Король крови и рубинов

Gott mit uns

«с нами Бог»

Когда он пришел в себя, то почувствовал невообразимо тошнотворный запах пролитой крови. Все его тело будто горело безудержным огнем, в горле вспыхнул пожар и, выжигая все на своем пути, высушил ротовую полость. Пить, как же в это мгновение ему хотелось пить… Он с трудом раскрыл глаза, и если бы прямо сейчас он увидел себя со стороны, то в то же мгновение испугался: в мутной, как дым, темноте вспыхнул свет его глаз, но лицо его оставалось темным, вымазанным в подсохшей крови. Даже его светлые волосы потемнели, локоны слиплись и витиеватыми узорами прижались к его мокрым, блестящим щекам и лбу. В это мгновение он выглядел так, будто только-только вырвался из цепких лап смерти, будто он только что проснулся посреди кровавой битвы, — хотя кто знает? Может, именно так оно все и было. Он с трудом вспоминал, кто он такой и как он здесь оказался. Здесь было темно, душно и тихо — совсем как в заколоченном, опущенным на дно и накрытом землей гробу. Кроме собственного шумного дыхания он совсем ничего не слышал, не считая удивительного ровного стука собственного сердца. Там, где уже подсохли бурые пятна крови, кожу неприятно стянуло, будто жгутом, и он поморщился, когда попытался разогнуться, и тут же сухая кровавая корка алыми чешуйками посыпалась прямо ему на глаза, хотя он этого даже не заметил — там, где он находился, не было света, и мальчик мог разглядеть только лишь размытые очертания предметов. Он прислушался к собственному телу. Он понимал, что где-то глубоко в нем засела давняя боль, но она была глухой и казалась рябью на потревоженной гладким камнем озерной глади — вот-вот исчезнет, если он перестанет двигаться. Сильнее всего его волновали сухость во рту — язык намертво приклеился к нёбу, сколько бы мальчик ни пытался смочить горло вязкой, скупой слюной, — и отчетливое ощущение голода, от которого в голове будто снова и снова раздавался колокольный звон. Но от запаха крови его сильно тошнило, к тому же кружилась голова, так что мальчик совсем на себя наплевал. Он поднял руку и почувствовал, как его пальцы пробежались по чему-то мягкому и липкому, затем ладонью он нащупал край грубой ткани. Он осторожно предположил, что же это могло быть: мешки с рисом, нательная рубаха какого-то бедняка или же край пледа, которым он обычно укрывался, когда становилось холодно? Так, значит, он мог быть дома? Но он нисколько не помнил, чтобы дома имелась такая комната — тесная, темная, без единого окна. Да и в поместье, где он служил, таких комнат отродясь не имелось, уж он-то точно знал, облазил ведь каждый крохотный закуток… Смутная догадка засела в его голове, но она была столь уродлива, что мальчик тут же ее отбросил — в конце концов, не могло же это быть… нет, действительно же, не могло, это ведь так неправильно… Но чем больше он об этом думал, тем ярче становились его воспоминания. Он попытался подняться, но поскользнулся и упал на что-то твердое, его локоть будто врезался в огромный камень. И тут — будто со стороны — раздался странный звук, больше похожий на продолжительный стон. То, что казалось таким твердым, то, к чему мальчишка до сих пор прижимался локтем, неожиданно сдулось и сморщилось; к тому моменту совсем уже стало нечем дышать, и мальчишка вновь попытался подняться. Он лежал на мертвых, раздутых от скопившегося в их внутренностях газа телах, сплошь покрытых кровью и испражнениями. Мальчишку едва не стошнило прямо здесь, у лица одного из покойников, — но так как он давно ничего не ел и голод его казался оглушительным, единственное, что он чувствовал — как густая слюна снова и снова стекала по стенкам его ротовой полости. Он не смог даже закричать — крик пробороздил его горло, но не вырвался через ряд зубов и плотно сжатые губы. То и дело тишину комнаты сотрясали стоны или скорее звуки, с которым из мертвых тел неспешно выходили газы. Лучше бы до сих пор пахло кровью, отрешенно подумал мальчик. К тому моменту он наконец-то нащупал пол, а секундой позже — край бетонной, осклизлой стены. Теперь он неспешно продвигался вдоль стены в поисках двери. Так как его руки были вымазаны кровью, он не ощущал, что на стене будто остались росчерки мазутных пятен — он не мог изгваздаться больше, чем был запачкан сейчас; он весь смердел кровью, а его светлые одежды бедняка потемнели и намокли. Порой, идя вдоль стены, он случайно натыкался на скрюченные конечности — под ногой раздавался отчетливый хруст. Он отпрыгивал в сторону и его сердце заходилось бешеным биением, но, справившись с испугом, он продолжал исследовать стены. Он считал углы: первый, второй, третий, вот уже четвертый… четыре угла — и ни одной двери. Сплошь какой-то гладкий, но склизкий камень, ничего, кроме этого холодного камня… Но, может, он просто неправильно считал? Или же помещение — не классический квадрат с четырьмя углами, а нечто иное? Мальчик не мог представить, чтобы в чем-то было больше углов, больше стен, и поэтому решил, что он просто где-то запутался, все-таки так страшно смердело кровью, и потому его голова кружилась, а мысли вяло ворочались в розоватой кашице его черепной коробки. Да, наверное, он просто ошибся в подсчетах, все-таки он не умел толком это делать — мог посчитать только до десяти, просто загибая пальцы, а уж дальше-то… Может, в какой-то из моментов он из-за непрекращающейся дрожи согнул два пальца и просто этого не заметил?.. Стоило повторить путешествие, и в этот раз он не мог ошибиться. Чтобы понять, откуда он начал и где ему стоило остановиться, он вслепую, будто крот, пошарил по земле грязными руками и с трудом, с огромным трудом подтянул к стене один из трупов. Он согнул бездыханное тело, приложил спиной к камню и перешагнул через его ноги — и вновь пошел вдоль стены. Один, два, три, четыре… наткнулся на прижатый к холодной стене труп. Но ведь… не могло же быть так… Где же дверь?! Хоть что-то похожее на дверь?! Мальчик почувствовал, что вот-вот задохнется. Нет же, нет, где же дверь или хотя бы окно — хоть что-нибудь, а не эта выгребная яма, наполненная остывшими, раздутыми трупами, не эта братская могила, не этот достаточно просторный, но все-таки гроб! Задыхаясь, не в состоянии толком разогнуться, мальчик с трудом услышал, как где-то наверху щелкнул железный механизм. Тут же в яму упал желтый, подрагивающий свет, скупой, как отдающий замуж собственную дочь недостаточно зажиточный крестьянин. Мальчик подавился собственным криком — лишь в это мгновение он смог разглядеть гору окровавленных трупов, — но то, что находилось наверху, страшило его куда сильнее, так что, на мгновение прижавшись к холодной, грязной стене, он кинулся к мертвецам и погрузился в их раздутые, твердые и посиневшие тела. Из-за того, что он сделал это крайне поспешно, он, казалось, что-то проткнул — что-то крайне мягкое, — и на его локоть просочилась дурно пахнущая жидкость. Живот скрутило очередным спазмом, горло сжалось от рвотного позыва, но мальчишка лишь прижал ко рту ладонь и содрогнулся. Над головой послышался голос, но язык говорящего был ему незнаком. Их было двое, и они по кругу обходили яму и бросали друг другу слова с обилием гласных звуков. Мальчик лежал под одним из тел, затаив дыхание. Прямо ему в лицо — теперь уж он точно мог видеть — уставились мертвые, рыбьи глаза одного из трупов. Глазки будто рисовый отвар — мутные, бледные… Мальчишка едва не потерял сознание, но в это мгновение двое незнакомых мужчин чему-то обрадовались и наконец-то перешли на ломаный корейский: — Господин Ким, есть какие-либо указания? Мальчик невольно прислушался. — Сжечь, — раздался спокойный, такой же холодный, как кожа у трупов, голос мужчины. — Да, господин. Мальчишка вздрогнул, но из-за того, что на нем лежал труп, никто не заметил никакого движения на дне каменной ямы. Но прошла секунда, и тот же спокойный, ледяной голос остановил двух служащих. — Там есть кто-то живой. Достаньте его. — Да, господин, — в унисон ответили мужчины. Мальчишка испуганно замер. Он не мог понять, как этот человек наверху с точностью определил, что кто-то на дне ямы мог остаться в живых. Нужно было внимательно разглядывать гору трупов, чтобы заметить секундное движение мальчонки, но свет от горящих свечей был недостаточно ярким и лишь немногим выхватил из кромешной темноты очертания голых, окровавленных тел. Один из мужчин спрыгнул в каменную коробку и откинул в сторону первое попавшееся мертвое тело. Затем еще и еще, от тяжести трупов его дыхание сбилось. Мальчик не знал, что ему следовало сделать: притвориться мертвым? Он вымазался в крови, изгваздался в тошнотворной жидкости и со стороны выглядел ничуть не лучше окружавших его мертвых тел. Но ведь он был теплым, в отличие от уже холодных, окаменевших трупов, и на контрасте с ними температура его кожи могла обжигать, могла показаться неприкрытым пламенем, и если неизвестный слуга прикоснется к нему, он тут же поймет… Значит, стоило ударить первым. Но убить случайного человека просто потому что ему отдали приказ?.. Немыслимо. Немыслимой казалась и сама мысль об убийстве, но мальчишка прошел через кровавые игры, и некоторые из мертвых тел под ним, вероятно, были его жертвами. Он сам подивился той жестокости, с которой кромсал людей, будто они ничего не стоили. Чтобы избавиться от собственной личности, он измазался в чьей-то крови. Он подумал тогда: «вот бы еще глаза спрятать — и точно смогу убить». Он предполагал, что если никто не увидит его лицо, если никто его не узнает… Он чувствовал, что мог это сделать; даже первым бы стал, у него бы хватило духу. Он просто был таким рожден. Но что-то его сдерживало, и мальчик к собственному удивлению понял, что это было, вероятно, его выставленное напоказ лицо… Но не осталось даже крупицы времени — слуга стянул мертвое тело, которым укрывался мальчишка. Сейчас, в это мгновение… И он кинулся вперед, вцепившись зубами в чужое плечо. Над головой раздался яростный крик, но мальчик намертво вцепился в худое, костлявое плечо, несмотря даже на то, что слуга принялся лупить его прямо по вискам и что-то орать ему в ответ на иностранном языке. А где-то наверху, будто гром среди ясного неба, послушался остывший, мертвый голос мужчины: — Хватит. Дай его сюда. Мальчонку схватили за слипшиеся от крови волосы и оторвали от земли — от нестерпимой боли перед глазами заклубилась темнота, хотя, возможно, это просто горящая свеча едва не потухла от порыва ветра. Застывший на краю пропасти мальчишка перестал вырываться, только вцепился окровавленными, потемневшими от грязи руками в запястье мужчины, чтобы боль перестала пульсировать в его голове, и осторожно, будто загнанный в угол зверь, взглянул на незнакомца. Он был красив — удивительно красив, художественно красив, с белой кожей лица, на вид мягкой, будто бархат, и с темными глазами, глубокими, будто бездонные колодцы. Он смотрел на мальчишку этими пустыми, высохшими от времени колодцами, этой глубокой впадиной — долго смотрел, чертовски долго, а потом отвел руку в сторону и отпустил волосы мальчика. Детское тело рухнуло прямо на холодный пол. — Отмойте его и отведите ко мне в кабинет, — сказал мужчина и направился в сторону единственного источника света. А затем он, остановившись в дверях, развернулся и посмотрел на ребенка, добавив предельно ясное: — И даже не пытайся сбежать. …Как только его голое тело опустили в бочку, кровь растворилась на его коже и окрасила в бурый оттенок горячую воду. Кто-то из слуг принес мыльный корень и полотенце и подозвал немолодую женщину, которая, увидев в воде чумазого, покрытого кровью и грязью ребенка, едва не рухнула на дощатый пол прямо здесь же, у бочки. Она прижала подрагивающую руку к побледневшим губам, но тут же отбросила испуг куда-то в сторону и принялась счищать с шеи мальчика кровавые пятна. Все то время, что она смывала с него грязь вперемешку с потом и кровью, женщина только тяжело вздыхала, но ничего не говорила. Она не задала ни единого вопроса, а по окончании процедуры одела мальчика в чистую, дорогую одежду, к которой он не привык, и передала ребенка двум слугам. Когда они вели его по узким коридорам, он мог разглядеть дорого обставленные комнаты, а через неплотную, полупрозрачную ткань на стенах увидеть бледный блеск луны. В какой-то момент они, видимо, вышли во внутренний двор, и мальчик бросил взгляд на ночное небо, темное и глубокое, как глаза у мужчины, к которому они сейчас направлялись. Его кабинет был обставлен антиквариатом, а сам он сидел на коленях у низкого столика и, кажется, писал письмо, выводя на промасленной бумаге черные иероглифы в виде причудливых округлых линий. Незнакомец даже не обратил внимание на вошедших слуг и, конечно же, даже не взглянул на ребенка, пока не закончил свои дела и не отложил письмо в сторону. Только лишь тогда он взмахнул рукавами своего простого, но чистого одеяния и обратился к одному из слуг: — Выяснили, кто он такой? Мальчик был обучен самому простому — безоговорочному подчинению. Именно поэтому, несмотря на то, что внутри него все клокотало от странной, еще толком не сформировавшейся злости, он, тем не менее, стоял перед мужчиной на коленях, послушно опустив взгляд в пол. Он услышал, как кто-то из слуг нерешительно ответил: — Нет, господин. Он участвовал в играх… — И должен был умереть, — хмыкнул мужчина. — Но не умер. Ты притворился? — обратился он напрямую к ребенку. Мальчишка вспомнил, что, возможно, когда кровавая бойня подходила к концу и лишь несколько из них могли еще оставаться на ногах, он не придумал ничего лучше, чем упасть на сырую от крови землю и обездвижено застыть, притворяясь мертвым — в любом случае на него никто бы не обратил внимания; он весь измазался в крови, но никто бы не мог так быстро определить, была ли эта кровь его самого или же чья-то чужая; к тому моменту они все уже были похожи на трупы, даже те, кто еще, пусть и недолго, но оставался жив. Он и подумать не мог, что это глупая хитрость спасет его от неминуемой смерти. — Простите, — начал он с вполне очевидного, но было странно просить прощение за то, что он не до конца утолил чей-то голод чудовищных зрелищ и по итогу остался в живых. Но незнакомый мужчина поднял руку прежде, чем он продолжил говорить. — Достаточно, — он встал из-за стола и поправил одежду на себе. Он обратился к слугам. — Приготовьте ему поесть, он ведь все-таки человек. Накормите его и уложите спать. Его пустой взгляд скользнул по детской фигуре, крошечной, как камушек, которым можно потревожить гладь на чистом, неподвижном озере. Что-то такое мелкое, незначительное, но способное перевернуть мир. Мужчина криво улыбнулся, и только ему одному было известно, о чем он в это мгновение подумал. — Поработаешь на меня. Тебя ведь никто не станет разыскивать? — он неприятно хохотнул. — Верно, кто же станет разыскивать ребенка, так поспешно и отчасти глупо проданного на наши игры? — мальчонка увидел, как мужчина подошел к нему, и сжался, не в силах ему противостоять. Он чувствовал, что в этом человеке было столько мощи и власти, сколько не было, возможно, в самом императоре. — И все же ты многих убил, прежде чем притворился мертвым. Значит, в тебе есть какая-то природная, животная ярость. Я обязательно найду эту твою ярость и сделаю из нее вечный огонь. Он еще раз усмехнулся — будто только своим мыслям — и вышел из кабинета неспешной, ленивой походкой. В то мгновение мальчик понял, что этот молодой на вид мужчина, человек достаточно хрупкой наружности, с красивыми чертами лица напоминал ему полумифического хварана из Силлы. Он чувствовал, что в этом человека скрывалась какая-то загадка, какая-то магия, и он задавался вопросом — что же в этом мужчине было не так, как, например, во все еще застывших по обе стороны от раскрытых дверей слугах? Это не касалось его статуса — очевидно, что он был из знатного рода, — то, что отличало этого мужчину от других, скрывалось гораздо глубже и потому казалось чем-то нечистым. …Спустя неделю ему поручили отнести господину Киму несколько кувшинов с вином. К тому моменту уже давно стемнело, и в воздухе то и дело вспыхивал блеск маленьких, как бусины, светлячков. Огромная и полная луна неспешно поднималась над поместьем, и казалось, что лунный диск вот-вот упадет прямо на землю. Откуда-то со стороны до мальчика донесся соленый запах моря; когда он засыпал в своей крохотной комнатке, ему порой казалось, что он слышал шипение, с которым на песчаный берег набегали вспененные волны. Он остановился, развернулся в сторону внутреннего двора — отчего-то запущенного, покрытого сорняками, с уже мертвыми, отцветшими, потемневшими бутонами шиповника, — и потянул носом этот притягательный запах — запах свободы. Вот бы стать точно таким же морем — неспокойным, опасным, а порой и застывшим, безмятежным, но потому обнадеживающим путников, приговоренных несменяемым штилем к тихой, голодной и мучительной смерти. Когда ему приказали принести господину несколько кувшинов с вином, он даже не мог себе представить, что столкнется с чем-то поистине пугающим. Слуги провожали его каким-то нечитаемым, скорбным взглядом, но он этого даже не заметил. Все то время, что он жил в этом поместье, его кормили куда лучше, чем у прошлых хозяев, — не только рисом и бледным, пустым супом, но и различными закусками. Уж это-то одно должно было вызвать у него хоть какие-то подозрения, но его бдительность оказалась продана за пару ложек вкусной каши. Он больше не видел господина, так что ему казалось, что он его просто выдумал. А теперь… теперь же… Его колени упирались в мягкую подушку, пока руки без какого-либо его же собственного согласия снова и снова наполняли прозрачным вином нефритовые чаши и подавали напиток господину. В комнате сильно натопили, так что испарина покрыла бледный лоб ребенка. Различные запахи — кровь, пот, вино — наполнили собой воздух; в какой-то момент стало нечем дышать. Рядом с мальчишкой сидела женщина — покорно сидела, опустив глаза, не смея раскрыть рта — ведь другая женщина, та, которую господин захотел первой, валялась у ее прижатых к полу рук и мертвыми, пустыми, стеклянными глазами смотрела ей прямо в выбеленное пудрой лицо. Это казалось абсурдом. Это не могло просто быть, это ведь… Да так ведь просто нельзя! Даже кровавая бойня, в которой он оказался ничем не лучше свиньи, не вытравила из мальчишки всю душу, но то, что он видел прямо сейчас, не укладывалось в его сознании. Нет, так не могло быть… нет же, совсем не могло… Из сгрызенного рта вырывались звуки — не стоны удовольствия, который могли бы сотрясти собой воздух, потому что господин все еще яростно врывался в мертвое тело, — нет, это был какой-то другой звук, будто долгое время нарастающий где-то глубоко в организме и случайным образом дошедший до глотки. Чем грубее становился господин, тем чаще из стороны в сторону дергалась голова. Мальчик и женщина сидели в метре от окровавленной постели, оба — как застывшие статуи. По белому от пудры девичьему лицу скатились крупные слезы, красный, будто вспоротая рана, рот некрасиво скривился, из-за чего миловидное личико вмиг потеряло былое очарование. Мертвой женщине вспороли горло. Подумать только, что в таком маленьком, сухом теле могло быть столько крови! Вся постель оказалась вымочена рубиновыми росчерками, и даже на белых бедрах господина осталось несколько алых капель. С каким-то диким остервенением мужчина вторгался в мертвое тело, которое постепенно, будто сантиметр за сантиметр, охватывало трупное окоченение — пальцы страшно согнулись и застыли, тонкие и длинные, как оголенные ветви. В последний раз прижавшись к ней, господин молча содрогнулся всем телом, а после одной рукой отбросил девушку в сторону. Окровавленной ладонью от смахнул со лба длинные черные волосы и в это мгновение впервые посмотрел на женщину и маленького слугу. Мальчик тут же понял его и налил в чашу остатки вина. От чудовищного страха он не смел поднять голову. Его рука жутко затряслась, когда он протянул господину чашу с вином. Он понимал, что если оступится, то его тут же убьют; он ведь сам видел, как легко и просто господину далось убийство первой женщины. Со второй он поступит точно так же, в этом не было никаких сомнений. После увиденного он ее не оставит в живых, но, быть может, еще имелся крохотный шанс, что именно мальчика он не станет трогать? В крайнем случае мальчик тоже мог раздвинуть ноги, что в этом такого, его мать точно так же выменивала у злого отца каплю сострадания. А после он просто сделает все возможное, чтобы сбежать из этого дома, — он даже сожрет землю, если придется рыть яму для побега, — лишь бы сейчас его спокойно отпустили… — Вино закончилось, — подсказал ему господин, перевернув чашу. — Сходи еще за двумя кувшинами. И побыстрее. Он ворвался на кухню и подскочил к повару, едва не разбив пустые кувшины, от которых смердело дорогим алкоголем. Он схватил мужчину на грубую рубаху и прижался к нему, намертво прицепившись, и дрожащим от испуга голосом взвизгнул: — Я не пойду туда больше! Я не пойду… пусть кто-нибудь… кто-нибудь другой!.. Но что могли сделать простые, немощные слуги против прямого указа господина? Никто не помог мальчишке, все находящиеся на кухне люди расступились, и только та женщина, что когда-то отмыла ребенка от крови и грязи, выдала ему еще два перевязанных между собой тонкой веревкой кувшина вина и, на короткое мгновение опустив на его плечи старые руки, сказала: — Иди, тебя не убьют. — Я не могу, — жалобно прошептал он. Он не плакал, но в его круглых от испуга глазах стояли слезы. — Это не человек… как… как вы можете так спокойно к этому относиться?.. — он оглядел собравшихся, тех, кто стоял на кухне, хотя теперь ему казалось, что людей стало больше — услышали его крики и пришли посмотреть? В первый ли раз подобное происходило в стенах этого поместья? Может, каждый из них уже давно прошел через подобный ужас… Женщина подтолкнула его в спину. — Иди. Просто делай свою работу. Его вышвырнули из кухни, и кувшины с вином едва не выскользнули из его рук. Прямо перед его лицом захлопнули двери, и мальчик остался один на один с собственным страхом. Люди, которые пришли поглазеть на него, куда-то исчезли в темной ночи. Горло сдавило болезненной судорогой. Даже если он постучится вновь, никто ему не откроет. Они все сделают вид, будто его не существует. Они отправили его к господину и даже не потрудились объяснить ему о пристрастиях мужчины. И пусть у прошлых хозяев вкусы тоже считали не от мира сего и они не прочь были полакомиться точно такими же проститутками, но никто из них не мог убить женщину голыми руками. Никто из них не мог вспороть девушке брюхе, орудуя лишь собственными ногтями. Он даже не знал, что такое возможно. Он сам, убивая, использовал только нож. Он обернулся посмотреть на внутренний двор поместья. Он не знал, где находился выход — дом господина казался ему нескончаемым лабиринтом из многочисленных комнат и длинных коридоров. Если прямо сейчас он, ведомый ни с чем не сравнимым страхом, попробует сбежать, в какой-то момент он оступится, ошибется, и его обязательно найдут. И теперь, если его найдут, то просто повесят — ведь он знает то, чего не должен знать весь остальной мир. Когда господин решил ему показать это таинство, он намертво привязал мальчишку к себе… Сбежать сейчас — все равно что подписать себе же смертный приговор. Он вернулся в комнату, закрыл за собой дверь, разложил кувшины и налил вино в чашу. Он ни разу не посмотрел в сторону господина. Одежда проститутки валялась у его ног. Мальчик не поднял лица, лишь услышал, что проститутка все еще была жива — из ее горла доносились те самые звуки, которые мальчишка предполагал от нее услышать: сладкие стоны, и казалось, что даже искренние. В комнате смердело подсыхающей кровью, спермой и мочой. — Подай вино, — приказал господин спокойным голосом. Вот теперь мальчик не мог не увидеть, что все это время происходило прямо перед ним. Женщина, страшно бледная и без пудры, снова и снова изгибалась, будто змея, сидя на господине, который безразлично разглядывал висящее на противоположной стене цветастое кимоно — видимо, это был подарок какого-то японского наместника. Он держался за голову, поглаживая густую бровь, и в это мгновение выглядел жутко уставшим. Может, вторая подряд проститутка вымотала его? Он ведь мог просто попросить, и тогда женщина с него тут же слезет и, может, сделает с ним что-то другое… Куда более приятное, чем это обычное движение, с которым она то приподнималась на члене господина, то осторожно на него опускалась… Бездонные глаза господина скользнули по жалкой, маленькой фигурке мальчишки. — Тоже хочешь? — ехидно улыбнулся Ким, хотя в глазах осталась вся та же пустота. Он отрицательно закачал головой и вернулся к кувшинам с вином, чтобы наполнить целую чашу — но тут же чаши перед ним исчезли, кувшины опрокинулись и вино вылилось прямо на жесткую циновку. Брошенная на пол женщина недовольно взвизгнула и потянулась к собственной одежде — ох уж это желание проститутки, которую видели самые жалкие из мужчин, прикрыть свое покрытое грехом тело даже крохотным листочком, которым некогда укрылись Адам и Ева! Кровь застыла в жилах у ребенка. Валяющаяся у его ног женщина развернулась и полными слез глазами посмотрела на него — жалобно, будто о чем-то желая попросить его. О снисхождении ли? Бессмысленно такими круглыми, блестящими от слез глазами просить о снисхождении у человека, у которого ничего за душой-то и не было. — Надоело вино — хочу крови. Он схватил проститутку за волосы и подтянул к мальчишке. Неизвестно, в какой именно момент в его руках оказалась курительная трубка, но блеск от серебра резанул по глазам, будто хорошо наточенный нож. К лицу приближался бледный, водой разбавленный дымок. Все еще пытаясь прикрыться, женщина вскрикнула от боли, зажмурилась, от чего ее лицо вмиг сделалось уродливым, и ее щеки пробороздили крупные, как жемчуг, слезы. Когда она посмотрела в глаза ребенку, мальчик вдруг осознал, что женщина больше не рассчитывала выйти отсюда живой. Он тоже на это не рассчитывал. Им обоим это было известно. Господин протягивал ему в руки небольшое лезвие. Он ведь тоже кое-что знал о выживании. Знал, что не явилось еще в этот бренный мир ничего такого же величественного, как страх жалкой лани перед скалящим зубы тигром. Он знал, что, если кто-то не начнет, умрут оба. Это был такой простой закон, который он вобрал в себя с молоком матери. Но он не мог решиться. Тогда, в этой кровавой бойне, у него просто не осталось выбора, утешал он себя снова и снова. Сейчас выбор не изменился: или умереть самому, или убить другого, — но отчего-то мальчик почувствовал, что так открыто, как сейчас, он убить не сможет. Нет, только не тогда, когда он заглядывал в эти глаза, будто утопал в глубоком колодце… Только в это мгновение господин проявил невообразимое даже для него самого терпение. Он долго ждал, когда же мальчик возьмет в руки сверкающее в свете зажженной, оплавившиеся свечи лезвие, долго ждал, когда же он привыкнет к его весу, когда его пальцы увереннее возьмутся за рукоятку, когда в нем наконец-то появится решимость прирожденного убийцы. Ребенок преображался прямо у него на глазах. Сначала он весь состоял из животного страха — скучно, как же скучно, может, и этого убить, раз уж он не может развеселить господина? — а затем что-то в нем изменилось — совсем немногое, но в этот миг он будто стал совсем другим человеком. О чем он мог думать в этот момент? Женщина то и дело жалобно выла и пыталась разжать пальцы, которые намертво вцепились в шелк ее волос, болезненно стягивая онемевшую кожу головы, но когда мужчина раздраженно взмахнул рукой, проститутка безвольно сжалась в комок и перестала отмахиваться от боли, будто от грязи. — Почему медлишь? — терпение подходило к концу. — Я не… — ребенок испуганно взглянул на него. — Я не могу… — Тогда я убью тебя. — Господин! Прошу вас… — его бледные, тонкие губы подрагивали, так что мальчишка с трудом выговаривал каждое слово. — Или ты убьешь ее, или я убью вас обоих. Или ты хочешь умереть вместо нее? Пожертвуешь своей жизнью ради проститутки? Она сама не пожертвовала ради той, — он указал пальцем на завернутый в простынь труп. — Даже попросила ее быть первой. Она бросила мне эту девчонку на растерзание, так что у нее точно нет совести и она не будет тебе благодарна. — Нет! — воскликнула женщина. — Господин, господин!.. — она обращалась к мальчику. — Если вы решитесь. если вы сможете… я попрошу у богов, чтобы ваша следующая жизнь была лучше! Я сожгу ради вас столько денег, сколько смогу заработать за всю жизнь! Господин, если вы спасете меня… От ее напора мальчишка шагнул назад и почувствовал, как к его взмокшей спине прижалась дверь. В комнате смердело всевозможными запахами, совсем не осталось свежего воздуха, и мальчишка, будто выброшенная на сушу рыба, широко раскрыл рот и попытался вдохнуть полной грудью, но у него ничего не получилось. Его сердце стучало как барабан, как непрекращающийся залп европейских пушек, как ливень в сезон дождей. По его щекам скользнуло что-то обжигающе горячее, и запоздало мальчик понял, что это были его собственные слезы. Смотрящая на него женщина тоже плакала, лицо ее сморщилось, будто чернослив. — Ни стыда, ни совести, правда? — спросил господин, наконец-то отпустив женщину — та рухнула на пол, но тут же подползла к ребенку и вцепилась в его одежду — совсем как недавно на кухне сам мальчик пытался вцепиться в слугу. — Пожалуйста, пожалуйста, — слезно умоляла она, голая, некрасивая, потирая ладони. — Спасите меня!.. — Она продала свою дочь в бордель, потому что страшно завидовала ее красоте, — раздался голос господина. — Точно хочешь ее спасти? Она убила клиента, потому что тот предпочел ее сестричку. Коварная женщина, не правда ли? Причитания женщины становились громче, яростнее, и вот она уже перешла почти что на оскорбления, — она едва не перекладывала ответственность за случившееся на мальчишку. Он ведь не мог не пожертвовать собой ради женщины, он пусть и был ребенком, но ведь он был мужчиной, а мужчины должны отдавать свою жизнь за таких, как она! — но когда у нее не получилось и этого, она принялась стягивать с ребенка штаны, не потрудившись спросить про возраст. А мальчик даже не мог на нее смотреть. В конце концов он со всей силы толкнул женщину, закрыл глаза и взмахнул рукой. Одно неосторожное движение — и из горла хлынула кровь. Слезы и плач прекратились в то же мгновение. Весь дрожа, как осиновый лист, пылающий, как при лихорадках, ребенок стоял посреди комнаты, крепко сжимая в руках рукоятку острого лезвия. Он тяжело дышал, рот его наполнился отчетливым металлическим привкусом. Он зажмурился с такой силой, что перед его глазами поплыли размытые, разбавленные кровавые пятна. Убийца. Он — убийца. Его едва не стошнило в это мгновение. Та самая сладкая каша, которую он съел перед тем, как отправиться к господину, обжигающей кислотой подступила к горлу. Стук выскользнувшего из его рук лезвия раздробил плотную тишину комнаты. Слабые, будто вышитые из тряпки и набитые сеном ноги мальчишки подкосились, и ребенок рухнул прямо на циновку. Но тогда он еще ничего не знал о том, кто такие вампиры. Не знал, что этим существам нужна кровь. Не знал, что из-за того, что они были бессмертными, они уже давно перестали в чем-либо себя ограничивать. Сейчас, в это мгновение единственное, что он знал наверняка, это то, что его господин был чудовищем. Он услышал его неизменно спокойный голос: — Понравилось подчиняться? Звук его шагов остановился у головы мальчишки. — Из тебя что-то может даже получиться… — задумчиво проговорил он. Ребенку был противен звук его голоса. В это мгновение ему был против весь мир. Он почувствовал, что на его душе появилось темное пятно — и тут же начало стремительно разрастаться, поглощая все то хорошее, что в нем еще некогда было. Мужчина молчал, а ребенок прислушивался к тишине, но вот прошло мгновение, и откуда-то издалека, как будто под толщей земли, до него донесся шорох набегающих на остывший песок прозрачных, как вино, волн. — Убейте меня… — Что говоришь? — мужчина присел перед ребенком. — Повтори. — Убейте меня… — Убить? — удивился мужчина и громко рассмеялся. — Убить?! Зачем же убивать? Я ведь только что дал тебе выбор! Ты ведь мог убить сам себя, чтобы спасти эту шлюху, а ты в итоге как поступил? — он приподнял голову проститутки. — Перерезал ей горло! Посмотри сам, ну же! Так красиво еще перерезал, будто не в первый раз… Он отпустил волосы женщины, и лицо проститутки разбилось о заляпанную кровью циновку. — Так почему же ты выбрал жизнь, мальчик? Тебе ведь хочется жить. И хочется прислуживать. Я ведь тебе дал выбор, а теперь ты хочешь, чтобы я тебя убил? — Я не хотел этого!.. — Зато я этого хотел. Я ограничил твой выбор, чтобы посмотреть, как ты поступишь, но ты ведь все равно не выбрал смерть, не так ли? — Вы не оставили мне никакого выбора! — Мальчик мой, да как будто до этого во всей твоей жизни была одна сплошная свобода! У твоих родителей не было денег, и они встали перед выбором: продать тебя или же сдохнуть голодной смертью. Ты тянешься к жизни, но у тебя есть совесть, и поэтому ты встал перед выбором: или убить всех на кровавых играх, или погибнуть самому. Даже сейчас, когда я дал тебе выбор: или убить проститутку, или умереть самому, — ты выбрал собственную жизнь. У тебя не было свободы выбрать что-то иное. У тебя ее никогда не будет. Ты раб этой системы. Ты раб истории. Ты только родился — и уже стал рабом, уже должен кому-то прислуживать. Твои родители были невольниками, ты сам попал на эту удочку, с которой еще ни одна живая душа не могла соскочить, и твои дети, уж поверить, станут точно такими же рабами, а если они или же ты пойдете против системы, мы быстро вам напомним, кто есть сила и за кем в итоге будет Бог. Он поднял с циновки опрокинутый, но целый кувшин с вином и сделал неспешный глоток. Его четко очерченный кадык вспорол бледную, полупрозрачную кожу на его горле, будто акулий плавник. Он стер с пухлых губ прозрачные капли, но совсем забыл, что на его лице остались кровавые созвездия — точно такие же, как на ночном небосводе. — Но если ты хочешь все изменить, я могу тебе помочь, — он опустил кувшин с вином у лица мальчика. — Если ты хочешь вырваться и стать свободным, я помогу тебе. Я сделаю так, что отныне ты будешь всеми повелевать, только от твоего желания будет зависеть очень и очень многое, и когда-нибудь ты точно так же, как и я сегодня, вложишь в чьи-то руки лезвие и дашь выбор: смерть или жизнь. Или победа, или поражение, в этой игре никогда не бывает чего-то третьего. Ты или убиваешь врага, или сам умираешь. И уж тогда ты сможешь поставить перед всем миром условия собственной игры. Не знаю, какой она будет, но хочу верить, что ты сломаешь закостеневшие устои всего мира. Ты бы согласился на такое? Он похлопал ребенка по плечу и поднялся. — Если согласен, выпей это вино. И, Христа ради, приберись здесь. Господи, как много крови! …Господин Ким вернулся на следующий день. Ребенок стоял перед ним в темноте, покорно опустив голову. Ни двух проституток, ни крови, ни даже запахов, — ничего не осталось в комнате господина. Даже циновка казалась абсолютно новой. В комнате воскурили благовония, недавно для проветривания открыли окна. На полу, прямо посередине, стоял пустой кувшин из-под вина. Господин Ким, усмехнувшись одним уголком губ, прижался плечом к деревянной двери. — Так как тебя звать, мальчик? — Ли Хисын, — покорно ответил ребенок. — Меня зовут Ли Хисын.