No Paths Are Bound / Никакие запреты неведомы

Отвечать на молитвы оказалось далеко не таким простым делом, как ожидалось. Люди, молясь богам, делают за них половину всей работы. Они рассказывают о своих бедах и трудностях, оставляют подношения и божества знают, из какого храма в каком королевстве пришла молитва и как направить ответ. У Хуа Чэна, разумеется, не было храмов. И в отличие от богов войны и прочих им подобных, его влияние никак не привязано к определенной местности. Как единственный Повелитель призраков (если говорить начистоту) — он властвует над всеми духами и призраками повсюду. Но сейчас Хуа Чэн не ищет призрака или духа — он ищет детей. Самых обычных смертных детей. И чем дальше он продвигается, тем больше слышит. Многое Хуа Чэн узнает от местных — они очарованы его юным красивым обликом, который он выбрал для прикрытия. Его телу не нужны ни еда, ни отдых, но он останавливается в тавернах. Потягивая выпивку, он слушает как земледельцы рассказывают свои истории. Часть историй о детях, которые начали пропадать ночью. По утрам матери находят опустевшие кровати, ищут детей повсюду, но напрасно — они исчезают без следа и безвозвратно. Многие думают, что в пропаже детей виновато какое-то животное — часто в поисках пропавших, деревенские отправлялись в лес и находили там обрывки одежды и лужицы крови, но… Но какой зверь может вот так запросто вынуть ребенка из кровати? И сделать это бесшумно?  Нет. Детей как будто что-то увлекает прочь из дома. Один из жителей, которого Хуа Чэн встретил в первой таверне, предполагает, что это может быть местный извращенец, который бросал слишком уж двусмысленные взгляды на сынишку мельника. Хуа Чэн решает разузнать подробнее — вряд ли дело в этом, но найдя этого человека… Убеждается в том, что он и правда отвратителен. Омерзителен и жалок. Хуа Чэн постарался сделать так, чтобы этот подонок больше вообще ни на кого не смог бы посмотреть. Однако Хуа Чэн понимает, что этот выродок был слишком трусливым и дальше похотливых взглядов в любом случае не пошел бы.  Все же, вырвав для надежности ему глаза, он возвращается на следующий день, и узнает о том, что пропал еще один ребенок. На этот раз маленькая девочка.  И в отличие от взрослых, которые бросают друг на друга подозревающие взгляды, дети рассказывают совершенно другие истории. Они говорят о зеленом огоньке, блуждающем в ночи.  Он мерцает неподалеку — словно светлячок и манит к себе. Манит так, что любой ребенок, стоит ему увидеть это зрелище, забывает обо всем и идет за ним все дальше и дальше, а потом… не найдет дороги обратно. Теперь Хуа Чэн понимает, что человек на такое неспособен. Нет. Это очень похоже на то, что он подозревал с самого начала. Призрак.  Хуа Чэн снова остается в таверне и потягивая вино из чарки, смотрит, как солнце медленно катится к закату. Несколько прислужниц бросают на него многозначительные взгляды, но он обращает на них внимание только если ему нужно подлить еще или заплатить за вино.  Внезапно его взгляд цепляется за молодого человека, который одет в изысканные сине-серебристые одежды. Вытканный на них узор невероятно искусен — вряд ли такой наряд мог позволить себе сын простого кузнеца, которым и является этот молодой человек. Рядом с ним стоит парнишка, который внимательно слушает его громкое хвастовство: — Там в деревне неподалеку живет один ткач! — ухмыляется юноша, разглаживая свою одежду. — У этого парня нет ни семьи, ни дома, так что ему приходится продавать вот такие вещи за бесценок, чтобы хоть как-то прокормиться! — И ты думаешь, что стоит гордиться такой покупкой? — бурчит его приятель, качая головой. — Ты хоть накинул немного сверху? — Ну разумеется, я же не настолько идиот… Хорошего же ты обо мне мнения! При словах о ткаче Хуа Чэн слабо улыбается, вертя красную нить на пальце.  С ней связано столько воспоминаний… Если бы… И тут судьба напоминает о себе.  Хуа Чэн снова смотрит в окно, ровно в тот момент, когда солнце окончательно садится за горизонт. Время пришло. Запрокинув голову, он проглатывает остаток вина и с грохотом опускает чарку на стол, бросая прислужнице пару монет. Дверь закрывается за его спиной прежде, чем он успевает услышать еще один возмущенный возглас сына кузнеца: — Разве я могу поступить дурно с бедным слепцом? Монахом, к тому же! Не такой я человек! (Вот так, маленькая неудача — не по вине Хуа Чэна, — крадет эти пару судьбоносных мгновений) Найти место, где можно затаиться не так уж сложно. На краю деревни стоят шесть домов, в трех из них есть дети. Все, что нужно сделать Хуа Чэну — это забраться на ближайшее дерево и выжидать. Этот призрак видимо не особо умен, раз продолжает нападать на деревню так часто и тут… Он появляется.  Покачиваясь в воздухе, сияя неверным зеленым пламенем, бросая тени на листву деревьев.  Хуа Чэн, разумеется, знает, что это.  Призрачный огонек. Но что-то не то с этим маленьким призраком. Что-то не так, словно огонек двигается не по своей воле, будто он зачарован. Хуа Чэн все так же выжидает, сидя на дереве и наблюдает, как призрак летит между деревьев, изредка выбрасывая снопы ярких искорок из духовных сил, словно приманку. Он не особенно силен или опасен — Хуа Чэн не чувствует на себе его действия, однако… Дверь ближайшего дома приоткрывается. Из нее выходит маленькая девочка, босая и растрепанная, в одной рубашонке, дрожа от ночного ветра, но словно и не замечая его. Хуа Чэн бесшумно приземляется позади нее, идя следом. Они идут через лес, петляя, но все же продвигаясь все глубже и глубже в чащу. Все дальше от спасения и помощи. Словно беспомощный мотылек, бездумно летящий на свет, не подозревая о том, что впереди раскинуты паучьи сети. Воздух полон смрада. Этот запах исходит… Хуа Чэн смотрит вверх и замирает.  Хватит.  Девочка останавливается, почувствовав, как два пальца касаются ее затылка и внезапно словно просыпается от глубокого сна. — Я… — она оглядывается вокруг, всхлипывая от страха. — Где… я? — Не бойся, — доносится откуда-то голос, и она замолкает.  Зеленый огонек куда-то исчез и еще раз оглядываясь… она никого не видит. Если здесь никого нет, тогда кто…? —… Хуа Чэнджу? — шепчет девочка. Ведь именно ему она всегда и молилась. Она знала с самого начала, что это все не сон — когда пыталась остановиться, а ноги несли ее вперед, когда пыталась закричать, но все звуки застревали в горле.  —… Прости пожалуйста, я не зажгла для тебя фонарик, — шепчет девочка. — Я… — Забудь о фонариках, — несколько раздосадовано отвечает голос.  Девочка умолкает, растерявшись от того, как рассерженно звучит голос. Может он… — Я… Прежде чем она успевает сказать еще слово что-то мелькает рядом. Мягкий серебристый огонек пролетает мимо ее лица и вглядевшись… Она видит бабочку, что освещает тропинку. Голоса не слышно, но девочка знает — этот огонек приведет ее домой. —… Спасибо, Хуа Чэнджу, — шепчет она. Когда девочка исчезает в глубине леса, Хуа Чэн появляется из темноты, держа в руках зеленый огонек и пристально его разглядывает. — Что с тобой случилось? — тихо спрашивает Хуа Чэн, наклонив голову. Почти невозможно поверить, что он сам был когда-то таким же маленьким и хрупким. Он держит в руках целую душу и все же она ощущается не больше мотылька.  Подчинить себе таких созданий мог призрак свирепого ранга. Довольно сильное создание, но все же недостаточно уверенное в своей способности охотиться в открытую или преследовать более крупную добычу. Оно предпочитает прятаться во тьме и охотиться на детей. Его трюки и наваждения неплохи, но… После того как Хуа Чэн увидел плоды его работы, он подозревает, что призрак не особенно хорош в схватке. В таком случае он сбежит прежде, чем Хуа Чэн сможет подобраться к нему поближе, чтобы…. Поздороваться, так сказать. Поэтому Хуа Чэн решает поиграть. Он отпускает призрачный огонек и тот словно придя в себя, повисает перед ним, ожидая приказов. Хуа Чэн подает голос, но теперь он звучит совсем иначе.  — Отведи меня туда, куда вел ее, — командует он.  Призрачный огонек повинуется тут же. Они идут все дальше в лес и тем сильнее становится смрад. Пахнет смертью и разложением. Кровью — застарелой и свежей. Словно они не в логове свирепого призрака, а на скотобойне. Может это сделано нарочно? Удивительно, что это создание словно бы и не пытается скрываться… Увидев же пару сапогов, болтающихся на ветке он тут же понимает кто это. Хуа Чэн разочарован тем, что это создание все еще в живых — но не удивлен. В самом сердце леса, корни и ветки сплетаются в подобие небольшого гнезда. На протяжении многих лет оно было домом для множества разных грызунов, однако нынешний жилец был самым отвратительным.  На троне из ветвей восседает фигура. Вокруг него крутится несколько призрачных огоньков, подсвечивая едкую зелень его глаз и копну спутанных волос, падающих на лицо. Он хватает один из огоньков и подносит к лицу, внимательно разглядывая. —… Две серебряных монеты, — бормочет он, а затем выпускает огонек. — Дешевка. Ци Жун проделывает это с остальными огоньками, прикидывая за сколько их можно будет продать, раздраженно сжимая подрагивающими пальцами несчастных призраков. Его самого когда-то продали за восемь серебряных. Что они по сравнению с ним? Ничтожества. Жалкие ничтожества. Глупые, бесполезные душонки, едва ли на что-то годные, даже если продать их всей кучей… Услышав шаги, он не утруждается поднять головы, а лишь злобно шипит: — Ты провозился слишком долго! Надеюсь, оно того стоило! И вслед за дрожащим призрачным огоньком на поляну выходит… Маленький мальчик. Ему, наверное, около семи или восьми лет, черные непослушные волосы заплетены в косу, перекинутую через плечо. У него большие янтарные глаза, которые словно светятся в темноте. О, неплохая добыча — судя по виду, душа этого мальца будет чего-то стоить! По лицу Ци Жуна расползается людоедская улыбка. Кто бы мог подумать, что в этой дыре могло скрываться такое сокровище? — Привет, малыш, — шипит он, жадно оглядывая мальчика. — Как тебя зовут? Мальчик вскидывает голову. Вместо того чтобы ответить на вопрос, он шагает вперед и, хотя голос у него еще детский, слова звучат вполне взросло.  — Кто ты такой и что это за место? Смело. Маленький смелый дурачок. Улыбка Ци Жуна превращается в оскал. — Я Повелитель призраков, — восседая на троне из шипов, он сжимает руки в кулаки. — Разуй глаза, выродок! Повелитель призраков, Ци Жун! Только что прибывший из самых глубин преисподней! Но мальчик, вопреки ожиданиям, совершенно не выглядит испуганным… Вместо этого ему, кажется, очень весело. — Ты? — повторяет он, и хитрая клыкастая улыбка кривит его губы. — Повелитель призраков? Ци Жун разъяренно скрипит зубами. — Да! — А я думал, что Ци Жун доводится двоюродным братом наследному принцу Сяньлэ Зеленый призрак, явно собиравшийся броситься на мальчика, замирает. — Ты знаешь об этом? — выдыхает он, пристально глядя ему в глаза. Ци Жун заворожен тем, что его могли узнать и вспомнить, что когда-то он… Был титулован и богат. Был членом королевской семьи. Но затем он вспоминает, как все рухнуло. —… У меня с ним нет ничего общего! — орет Ци Жун. — Я давно порвал с этим неудачником! Глаза мальчика на мгновение вспыхивают, но он остается все же невозмутимым. — Я слышал совсем другое.  Зеленый призрак рычит на своем троне, снова готовясь к прыжку, однако мальчик недвижим.  — Я слышал, что наследный принц изгнал тебя из семьи. Ци Жун бледнеет. — А еще я слышал, что он лишил тебя всех титулов. Ци Жун отшатывается, словно от пощечины. —… Кто…, кто тебе это сказал?! Это ЛОЖЬ! Кто тебе сказал? КТО ТЕБЕ СКАЗАЛ?! Мальчик широко улыбается. — Это все знают. Хуа Чэн думает, о том способен ли Ци Жун сложить части мозаики вместе, но… Он никогда не был высокого мнения об умственных способностях Ци Жуна, так что не особо удивляется, когда зеленый ублюдок продолжает гневно верещать. — ЭТО НЕПРАВДА! ЭТО НЕ ТАК! Это я его оставил, а он был просто в бешенстве, потому что я больше не желал ему молиться. ЭТО ОН ПОЗОРИЩЕ всего рода, а не я! И  Хуа Чэн только сейчас замечает, что камни, разбросанные вокруг по земле — это не просто лесные валуны. Это куски мрамора. Обломки… Божественных статуй. Рядом с ним лежит обломок с частью лица — слишком знакомого. Внезапно что-то меняется. Воздух словно застывает, напитываясь угрозой. Ци Жун хмурится, оглядываясь вокруг и принюхиваясь — чувствуя запах… духовных сил. Их много. Больше, чем когда-либо он ощущал в своей жизни. Но откуда они? Мальчик снова говорит и голос его звучит льдом и камнем. — Я думал, что Повелитель призраков — это алый демон, а не зеленый. Так все говорят.  Ци Жун, разумеется, не замечает красную одежду мальчика. — Это все слухи и враки! Повелитель призраков — это лазурный демон! Лазурный, понятно тебе?! — … А еще он высокий — не обращая внимания, продолжает мальчик.  На лбу Ци Жуна проступают вены. В нем самом не было и пяти чи роста.  — Я БЫЛ ВЫСОКИМ! Я не знаю, почему после перерождения мой рост стал таким, я… — спрыгнув с трона, он хватает мальчика за шею и поднимает в воздух. По правде говоря, Хуа Чэн не припоминает, что Ци Жун был выше Се Ляня при жизни. Он был по крайней мере на голову ниже, а сейчас стал и того меньше.  Происки кармы, никак иначе. — А ведь Повелители Призраков могут менять свое обличие? — спрашивает мальчик. Голос его звучит ровно и спокойно, несмотря на то, что Ци Жун сдавливает его шею изо всех сил, а ноги болтаются высоко над землей. Он не сводит с Ци Жуна горящего, повелительного взгляда.  Зеленый демон затихает.  — Я… — затем хмурится, задумавшись. Откуда это может быть известно ребенку? — Разве ты не можешь сделать себя повыше? — повторяет мальчик, неожиданно низким голосом. — Вот так.  Теперь он не болтается в воздухе, а руки Ци Жуна оказываются подняты высоко над головой, пока он судорожно продолжает пытаться сжимать шею.   Внезапно на поляне воцаряется мертвая тишина, словно весь лес затаил дыхание. Даже призрачные огоньки пылают беззвучно, испуганно мерцая от дуновений ветра. Все замерло и застыло, и не осталось ничего кроме… Тишины. Хуа Чэн смотрит на него сверху вниз. Пальцы Ци Жуна начинают дрожать. — Х-хуа Чэн? Конечно, он знает это имя. Оно известно всем — слава о нем пронеслась по всему царству немертвых, что вернулись прежде, чем закрылись врата горы Тунлу. Имя, словно из древней песни. Прекрасное имя.  Смертоносное имя. Улыбка Хуа Чэна теперь похожа на оскал — клыки блестят в неверном свете призрачных огоньков, а губы надменно кривятся. — Я и не думал, что есть еще какие-то другие Повелители Призраков, — тихо говорит он, а Ци Жун, испуганно отнимает руки и теперь уже сам болтается в воздухе. Он корчится и брыкается, сдавлено шепча извинения. — Я-я и не думал проявить неуважения, молодой господин! Этот досточтимый призрак не знал! — Ты думаешь, что мне до этого есть дело? — вопрошает Хуа Чэн сжимая пальцы и наблюдая как глаза Ци Жуна вылезают из глазниц. Однажды этот человек возвышался над Хун-эром. Он и забыл об этом. Большинство людей, в случае угрозы выбирают одно из двух: бежать или сражаться. А все, кто встречал Повелителя Призраков, сказали бы, что в случае Хуа Чэна ответ очевиден. Сражаться.  Но так было не всегда. Было время, когда он был совсем мал. Испуган. Он боролся как мог, но все же ему было страшно. Потому что у человека, засунувшего его в мешок и протащившего по всему городу… Было лицо, очень похожее на то, что Хун-эр увидел в тот день.  — ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО! ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО! ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО!   Он до сих пор очень ясно слышит крики толпы в воспоминаниях о том дне. Чарующая красота этого лица, взгляд, обращенный на него, руки, что крепко прижимали Хун-эра поближе и голос, что шептал: — Не бойся.  И он не боялся. Но в тот же день, много лет назад… Хун-эр все же испугался. Не боли. Даже будучи ребёнком, он успел привыкнуть к ней.  Не смерти. Хун-эр прожил совсем мало, но был готов умереть.  Хун-эр испугался, когда человек, так похожий на его спасителя, бросил его в мешок, повторяя что он брат принца… Испугался, потому что подумал, что принц мог знать о происходящем. Что он знал о том, как брат издевается над ним и ему все равно.  Вот что его испугало. До неукротимой дрожи, до боли в груди. Не сам Ци Жун, его Хун-эр не боялся никогда, — но мысль о том, что наследный принц мог оказаться кем-то вроде Ци Жуна. Что единственное проявление доброты, которое пережил Хун-эр в своей жизни было лживой подделкой. — Мой красивый, храбрый Хун-эр. Вот как к нему всегда обращался его возлюбленный, но очень сложно быть храбрым, когда ты был свидетелем того, настолько жестоким может быть мир. И в нем все еще оставались вещи, которых Хуа Чэн боялся. Все то же самое, что пугало его в те времена, когда он у него было другое имя и другое лицо.  Но в конце оказалось, что страхи оказались напрасными. Потому что когда повозка остановилась, даже через мучительную боль, которой Хун-эр никогда не боялся по-настоящему… Он увидел искаженное ужасом лицо наследного принца.  С тех пор Хуа Чэн больше не испытывал страха по-настоящему. Он перестал бояться за себя. Он боялся за Се Ляня множество раз, но… Теперь он смотрит на дрожащее, жалкое существо в своих руках. Хуа Чэн никогда не боялся Ци Жуна — ни при жизни, ни после смерти. Даже когда Ци Жун пытал его и мучительно медленно убивал.    Хун-эру не было страшно, когда бывший член королевской семьи вонзал Фансинь в его тело, ухмыляясь и медленно проворачивая лезвие, в надежде что юноша закричит от боли. Но то была просто боль. И в ней не было ничего пугающего. При жизни ему причинили боль столько людей — в том числе и Ци Жун, но Повелитель Призраков затаил на него смертельную обиду не за его пытки и издевательства.  А за то, что он сделал потом… За то, что Хун-эр был вынужден смотреть, как его бог бродит по лесу, спотыкаясь и зовя его по имени снова и снова. Смотреть, как принц проходит под бездыханным повешенным телом снова и снова, чувствовать леденящий страх, который охватил Се Ляня. Чувствовать его безмерное отчаяние. За то, что, когда принц падал, споткнувшись, он мог только лишь смотреть. Смотреть, как острые камни изрезали руки, как упав в очередной раз, принц подвернул лодыжку. Хун-эр ни разу не позволил ему упасть при жизни, но сейчас он не может пошевелиться. Не может вытащить принца из этого круговорота ужаса, боли и страха. Се Лянь еще тогда не привык к боли, но был вынужден к этому И все ради того, чтобы найти его. Хун-эра, который знал, что уже слишком поздно. Что самое ужасное уже произошло. Он был мертв. Хун-эр уже умер и все, что он мог сделать, так это смотреть на Се Ляня и переживать о том, что тот замерзнет. — Скоро пойдет снег.  Тогда он ничего не понимал. Он еще не стал Призрачным Огоньком и не понимал, почему не может отозваться на крики Се Ляня. — Гэгэ, скоро пойдет снег… тебе нужно вернуться. Уже остывшие губы не слушались его.  — Ты ненавидишь холод. Хуа Чэн так много узнал за прошедшие двадцать пять лет. Больше, чем множество людей за свою жизнь, но среди всего этого, была самая главная тайна:   Призрачные Огоньки могут плакать. Люди не понимают, чем на самом деле являются искорки, которые рассыпают эти маленькие призраки.  Но это слезы.  Они сыпались из Хун-эра, когда он пытался прижаться к Се Ляню поближе во время снегопада — пытаясь согреть, как когда-то согревал его сам Се Лянь длинными зимними ночами.  — Тебе стоит перестать оплакивать свою несбывшуюся жизнь.  Так однажды сказала ему Чжао Бэйтун — и то была одна из важнейших вещей, которой она его научила. И все еще она была неправа кое в чем: Хун-эр оплакивал не свое утерянное будущее.  Поначалу он и не переживал из-за собственной смерти вовсе. Об этом Хун-эр подумал уже после, когда осознал, что смерть помешала ему защищать своего бога как следует, но… Когда он понял, что больше никогда не сможет согреть Се Ляня — вот что оплакивал Хун-эр. И об этом он скорбит до сих пор, даже сейчас. Ведь никто не скорбит как призрак.  — … Я! — Ци Жун продолжает брыкаться, беспомощно цепляясь за руку Хуа Чэна. — Я же извинился, к ч-чему такая жестокость! Это вырывает Хуа Чэна из размышлений и по его губам расползается зловещая ухмылка. — А к чему тогда было завлекать детей и устраивать бойню? К чему это, а? — Это… — Ци Жун дергается, когда палец Хуа Чэна впивается в его горло, перекрывая воздух. — чтобы… подкопить сил! — хрипит он, не понимая почему Повелитель Призраков так заинтересован. — Т-тебе то что с того?! В конце концов, добренькие призраки мало чего добиваются в посмертии. Для того чтобы стать князем демонов, нужно быть переполненным гневом и яростью. И что такое парочка жизней никчемных детишек в глазах такого существа?  Хуа Чэн сжимает пальцы еще крепче, чувствуя, как под его хваткой начинают ломаться позвонки. К сожалению, очень знакомое ему ощущение. — Ты делал это, прикрываясь моим именем, —говорит он. И как вы могли заметить, Хуа Чэн начал трепетно относиться к собственному имени и не терпел, когда его употребляли не к месту. — Да я всего лишь использовал твой титул...! — пытается спорить Ци Жун, но очередное движение пальцев ломает еще позвонки. — Х-хорошо, хорошо! Я прошу прощения! Он воет как животное, попавшее в ловушку и этот звук разносится в ночи, отражаясь эхом от деревьев.  — Т-ты ведь не собираешься меня развеять, правда? Я ведь не натворил ничего настолько плохого…! Насколько богатым и избалованным нужно быть, думает Хуа Чэн, чтобы измерять человеческие страдания таким образом?  Бай Усянь был прав насчет этого. Ци Жун измеряет жестокость своих действий только по тяжести последствий, которые ему грозят. Даже в тот день, когда Се Лянь спас Хун-эра и вытащил его из мешка, Ци Жун думал только о том, что с ним сделает императорская чета. И, возможно, Фэн Синь. Ци Жун не думал о том, что ребенок, которого он протащил через весь город, мог умереть — ни на мгновение не задумался об этом. Его беспокоила собственная сломанная рука и повозка, которую у него отобрали. Сейчас Хуа Чэн знает — Ци Жун полагает что Повелителя Призраков не заботят убитые дети.  И Ци Жун в будущем поступит ровно так же.  На одно мгновение Хуа Чэн всерьез задумывается о том, чтобы развеять его.  Это не составит особого труда и судя по тому, как Ци Жун корчится, он вполне ожидает такого исхода.  Но его останавливает только одно: Воспоминание о том, как Се Лянь стоял посреди пиршественного зала, с зеленым огоньком в ладони.   Белые погребальные одежды, запятнанные кровью, узор проклятой канги ярко горит в его зрачках. Лицо подсвечено адским зеленоватым сиянием от никчемной душонки Ци Жуна, которой он что-то яростно шепчет. Хуа Чэн сомневается, что его божество с теплотой вспоминает этот миг, однако… Но оно наполняет сердце Хуа Чэна знакомой тоской. — П…пожалуйста…! Хуа Чэн раздражен тем, что эта мерзкая тварь продолжает вмешиваться в воспоминания и отвлекать от созерцания своего божества, так что он решает наконец заткнуть его.  Раздается хруст. Хуа Чэн разжимает пальцы и Ци Жун падает на землю, хватаясь за шею и нечеловечески хрипя от боли. Это ощущение должно быть ему теперь знакомо. — Я не стану тебя развеивать, — говорит Хуа Чэн. Не потому, что ему не хочется. Но потому что этот выбор был уже сделан. Се Лянь мог с легкостью развеять Ци Жуна в тот же миг — но он позволил ему существовать дальше. И Хуа Чэн не мог сейчас пойти против воли своего бога.  — По крайней мере, не до конца, — продолжает он, разминая пальцы. Но Ци Жун будет очень близок к этому. Потому что участь всех призрачных огоньков, собравшихся сейчас на поляне — его рук дело. — Ты называл себя Повелителем Призраков, — тихо говорит Хуа Чэн, нависая над извивающимся Ци Жуном. — Хочешь узнать, что это значит? А ведь мало кто знает. Бай Усянь был бедствием, которого боялись. Он нес с собой войну, разрушение и хворь — но очень редко появлялся сам на поле боя. Мир едва ли видел настоящую силу Повелителя Призраков. Хуа Чэн все еще исследует пределы этой силы, но сейчас… Ци Жун видит, как со всех сторон к нему начинают подкрадываться какие-то серебристые создания. Крысы.  Хуа Чэн не хочет, чтобы с Ци Жуном разбирались именно бабочки. Зеленый призрак пытается пошевелиться, издавая хрипящие звуки, пока маленькие серебристые создания начинают грызть его со всех сторон, вытягивая духовные силы. Хуа Чэну это не составило особого труда. Ци Жун видит это, находясь на грани исчезнования, дергаясь извиваясь под укусами призрачных крыс, которые ползают по всему его телу, продолжая поглощать духовные силы.  Хуа Чэн не смотрит на происходящее, увлеченно разглядывая собственные ногти. Ему даже немного скучно. — Ты не особенно сообразительный, поэтому я буду говорить прямо, — наконец вздыхает он, поворачиваясь к Ци Жуну, который под усилиями крыс постепенно становится тем, с чего начинал двадцать с лишним лет назад: Призрачным Огоньком.  — Я не самый терпеливый человек, поэтому если меня вывести из себя, то… — Хуа Чэн усмехается. — Знаешь ли ты, что меня может вывести из себя? — продолжает Повелитель Призраков, отвернувшись и неторопливо шагая обратно по тропинке, которая привела его сюда. На поляне появляются бабочки, которые тут же подлетают к Ци Жуну, вынуждая призрачного огонька следовать за Хуа Чэном. Под его сапогами похрустывают первые опавшие листья — вестники ранней осени. Серебряные цепочки мягко звенят от ночного ветра. — Когда кто-то притрагивается к тому, что принадлежит мне. Когда ты рожден ни с чем, то будешь крепко и жадно цепляться за все, что подарит тебе жизнь.  До недавних пор Хуа Чэну, собственно, ничего и не принадлежало.  Разумеется, было то, что он хотел бы назвать своим, но у него на это не было права и он был вынужден отказаться от этого.  Хуа Чэн был одиноким ребенком, который стал жадным подростком. А теперь Хуа Чэн одержимый мужчина. — Еще раз хоть пальцем тронешь кого-нибудь из моих последователей, — говорит он, глядя в небеса. — Я тебя найду и еще раз сделаю с тобой то, что было сегодня.  Это звучит не сколько угрозой, а скорее обещанием, потому что Хуа Чэн знает, что Ци Жун ничего не сможет с собой поделать.   Он очень дорожит своей жизнью, однако совершенно не может себя сдерживать.  Но теперь у него есть еще один страх, с которым ему придется жить и Хуа Чэну эта мысль очень нравится.  Повелитель Призраков никогда не задумывался о том, что у него могут быть последователи до сегодняшнего дня.  Хуа Чэн не уверен вообще можно ли считать их таковыми, потому что он все-таки отказался от божественности, но… Они молились ему все это время и сейчас он наконец ответил им.  Это порождает особые отношения, хочется ему того или нет.  Выйдя из леса, Хуа Чэн наконец слышит, что… Идет дождь.  Густая листва леса задерживала капли, однако, когда лесной полог остался позад, дождь капает и на Повелителя Призраков. Он подставляет ладонь и видит… Что она окрашивается красным.  — Опять? — удивляется он, потирая пальцы. В последний раз это было на Горе Тунлу, когда он выковал Эмин. Тогда он решил, что это причуды той местности, пропитанной застарелым гневом и обидой. Но сейчас, когда дождь превращается в кровавый ливень, он чувствует в этих потоках силу, что наполняет его и течет по венам бурным потоком.  И Хуа Чэн наконец понимает, что этот дождь вызвал тогда он. И сейчас тоже. Его гнев и ярость были настолько неукротимы и сильны, что, выместив их на создании, подобном Ци Жуну (пускай это и показалось Хуа Чэну безделицей) — Он заставил небеса лить кровавые слезы. Это приносит ему странное удовлетворение. Немного успокаивает застарелую, несмолкающую боль в глубине сердца, что живет с ним все эти годы. За его спиной трепещет призрачный огонек, шипя от каждой падающей капли и Хуа Чэн вытаскивает… Зонт.  Он раскрывает его над головой, наблюдая за кровавым ливнем, бушующим вокруг.    Это не первый раз, когда он использует духовное орудие — и не последний. Хуа Чэн не уверен, помнит ли вообще его божество об этой вещице и знает ли, что Хуа Чэн ее сохранил, однако… «Если ты не знаешь, ради чего жить…» Он сжимает рукоять покрепче, вспоминая. «Позволь мне стать смыслом твоей жизни». Слова, сказанные из добрых побуждений — даже если Се Лянь сказал это не подумав. Для божества подобное, наверное, кажется безделицей. Но из таких маленьких событий… Он оглядывается вокруг и вдруг замечает маленький белый цветок, который трепещет от тяжелых капель. Нежные лепестки испачканы алым. Такие маленькие события — несущественные для божества, могут значить очень много для покинутого всеми ребенка. Хуа Чэн не задумывается об этом, наклоняя зонт вперед, чтобы прикрыть цветок от ливня. Его разум блуждает где-то далеко, думая о множестве белых цветов, таких же как этот, которые он приносил своему божеству каждый день. Хуа Чэн помнит тот цветок, что поместил в волосы Се Ляня в последний раз, когда видел его. Уже увядший и бледный, он казался еще бледнее под дождем. Он так отчаянно пытался защитить его, когда был Умином. Зная, что это зачастую было напрасно — потому что Се Лянь не хотел, чтобы его спасали.  И все же он пытался.  Зная, что ни одна боль не живет вечно. Что его бог наконец вернется к себе… И как он ужаснется, увидев к чему может привести горе и обида.  Люди молятся богам, превознося их над всеми остальными — но только потому, что боги сами себя превозносят.  Никто не падет ниже, чем бог — и никто не скорбит по ним так, как призрак. Может быть, будучи Хун-эром ему следовало что-то сказать. Сделать что-то еще, чтобы помочь принцу.  Хун-эр был тем, кого Се Лянь знал. Тем, кому он доверял. Но… Но кем был Умин?  Никем. Ничем. Существом без имени. И разве он был вправе вмешиваться в решения Се Ляня? Разве он имел право даже помешать развеять себя? Он мог лишь идти следом и смотреть. Смотреть, как белый цветок увядает под безжалостным дождем.  В одиночестве. В бесконечном одиночестве. Пока его не защитила старая, помятая бамбуковая шляпа. Хуа Чэн вспоминает об этом сейчас, глядя на белый цветок, который он спас от дождя. Он вспоминает об этом и тоскует. Не зная о том, что на него из окна сейчас смотрит девочка, ее глаза круглые словно полная луна.  Зрелище должно быть ужасным и все же… Она знает, что молодой человек, что держит зонт над цветком и есть ее спаситель.  Повелитель Призраков, алый дух, Хуа Чэнджу… Нет. Он больше, чем, просто алый дух, — думает она, глядя на то, как кровавый дожль заливает все вокруг него.  То, что она видит совершенно не похоже на призрака, блуждающего в ночи. Это нечто иное. Это похоже на историю — или скорее на сказку. И подобные сказки должны называться именем, что несет в себе красоту и смысл. И среди всех случаев, когда он заставлял рыдать небо кровавыми словами этот он назвал бы самым непримечательным. Просто уничтожение сорняка, ничего более.    И все же именно этой ночью он получил свой титул. Одна строка из песни о четырех «Собиратель Цветов под Кровавым Дождем». Поначалу Хуа Чэн нашел его немного скучноватым, но, если задуматься — именно этим он и занимается —непрестанно ищет цветок под кровавым дождем.   Се Лянь сказал себе, что после второго низвержения он начнет все сначала. Все с чистого листа, и он не пойдет теми путями, которым следовал, когда был юн и глуп и намеревался спустить всю свою боль и горе на мир. И он действительно поступил так. В следующие года он не причинил никому зла. Он никого не обманул и не обокрал. Вообще говоря, он вел приличную и достойную жизнь… Простого монаха.  Но Се Лянь совершенно не ожидал что окажется в подобном положении.  Ему бы просто стоять в стороне и позволить произойти чему-то ужасному, ибо такова воля Небес и не ему вмешиваться в подобные дела. Но Се Лянь не бог. По крайней мере уже не бог и… Он сожалеет о том, что не смог помочь своим подданным и смертным вообще, но никогда не жалеет о том, что пытался. Тук-тук! Юноша спешит к двери спотыкаясь и раздраженно потирая глаза, открывает ее чтобы увидеть… Слепого монаха в белых одеждах и с тощим ребенком, недружелюбно выглядывающим из-за его спины. —… Господин Хуа?! — Хэн, — улыбается Се Лянь в ответ. — А что вы тут делаете? — бормочет он. — Еще даже не рассвет… я не обязан работать еще четыре часа! Мне надо поспать! Я… — Да я не из-за этого, — качает Се Лянь головой, вытаскивая вперед Яна. — Мне нужно чтобы ты за ним присмотрел этой ночью.   Хэн отступает назад, гляда на мальчика, словно на таракана, которого нужно немедленно раздавить.  Яну тоже явно не нравится происходящее, однако… Се Лянь сладко улыбается, беря обоих за руки и насильно заталкивая внутрь дома. — Очень важно завести друзей в ранней юности, — объясняет он. — Иначе окажетесь такими же одинокими и никому не нужными как я, ясно вам? —… Это печально, — бубнит Ян. — Я хотя бы не буду слепым как ты! — ворчит Хэн, выворачиваясь из хватки Се Ляня. — А Ян уже и так один, это не мое…! Он замолкает, глядя на монаха, который все так же улыбаясь смотрит на него, но теперь от улыбки веет холодком. — А ты знаешь, как я потерял зрение, Хэн? Мальчик мотает головой — и улыбка Се Ляня становится еще шире. — Кое-кто попросил оказать ему услугу, а я отказал. Это не совсем правда, но небольшая ложь, которая, судя по участившемуся сердцебиению Хэна, делает свое дело. Они остаются одни и Ян ежится от недружелюбного взгляда, которым награждает его Хэн. — Если тебе хочется поспать, то вон там есть еще одно одеяло. Но только попробуй сунься ко мне — прибью на месте. —…Хорошо, — бормочет Ян. Мальчик довольно подробно успел описать дорогу к дому своего отца Се Ляню чуть раньше и с этим знанием добраться туда довольно нетрудная задача. Се Лянь спотыкается всего пару раз, успевая ухватиться то за ограду, то за ближайшее дерево.  Кора оказывается влажной, но он не слышал, чтобы шел дождь. В воздухе висит слабый металлический запах, словно от крови… но Се Лянь не может определить источник.  В любом случае, сейчас не время ломать над этим голову. Сейчас есть дело поважнее. Поднявшись на небольшой холм, он оказывается у дома, который описывал Ян и всю дорогу сюда Се Лянь размышлял об этом.    Это не такое дело, которое можно решить словами. Возможно, в юности Се Лянь бы постарался поступить именно так, но сейчас… Ему приходится бороться с собой, пока он идет к крыльцу и нетерпеливо стучит в дверь. Может ли он решить это дело, не причиняя вреда человеку. Может ли?  — Клянусь НЕБЕСАМИ, если ты не мертв, ТО Я УБЬЮ ТЕБЯ САМ! Хочет ли? Се Лянь слышит, как дверь открывается с резким скрипом и из нее вываливается отец Яна, от которого невыносимо несет перегаром. Мужчина вертит головой в разные стороны, пытаясь высмотреть мальчика и наконец замечает Се Ляня.  —… Ты кто такой?! —… — принц улыбается, складывая ладони в приветственном жесте. — Добрый вечер, у вас есть сын по имени Ян, верно? —… Да, — отвечает мужчина, вытирая нос. — Тебе-то что? — Дело в том, что я нашел его вместе с другими детьми из деревни, — спокойно начинает Се Лянь. — И они пытались призвать Повелителя Призраков. — Я… — крестьянин хмурит брови. — Чего?! Что за ерунду ты несешь?! Где этот маленький засранец? Ух, попадись он мне на глаза…! — Я оставил его погостить у Хэна на эту ночь, — продолжает Се Лянь и его улыбка становится несколько натянутой. — Но я надеюсь, что вы не собираетесь причинить ему никакого вреда. —…— отец Яна тяжело дышит, оглядывая монаха. Кажется, он его видел в городе раньше. —… вы господин Хуа, так ведь? — Да, — вежливо кивает Се Лянь. — Все верно. Эти дети… они, кажется, надеялись, что Повелитель Призраков может защитить и уберечь их от вреда и опасности. Мужчина замирает, сжимая руки в кулаки. — Как вы думаете, была ли причина у вашего сына призывать Повелителя Призраков? —… Как умерла его мать, так мальчишка стал сам не свой, — бурчит мужчина. — И просто любит рассказывать небылицы, чтобы привлечь внимание. Вам не о чем беспокоится. Эти слова звучат так, словно были произнесены уже не раз — Се Лянь это слышит.    —… Понятно, — говорит он. — Что ж, но я подумал, что мне все-таки следует проверить. Спасибо за то, что успокоили меня.  Но ведь он все-таки может немного припугнуть его, так ведь? — Все хорошо, монашек, иди себе домой. Се Лянь нахмурившись отворачивается. Прошло много времени с тех пор, как его заботили ограничения божественной силы. И сейчас он понимает, что ему не составит труда убить этого мужчину. Никто не будет оплакивать его смерть или сожалеть о ней, а возможно даже поблагодарит Се Ляня. Но разве он не поклялся больше так не поступать? Он… — Клянусь, этому мальчишке везде мерещатся призраки, — ворчит мужчина, думая, что Се Лянь его уже не слышит. — Что ж, если он так хочет, то я устрою ему скорую встречу с его матерью-потаскухой. Принц замирает. А, ну вот. Се Лянь тянется к вороту, доставая кольцо и прижимая его к губам. — Прости, Хун-эр, — шепчет он. — Я обещал, что больше не буду так делать, но… Тут нельзя иначе. Наконец Се Лянь поворачивается в сторону крестьянина.  (Принц не знает о том, что меньше чем в паре ли от него, Повелитель Призраков задумчиво потирает затылок, почувствовав неизвестную дрожь в теле) — Господин?  Мужчина останавливается, глядя на монаха. — Чего тебе? Се Лянь улыбается, наклонив голову и голос его звучит чрезвычайно вежливо и дружелюбно. — Ян мне все рассказал.  —Что?! — округлившиеся от удивления глаза чуть не вываливаются из глазниц. — Он показал мне шрамы, — объясняет Се Лянь. Разумеется, Се Ляню пришлось их коснуться, чтобы убедиться в том, что они есть, но едва дотронувшись он сразу понял, откуда они. Это были следы от кнута.  — И они убедили меня в том, что все рассказанное является правдой. Он слышит, как учащается сердцебиение мужчины. Мальчик рассказал Се Ляню и о других вещах. О том, что не оставляет шрамы, но ранит гораздо глубже. — Я хотел сказать, — продолжает Се Лянь. — что именно поэтому оставил Яна переночевать в другом месте. Я подумал, что будет нелишним сначала предупредить вас.  В любых других обстоятельствах — и будь Се Лянь другим человеком, то, что он собирается сделать было бы большой глупостью. Весьма наивным поступком.  Но сейчас он просто поворачивается и начинает идти к деревне и когда слышит за собой тихие шаги, улыбается.  Се Лянь по опыту знает, что люди способны удивлять. Множество из них способны на доброту, когда ты меньше всего ты от них этого ожидаешь. Но также много и тех, кто не способен удивлять. Те, кто постоянно разочаровывает. Этот человек из них и это лишь на руку Се Ляню.  Пускай он и делает вид, что ничего не замечает, но все же уже готов, когда крестьянин подкрадывается к нему совсем близко. И то, что он сейчас собирается сделать весьма устраивает принца. Когда пара рук хватает его за горло, он с показным испугом ахает и задушено всхлипывает. Разумеется, он чувствует, насколько сильно его душат. Чувствует, как вот-вот задохнется, пока пальцы сжимают все сильнее и сильнее. Но ему не больно. Не очень больно.  Даже когда его приподнимают от земли и ноги безвольно болтаются. Дрожащими руками он «пытается» оторвать пальцы мужчины от горла.  Пальцы, которые Се Лянь мог бы переломать одним щелчком, если бы захотел, но сейчас не время.  Затем он наконец затихает, его отпускают и бездыханное тело безвольно падает в грязь.  Он пару мгновений вот так, с волосами, упавшими на лицо и совершенно без движения. Не дыша. Крестьянин смотрит на него, руки дрожат, и он судорожно хватает ртом воздух. Се Лянь лежит, а затем внезапно чувствует, как его берут за лодыжки и медленно тянут в ближайшие заросли. Неплохо, думает он. Почти как если бы его несли на руках. Он не помнит, когда его последний раз носили на руках. Он ударяется головой о подвернувшийся камень, но ничего страшного.  Наконец Се Лянь оказывается за зарослями — вот так злобная пьянь решает спрятать мертвое тело. Очень впечатляюще, у Се Ляня аж дух захватывает от такого хитроумия. Мужчина ковыляет к своему дому и Се Лянь чувствует, как Жое жалобно трепещет на его шее.  Бедняжка, ей пришлось тяжко из-за того, что он не разрешил вмешаться. Но дело не в этом.  Се Лянь лежит на земле, задумчиво поглаживая кольцо кончиками пальцев. — Прости меня, Хун-эр, — думает он про себя, глядя в черную пустоту, покрывающую зрачки. — Я обещал тебе больше так не делать. После второго низвержения Се Лянь пообещал заботиться о себе, и он правда старается… правда у него все равно получается не очень хорошо. «Но сейчас ребенку грозит опасность. Если бы ты был здесь, то понял бы меня, я уверен» Как только его горло заживает — на это уходит чуть больше часа — Се Лянь поднимается на ноги.  Он снова сжимает Хун-эра между пальцев, но не просит прощения в этот раз. Он уверен, что все ясно и без слов. Дверь домика у подножия холма сотрясает громкий стук. Тук-тук-тук! —… — Крестьянин потирает макушку и встает на ноги, и бредет к двери. — Наконец ты изволил притащить свою тощую задницу, маленький…?!   Дверь распахивается, и мужчина замирает от ужаса. В проеме, со все еще яркими синяками на шее стоит… монах. Слепой монах, в одеждах заклинателя.  — Добрый вечер, — приветливо улыбается Се Лянь. — Это вы отец Яна? —… — мужчина дрожит. — Я… э… — с пересохшим горлом он делает пару шагов назад. Разве он не разделался с ним? — Это… Я. Монах улыбается еще шире, отчего сердце мужчины уходит куда-то в пятки. — Мне все известно, — объясняет Се Лянь, отворачиваясь от него. — И я не стану об этом молчать. Он начинает свой путь вниз по склону холма снова и снова слышит за собой тихие звуки шагов. Во второй раз ему больнее, но только потому, что его мучитель использует нож. Прикосновение клинка к кожевызывает к жизни дурные воспоминания.  Он исторгает мучительный крик, когда нож вонзается ему в спину снова и снова, даже устраивает небольшое представление, кувырнувшись и закрывая руками лицо, прежде чем снова затихнуть в луже собственной крови. В этот раз убийца прилагает чуть больше усилий. Он оттаскивает Се Ляня в лес и даже пытается его закопать. Правда опять не особенно старается — яма едва ли глубиной в один чи и ноги Се Ляня торчат наружу. Но все же нельзя сказать, что отец Яна совсем ничему не научился. Се Лянь снова лежит, шевеля пальцами ног. Крестьянин не особенно старался скрыть лужу крови, но лес и так насквозь промок от кровавого дождя. Откуда взялся этот дождь, кстати? Он… Жое опять протестующе ерзает на шее. Духовное оружие привязано к нему, сильнее чем это бывает у его сородичей. Вся ее суть в том, чтобы защищать его, а не сражаться. Но вынужденая наблюдать как принцу наносят вред снова и снова… заставляет ее сильно переживать.  — Мне очень жаль, — бормочет Се Лянь. — Но иного пути нет. Наконец Се Лянь может сесть. Он стряхивает грязь с одежды и снова поднимается на холм. Янь не вел бы себя так, если бы отец не обидел его. Се Лянь снова стучится в дверь.  Да, его способ не блещет изяществом, надо признаться. — Я все знаю. Но каждый раз, когда он произносит эти слова, глаза мужчины все больше расширяются от ужаса.  — И все расскажу. К моменту, когда рассветает, Се Лянь задушен. Заколот. Утоплен в реке у подножия холма. И каждый раз он возвращается обратно. Он ни разу не притронулся пальцем к мужчине. Но спустя несколько часов после рассвета в другую дверь тихо стучат.