг окажутся в беде или потеряются…, то могут зажечь фонарик, помолиться тебе и…   Хуа Чэн откидывается на кушетку.   — Сколько раз, — и Яньлин сжимается от звуков его голоса, — сколько раз мне нужно повторить тебе, что я НЕ БОГ?!    — Он ведь отказался от всякой этой божественности, — поддакивает Шу, — Сначала Хуа Чэнджу такой БУ-БУХ!  — изобразив прыжок с небес, мальчик падает на пол и катится. — А потом ВЖУХ! — и после, вскочив на ноги, размахивает воображаемой саблей. — И АГААААА!   Он пытался.   Хуа Чэн благодарен судьбе за то, что полюбил мужчину в юном возрасте. И даже если бы этого не произошло, смерть все равно настигла его раньше, чем он успел наделать глупостей и обзавестись собственными детьми.    Они утомительны и непослушны, от них слишком много хлопот.    — Ладно, но ведь он вознесся, может отвечать на молитвы, если захочет, а еще он бессмертный и у него есть волшебные силы, — перечисляет Яньлин, загибая пальцы. — Я не понимаю, чем Хуа Чэнджу отличается от остальных богов? — На самом деле есть весьма существенные отличия, — с готовностью вступает в беседу Фэй. — Вот скажи, ты ведь заметила, что после смерти не перестала расти?    Яньлин задумчиво почесывает подбородок.   — У меня выпал зуб в прошлом месяце, — наконец отвечает она, нащупывая языком пустоту в ряду зубов. — Странно.   Призрак кивает.   —Как наше тело начинает разлагаться после смерти, так и души ожидает такая же судьба. Это происходит гораздо медленнее, чем у смертных и такие могущественные демоны как Хуа Чэнджу могут остановить это или замедлить, если захотят, но души богов никогда не стареют, неважно как долго они существуют в этом мире.    Хуа Чэн что-то раздраженно бормочет в подушку.   — А.. если я вознесусь? — спрашивает Яньлин, заинтересованно распахивая глаза. Словно у двенадцатилетней девочки, которая едва научилась завязывать башмаки (и духовным возрастом около семи лет) есть такая возможность.  Бао, между прочим, помогает с обувью ей каждое утро.   — Тогда навсегда останусь маленькой девочкой?   — Дети никогда не возносятся, — отмахивается Фэй. — Но вот подростки могут и их дух может воплотится во взрослом теле. Так и произошло с Хуа Чэнджу, когда он вознесся, не так ли?   — Наверное, — ворчит Хуа Чэн, совершенно незаинтересованный тем, что происходит вокруг.   Эти изменения были больше заметны на Се Ляне, который вознесся примерно в том же возрасте, что и Хуа Чэн, когда он умер. Хотя принц не знал об этом, Хуа Чэн (вернее Хун-эр) преданно наблюдал за ним издалека, и видел, как изменилось его юношеское тело, превратившись в тело молодого мужчины лет двадцати.     Но в случае Хуа Чэна, между его смертью и вознесением прошло несколько лет. За это время его дух успел дважды сменить обличие, и истинный облик отличался от того, каким должен был стать, а когда Хуа Чэн вознесся, то стал таким…   Таким, каким не появлялся за пределами Печи.   В те дни он часто менял свое обличие, главным образом из-за того, что подобно хищнику, учился у других охотников.   Как бы он не пытался, но все же никак не мог вспомнить настоящее лицо Бай Усяня. Он знал, что видел его в воспоминаниях Чжао Бэйтун, и…   Все же, Хуа Чэн запомнил кое-что — часть силы этого призрака была заключена в том, что никто не знал, как он выглядит на самом деле. Оставаться неузнанным могло быть во многих случаях весьма опасным оружием.   Кроме того, уже довольно давно никто не говорил ничего плохого о внешности Хуа Чэна. Потому что он знал какое лицо показывать, кому и когда.   Если бы вас всю жизнь называли чудовищем, вероятно вы бы тоже стали питать слабость к маскам, не так ли?   — Но… — хмурится Яньлин, — Если Хуа Чэнджу может стареть, то разве он может быть бессмертным?   — Потому что я могу использовать духовные силы, чтобы остановить старение — бормочет Хуа Чэн. — Если захочу.   Что в целом он и сделал. Ему не хотелось быть намного старше своего возлюбленного, когда они встретятся вновь, но…   Вспоминая о том, как принц ворковал с ним, словно с маленьким ребенком и в особенности о том, как он смеялся над тем, каким очаровательным был Хун-эр, когда у него начал ломаться голос… Хуа Чэн решил позволить телу стать постарше. Просто… чтобы доказать, что он УЖЕ взрослый мужчина.   Если быть точнее, то сейчас его тело старше Се Ляня на несколько лет.   «Как будто это имеет какое-то значение», — бормочет внутренний голос. — «Он все равно не знает, что я Хун-эр»   А когда он наконец найдет принца и тот увидит его истинный облик, то не сможет уже воспринимать его совсем уж… как ребенка.   —… Хорошо, если он прекратить стареть, то все еще остается богом! — протестует Яньлин, — Так что я была права и не…   — Нет, все же есть другие существенные различия, — отвечает Фэй, поднимая палец. — Например, богини могут зачать ребенка, а вот демоницы и призраки женского пола — нет.   Если бы могли, то это сильно упростило бы жизнь —тогда вокруг было бы гораздо меньше бешеных душ нерожденных детей, что бегали вокруг, особенно после войны, которая…   Хуа Чэн хмурится и пытается отмахнуться от размышлений об этом ужасном вопросе.    — А у богов тоже могут быть дети?   — Да, но такого уже не случалось уже очень давно, и вообще говоря, подобное никогда ни к чему хорошему не приводило, — объясняет Фэй.    Бао задумчиво чешет затылок.   — Погоди-ка, значит, демоны и призраки мужского пола тоже не могут иметь детей?   — Нет, могут, — на этот раз в разговор вступает Хуа Чэн. — Но любая женщина, зачавшая от призрака, обречена на смерть при родах. Это довольно распространенное проклятье.    Яньлин кажется уже совершенно неинтересно слушать о тонкостях телесной природы духов и призраков, хотя Хуа Чэн не может понять почему, ведь она сама начала спрашивать…    — Но какая женщина согласится на ребенка от призрака, если знает, что умрет? — спрашивает Шу. — Это же просто глупо!   Сянь оживившись, потирает руки.   — О, я знаю ответ на ЭТОТ вопрос…!   — Нет, не знаешь, — угрожающе обрывает его Хуа Чэн.   —… — Сянь тут же растеряв весь пыл, скрещивает руки на груди и бормочет в сторону. — Ну… ладно, не знаю.   Яньлин же, упрямо выставив подбородок продолжает.   — Господин Фэй, откуда же вы столько всего знаете?   — Что ж, при жизни я был учителем, — весело отвечает пухлый призрак. Учителем, у которого были серьезные проблемы с азартными играми, да. Учителем. А точнее говоря, личным наставником, в семье, которой и принадлежал игорный дом, который в конце концов привел Фэя к гибели. — Хуа Чэнджу был настолько великодушен, что позволил этому непримечательному призраку продолжить изучать науки!   В конечном счете, это была взаимовыгодная сделка — Хуа Чэн мог читать только на одном языке, когда покинул пределы горы Тунлу и тот принадлежал давно мертвому царству.    Фэй не отличался ни здравомыслием, ни способностью принимать важные и правильные решения, но был прекрасным учителем и Хуа Чэн не мог придраться к качеству их уроков.    С течением времени Хуа Чэн узнавал все больше и больше об окружающем мире.    Поиски принца все еще отнимали у него довольно много времени, но уже не были единственным смыслом его существования и… Князь Призраков узнал так же много нового и о себе.   Теперь он знает, что ему нравится выпивка, но не вино. Нравится острая пища, но он равнодушен к сладкому. У Хун-эра никогда не было столько денег при жизни, чтобы позволить себе быть разборчивым в еде, а во времена, когда он был простым призраком и следовал за своим божеством, было совершенно не до этого   Но это было далеко еще не все.   Ему нравилось создавать всякие вещи — в особенности красивые— своими руками, и научившись этому еще в Печи, он не перестал заниматься этим и сейчас. Он любит поединки и охоту, совершенно плох в музыке, но ему нравится ее слушать, а еще…   Благодаря Фэю, довольно странным образом он обнаруживает в себе неуемную страсть к знаниям.    Обо всем на свете. Отчасти, потому что ему кажется, что сможет быть еще более полезным принцу, когда они встретятся.   А отчасти из-за странного голода внутри. Жажды изучить каждый трактат что попадает в руки и утолить природное любопытство.   Мир казался таким маленьким, когда он был еще человеком. Таким ограниченным, уродливым, жестоким и скучным.   Но в те времена, когда они с Се Лянем жили вместе в старом храме и принц вечерами рассказывал ему всякие истории, он слушал их с жадностью, затаив дыхание, хотя возможно божеству казалось, что мальчик внимает ему просто из вежливости.    Эти истории и пробудили искру интереса к окружающему миру. Заронили мысль о том, что окружение, кажущееся тесным и неприятным, может быть гораздо больше и увлекательнее.   Затем в Печи… он узнал, что такое видеть мир глазами ученого.   И  любопытство Хуа Чэна росло.    Иногда оно приносило ему радость, отчасти от того, что его возлюбленный и сам был таким же. Се Лянь так счастливо улыбался, вспоминая времена учебы под крылом Наставника и…   В то время Хун-эр был уверен, что он на такое неспособен. Что он слишком глуп, несовершенен и слаб.   Но сейчас у него появилась возможность открыть для себя то, что он является весьма способным— и жадным до знаний учеником. И в один прекрасный день…   Он сумеет быть равным.    Но все это не имеет отношения к разговору, который сейчас происходит.   — Дело в том, — говорит Хуа Чэн, вмешиваясь в беседу. — что я не бог. Яньлин открывает рот чтобы заспорить, но Князь Призраков опережает ее.   — И сейчас выясняется, что мне поклоняется неисчислимое количество детей, чтобы…   — Ты их спасал, — отвечает девочка.   — От чего?   — Если они потеряются или их кто-то будет обижать, — пожимает плечами Яньлин. — Вот и все, что я сказала.   И с ее точки зрения, именно спасением детей и занимался Хуа Чэн.   —… — он тяжело вздыхает, снова роняя голову на подушку. —Яньлин, прекрати всем об этом рассказывать.   — Но…!   Он показывает на стену, испещренную метками.   — Вот мое главное занятие.   —… — она сердито ковыряет носком обуви невидимую точку на полу. — Ну и ладно, — бормочет девочка, разворачиваясь и выходя из комнаты. —НУ И ПЛЕВАТЬ!   Шу наблюдает за ней с любопытством, а потом поворачивается к Бао.   — Звучит как будто ей не плевать.   Бао пожимает плечами.   — Девчонки странные… — и тут мальчики замолкают, понимая, что Фэй предупреждал их не зря.    Хуа Чэн был и правда не в духе.   Они тихо уходят, оставляя его в покое и Хуа Чэн поворачивается на спину, буравя взглядом потолок.   Тринадцать лет.   Он провел в этом мире уже дольше чем был в Печи и за это время никак не приблизился к успеху в поисках принца. С ним все в порядке, должно быть в порядке, потому что прах Хун-эра был цел, но…   Хуа Чэн со стоном закрывает лицо руками.   Какая польза от всей его силы если она никак не может ему помочь в достижении единственной важной цели? Он…   И сейчас, в тишине, оставшись наедине со своими мыслями, Князь Призраков внезапно слышит…   Молитвы.   Дюжину тихих просьб — и все от детей.   Все истории, что они рассказывают, полны боли и отчаяния и почти все ему знакомы.   Жестокие родители, избивающие до крови. Пьянствующие отцы. Постоянный голод, издевательства и принуждения.    Это ужасно, но в порядке вещей.   Но… несколько молитв выделяются из общего хора.   Все они одновременно звучат испуганными до смерти голосами и шепчут одно и то же:   — Пожалуйста спаси нас от него…   Хуа Чэн хмурит брови.    — Пожалуйста… Хуа Чэнджу, я зажгу для тебя столько фонариков, сколько захочешь… спаси меня и мою маленькую сестричку! Я не хочу, чтобы он нас поймал…   — Хуа Чэнджу, — отчаянно кричит детский голосок, — он нашел меня.   Все эти голоса слышатся из одной и той же местности и все они умоляют о спасении от чего… От кого-то, что охотится за ними.   И все называют одно и то же имя.   Лазурный Фонарь, Блуждающий в ночи.   Присутствие Се Ляня каким-то образом служит началом для спора.   — Ты что, привел кого-то из взрослых? — ворчит кто-то из детей, недовольно уперев руки в бока. — Князь Призраков не помогает взрослым, он может даже вообще не явиться.   Хэн закатывает глаза.   — Господина Хуа едва ли можно считать взрослым!   Он тянет Се Ляня за рукав, увлекая за собой, отчего принц пару раз чуть не спотыкается, но все же ему ясно, что юноша таким неловким образом играет роль поводыря.    — Он боится пауков и ест еду с земли, прямо как мы!   — Так, — начинает Се Лянь в попытке вмешаться. — Не думаю, что это можно считать за правду…   — Да так и есть! — фыркает Хэн, увлекая за собой еще быстрее. — Я видел, как ты ронял свою еду на землю, поднимал и ел как ни в чем не бывало все время!   В свою защиту Се Лянь может сказать, что из-за слепоты довольно часто ронял всякое, в том числе и еду, но не всегда мог позволить себе купить новое блюдо каждый раз.   К тому же он следовал правилу, что быстро поднятое упавшим не считается, а еще смахивал пыль и для верности вытирал рукавом. Этого должно быть достаточно, правда же?   — А вообще, он не говорил, что боится пауков, — шепчет на ухо подружке кто-то из девочек, отчего Се Лянь поворачивается к ним.   — А тебе НРАВЯТСЯ пауки?   Девочка пристыженно замолкает — она думала, что монах не услышит ее шепот, но это очевидно было не так.   — Гораздо хуже, когда ты не можешь их увидеть, — строго говорит Се Лянь, утаскиваемый вперед Хэном.    Принцу никогда не нравились насекомые, еще с самого детства. Исключением были, разумеется, светлячки и бабочки. Они были красивые, не кусались и не жалили и вообще не внушали никакого страха.   Но пауки? Фу.   Но то, что Се Лянь боялся пауков, очень веселило его друзей.    Знаменитый наследный принц Сяньлэ, храбрый и отважный воин, частенько мог с криком убежать, стоило ему заметить какого-нибудь маленького паучка, сидящего на подоле Му Цина, который пытался смахнуть его метлой.   «Ты охотишься за демонами, но боишься вот ЭТОГО?»   «Не смейся!», — ныл Се Лянь. — «Я уверен, что этот паук из тех, что умеет пры…А-А-А, МУ ЦИН, ОН ПРЫГАЕТ!» А если ему случалось заметить паука и рядом был Фэн Синь, то принц, позабыв о всех приличиях, прыгал ему на спину, обхватывая руками его голову.   Разумеется, его друг пытался убедить принца, что никак не может убить насекомое, пока у него закрыты глаза, отчего Се Лянь ослаблял хватку, но не слезал со спины, пока паук не будет уничтожен.     Сейчас вспоминая все это, принц почти улыбается.   —…, — он замедляет шаги, а губы внезапно кривятся, но не в улыбке. Сердце пронзает боль.   Он так скучает по ним.   Не каждый день. Не так сильно и отчаянно, как по Хун-эру или родителям, — ибо знает, что Му Цин и Фэн Синь живы и здоровы.    И счастливы.   Они сейчас уважаемые боги, у каждого свои обширные владения — даже у Му Цина, который еще не был в числе небожителей, когда они поссорились в последний раз…   Се Лянь прикусывает губу и пытается унять дыхание. Слезы теперь легко удержать, не то, что раньше, но часто грудь распирает такая невыносимая тоска и он…   Но ничего.   Ничего.   Он повторяет себе это снова и снова, каждый раз. Когда становится особенно невыносимо… принц отправляется в один из их храмов. Зажигает благовония, оставляет миску риса. Се Лянь никогда не молится, не желая затруднять или беспокоить своих друзей таким образом…   И не хочет их жалости.   — Ты уверен, что это нужное место? — ноет кто-то. — Я ничего не вижу!   — Да потому что я еще не зажег фонарик! — отвечает другой голос, несколько ехидно, чем привлекает внимание Се Ляня. — Может ты прекратишь меня торопить? Это дело требует аккуратности!   — Зажечь фонарик? — спрашивает ласково принц, опускаясь на колени рядом с говорившим мальчиком. — А зачем тебе нужно его зажигать?   Мальчик ставит на траву перед собой фонарик из красной бумаги и достает несколько спичек.   — Потому что таков обряд призыва, — бурчит он, раздраженно глядя на Хэна. — Ты хоть ЧТО-НИБУДЬ ему объяснял, прежде чем привести сюда?!   Хэн скрещивает руки на груди и потирает кончик носа.   — Я сказал ему, что мы собираемся призвать Князя Демонов. Что еще я должен был объяснять?! — Наверняка у него снова ничего не получится, — хихикает кто-то из девочек, качая головой. — Уверена, он снова врет!   По голосам Се Ляню кажется, что здесь сейчас что-то около пяти детей (кроме него) и мальчик, который собирается призывать призрака…   Видимо не пользуется среди них особым уважением. Се Лянь сомневается, что у него есть среди пришедших друзья и наверняка дети пришли сюда просто поглазеть.   Это печально, но довольно часто случается среди детей этого возраста.   — ЗАТКНИСЬ! — кричит мальчик, возясь со спичками. — Он точно появится, понятно вам? Ради этого мы и собрались, — бормочет он, поднося зажженную спичку к фонарику и поджигая маленькую свечку внутри него.   — Ты вообще-то не из тех, кто потерялся, — замечает Хэн.   —… Князь Призраков помогает потерявшимся детям? — спрашивает Се Лянь, удивленно поднимает брови. — Это очень хорошо с его стороны.      — А если ты расскажешь ему, что кто-то тебя обижает, — говорит мальчик, поднимая фонарик в ночную тьму. — Он появится и ради тебя забьет их до смерти!   Улыбка принца медленно гаснет.   А вот это уже… не очень хорошо, мягко говоря.   Но в сравнении с предыдущим Князем Призраков… это конечно получше. Потому что… никто не совершенен, правда?   — … Значит, он заботится о детях?   Деревенская девочка снова подает голос, прислоняясь к дереву. Темнеет и отовсюду начинает наползать туман.   — Я слышала, это потому, что он сам был ребёнком, которого замучили до смерти, — объясняет она, очевидно желая воспользоваться слегка мрачноватым настроением собравшихся.    — Нет… — перебивает Хэн. — Я слышал, что он стал таким, потому что девушка, которую он любил, была замучена до смерти. Ее выгнали из деревни, а к тому времени, когда он ее нашел, она уже была растерзана волками.   Что ж, этот более жуткий рассказ привлекает большее внимание детей.   Се Лянь морщится.    — Если это правда, то как он сам умер?!    — Ну, — начинает Хэн, ухмыляясь, — он обезумел от горя и выцарапал свой собственный глаз! — Ошеломленное «Ого!» прокатывается среди собравшихся. — И истек кровью до смерти. И теперь этот вырванный глаз с неба видит все и именно через этот глаз он и замечает фонарики!   —… Не думаю, что кровотечение от вырванного глаза может быть смертельным, — говорит Се Лянь. — И у большинства людей… не хватило бы смелости на такое.   В конце концов, он кое-что знает о боли. Едва ли способный чувствовать ее сейчас и едва ли испытывающий перед ней страх.   — Это то, что мне рассказывали, — отмахивается Хэн. — Может он наложил на себя руки, кто знает.   — Большинство самоубийц не становятся призраками, — качает головой Се Лянь снова. — В этом мире их ничего не держит.   За исключением разве что самоубийства по неволе — принц полагает что это все же имеет большое значение.   Хэн сердито скрещивает руки на груди, раздосадованный тем, что ткач спорил с каждым его словом на глазах у всех друзей.   — Этому тебя в клане научили, да? — сухо спрашивает он.   —… — Се Лянь неловко смеется, потирая затылок. — Да, кое-чему меня там научили!   — А потом выгнали, да?   — Ха-ха…— Се Лянь внезапно умолкает и теперь они обмениваются гневными взглядами. Ну, насколько это конечно возможно — Хэн обиженно и сердито смотрит на принца, а Се Ляню остается лишь хмурится под прикрытием Жое и поворачивает в сторону юноши голову.    —… Янь, мне кажется, никто не явится, — ворчит одна из девочек.   — Заткнись! — рявкает мальчик, поднимая фонарик еще выше. — Он обязательно придет! Прошло слишком мало времени.    Се Лянь не видит выражения его лица, но по голосу явно слышно… что тот определенно нервничает.    Хэн, в попытке скоротать время, садится рядом с принцем.   — А разве заклинатели и монахи не обучены делать всякое волшебство? — говорит он, легонько пихая Се Ляня плечом. — Вроде… разламывания мечей, чтения линий на руке и исчезновения вещей?   — Разумеется, — теперь уже Се Лянь отвечает сухо. — Мы кое-что умеем.  — А что именно… Ой! — вскрикивает он, внезапно оказываясь на спине. Остальные, кажется, не заметили, что произошло, но…   Но шелковая лента щелкнула его по лбу. Довольно сильно.   — Что это было?!   Се Лянь невинно разминает пальцы.   —Волшебство.    — Что за волшебство такое?!   Монах оглядывается, чуть ли не показывая юноше язык.   — Оно называется «Исчезновение опоры» или «сбивание спеси», как тебе больше нравится.      Хэну остается лишь безмолвно открывать и закрывать рот, слушая хихиканье деревенских девчонок.   — Теперь я верю твоим словам, что он вовсе не взрослый!   Се Лянь хочет протестовать, когда Хэн, самодовольно улыбаясь подает голос.   — Я даже не сказал ему про паука, что ползет по его ноге, чтобы убедить вас в этом окончательно.   Принц закатывает глаза.   — Ну конечно, именно сейчас на моей ноге откуда-то появился паук, надо же как удобно, именно в тот МОМЕНТ, когда ты решил, что-то там дока…   Разумеется, есть еще одна вещь, к которой Се Лянь пока еще не привык:   Его новообретенная и совершенно ужасающая невезучесть.    Он осознает ее непосредственное влияние в тот миг, когда чувствует, как что-то прыгает с его колена на руку.   —…   Дети видят, как монах стремительно бледнеет.   Не то чтобы господин Хуа раньше казался суровой и неприступной глыбой, но видеть, как он, подскочив на ноги, визжит и размахивает руками, словно маленькая девочка…   — АААААА!   Он с размаху бьет ладонью по ближайшему дереву…   … И оно разламывается пополам.   Дети стояли полукругом, наблюдая как незрячий монах бьет ладонью по остаткам ствола еще пару раз, чтобы убедиться в том, что паук (от которого к тому времени не осталось и мокрого места), уничтожен, и ствол под ударами превращается в кучу острых щепок.   —…Фух, — выдыхает Се Лянь, прижимая руку к груди и слегка дрожа. Кажется такой глупостью вести себя так, особенно после всего того, что ему пришлось пережить, но…   В этом мире осталось не так много вещей, которые могут его испугать, но когда он встречается со своими страхами — даже самыми глупыми, то… уже не может с ними справиться.   Спустя пару мгновений он понимает, что на него смотрят и…   —… Ха-ха! — смеется принц, несколько нервно и отряхиваясь. — И это был… еще один волшебный трюк!   —… — Янь наклоняется к Хэну и шепотом спрашивает. —… Этот твой господин Хуа чокнутый?   —… Ну, немного, — признается тот. — Но он очень добрый, так что…   Наконец, одна из девочек поправляет платье и говорит:   — Янь, мне кажется, никто не появится, так что я и Цянь идем домой, — и ухватив младшего брата под руку, тащит его к дороге.   — Я же сказал вам, нужно капельку подождать! — кричит мальчик, в отчаянии топая ногой и замечая, как другой подросток из их деревни тоже собирается уходить. —… Ну и идите тогда! Кому вы нужны! Может быть, он не явился, потому что не хочет тратить время на НЕУДАЧНИКОВ! — злобно заключает он, рассерженно пыхтя.   —… — Хэн, скорчив рожицу, бормочет «ой!» и наклонившись к Се Ляню шепчет. — Вот почему он никому не нравится, вечно на всех орет.   Принц сочувственно улыбается.   — Ну, — зевая и потягиваясь продолжает Хэн. — Знаете, я очень устал, помогать с торговлей целый день, это весьма…!   — Просто уйди! — рявкает снова Янь. — Плевать на всех, я сам его подожду!    Прижав к себе фонарик, он яростно смотрит на Хэна, который подойдя к нему, смотрит прямо в глаза.    — Да, давай, гони всех… Ты ведь всегда так делаешь, — бурчит Хэн, намереваясь уходить.    —… — фыркает Янь, снова опускаясь на колени и все так же прижимая к себе фонарик. — Ты думаешь мне не плевать? Уходи.   Эх.   В груди Се Ляня просыпается застарелая боль.   — Мне никто не нужен. Я прекрасно со всем справлюсь сам.   Хэн оглядывается через плечо, слегка рассерженный.   — Эй, монашек, ты идешь?    Янь поворачивает голову и замечает Се Ляня, который все еще сидит рядом и ним и машет рукой Хэну.   —… Нет, — отвечает принц. — Ты иди домой, встретимся утром.   — Ты уверен?    — Ага, — кивает Се Лянь и внезапно все напряжение и злость витавшие в воздухе испаряются, уступая место тишине и спокойствию и Янь… теряется, не зная, что делать и смущенно поглядывая на монаха.   Тот улыбается и в его улыбке столько…   Доброты.   — Я бы хотел встретиться с Князем Демонов все равно, — тихо говорит Се Лянь, садясь поудобнее. — И могу подождать столько, сколько потребуется.   —… Тебе не надо тут сидеть из жалости ко мне, — бормочет Янь. — Это ни к чему.   —… — принц фыркает. — А я сижу не из жалости.   — Я не хочу, чтобы кто-то смотрел на меня свысока!   — Не думаю, что вообще могу на кого-то смотреть, — сухо замечает Се Лянь, отчего мальчик заливается краской стыда.   —… Ну ладно, — вполголоса бросает Янь, глядя на фонарик.   Они сидят и ждут…и ждут и ждут.   Время вероятно перевалило за полночь и Се Лянь понимает, что мальчик уже устал.    Он чувствует это по тому, как тот все время ерзает, пытаясь найти положение поудобнее, не выпуская фонарь из рук.   Бог не удивлен, несмотря на то что история о милосердном Князе Демонов показалась ему весьма интересной, он не верит в ее правдивость.    Но… он остался рядом не из-за этого.   —… Янь, — начинает принц. — Ты…   — Он придет, — качает головой мальчик, но голос его полон усталости и…тревоги. Даже отчаяния. — Все говорят, что он приходит!   Се Лянь умолкает и тишину нарушает лишь взволнованный стук сердца мальчика.   — Янь, — очень ласково начинает принц. — Это правда, что он приходит на помощь детям, попавшим в беду?    Мальчик утвердительно мычит и спустя мгновение Се Лянь продолжает.   —… А что за беда у тебя, Янь?