Король крови и рубинов

Blut und Boden

«Кровь и почва»

             В лазарете вампирской академии редко когда можно было кого-то встретить помимо медицинского персонала. Врач-полукровка удивленно вскинул брови, привычно увидев на одной из застеленных кроватей болезненно-бледного Хисына. Ребенок лежал на белых простынях, будто в гробу, и на его лице отчетливо выделялись темные кривые линии кровеносных сосудов. Мужчина немного постоял на пороге, а затем вышел из просторной комнаты, даже не потрудившись спросить, почему Хисын в который раз за непродолжительное время оказался в лазарете.              Хисын перевернулся на другой бок, спиной к входной двери, и притворился спящим, хотя если бы прямо сейчас врач-полукровка вернулся в комнату и увидел спящего чистокровного вампира, он бы удивился куда сильнее, чем если бы Хисын просто находился здесь. Сон для бессмертного? Пустая трата времени. Однако сколько бы ни прошло лет, Хисын до сих пор не мог избавиться от этой глупой человеческой привычки.              Он прижал бледную руку к сухим губам, почувствовав нарастающее ощущение тошноты. Ему пришлось прикрыть глаза и перевернуться на спину, но чем больше проходило времени, тем невыносимее ему становилось. Тошнота будто стояла уже в горле, и Хисыну приходилось часто сглатывать вязкую, липкую слюну, чтобы протолкнуть ком — будто в глотке что-то вздулось и теперь давило изнутри. Хисын устал от одной мысли, что его вот-вот стошнит прямо на пол, и врач-полукровка, конечно же, донесет эту новость его отцу.              Только эта мысль отрезвляла Хисына, напоминала о том, что ему не стоило показывать собственную слабость. Когда врач-полукровка вернется, Хисын соврет, что плохо ему стало из-за солнца и жары, которую он плохо переносил, потому что, как и все другие ученики, был вампиром. Лазарет оставался единственной частью огромного здания академии, где всегда было холодно. Зимой даже чистокровные вампиры не осмеливались ночевать в мерзлых каменных стенах, а в другое время года просто не болели. Болел один только Хисын. И плохо становилось одному только Хисыну. И на заднем дворе академии, в роще, там, где обычно никто не играл и не бегал, одного лишь Хисына снова и снова наказывали.              Он не мог питаться кровью. Алкоголь был ему противен, и лишь теплый, свежий хлеб поддерживал в нем слабую жизнь. Когда он только стал вампиром, он не мог быстро отвыкнуть от человеческих привычек, и когда одна из служанок предложила ему обыкновенный суп — практически без гущи, прозрачный, с несколькими листьями водорослей и плавающими на поверхности каплями масла, — Хисын жадно опрокинул в себя целую плошку, как если бы голодал в течение долгого времени. Он совсем забыл, что его тело перестало переваривать человеческую пищу. Он не знал, что вместе с этим изменилось и его восприятие еды — только что выпитый суп разъедающей кислотой опустился на дно его желудка. В тот день он едва не сошел с ума от боли.              Так много лет прошло с его обращения, а Хисын до сих пор не мог привыкнуть. Если не одноклассники, то учителя наверняка начали подозревать его — с другой стороны, у них не было никаких доказательств. Они могли отмахнуться от всех подозрений по одной простой причине — именно из кармана господина Кима им выплачивалась достойная зарплата. И хоть они ни о чем не спрашивали и лишний раз старались Хисына не тревожить, у всех в глазах стоял один и тот же вопрос.              Почему именно ты, Хисын?              — Потому что у тебя ничего нет, — как-то давно сказал господин Ким, еще когда Хисын был человеком. В ту ночь он лежал на нескольких футонах, покуривая трубку и выпивая саке. От горького дыма у Хисына слезились глаза. — Потому что тебя никто не ищет. Твоя семья о тебе забыла. Если я не возьмусь за твое воспитание, твой талант пропадет зря.              Сказав это, господин Ким опрокинул очередную плошку с саке и вгляделся в приемного сына.              — В будущем я намерен отправить тебя учиться в академию, — признался он. — Это заведение для детей чистокровных вампиров.              Хисын, сидящий у его ног, на мгновение опешил. Он уже слышал о вампирской академии, господин много раз описывал это величественное строение, этот последний оплот древних, как сам мир, знаний. Помимо тех наук, что изучались в учебных заведениях простыми смертными, в академии с ранних лет учили основам дипломатии, психологии (наука была совсем новая, и Хисын предполагал, что она плавно вытекала из философии) и экономике, — все эти умные, иностранного происхождения слова Хисын подслушал из разговоров тех вампиров, что изредка навещали господина Кима.              Но было одно условие — одно-единственное из всех — для поступления в эту академию.              — Но я не… — начал было Хисын, но отец перебил его.              — Не чистокровный вампир, — закончил он. — Это верно. Но я воспитываю тебя как отпрыска чистокровного вампира, как своего родного сына. Скажи, — он придвинулся ближе, и его горячее дыхание, алкогольное марево, опалило кожу на лице Хисына, оставило болезненные ожоги. — Скажи, если я дам тебе такую возможность — стать чистокровным вампиром — скажи, ты справишься со всем, что я тебе дарую в будущем как своему сыну? Сможешь ли ты по справедливости оплатить мне? Я все-таки преподношу тебе в дар бессмертие, а оно дорого стоит…              — Господин, насколько я знаю, — осторожно начал Хисын, — чтобы стать чистокровным вампиром, нужно съесть другого чистокровного…              — Верно, — пьяно кивнул мужчина, перекатывая по стенкам нефритовой пиалы прозрачное вино. — Это ты хорошо усвоил.              — Но я не понимаю…              Более того, Хисыну казалась странной сама мысль о том, что ему придется… Нет, нет, конечно же, наверняка это была очередная шутка его приемного отца — такая же, как, например, когда он толкнул Хисына в вольер с пумой или же когда, разозлившись, на несколько дней запер его в одной из построек, оставив без еды и воды. Возможность стать чистокровным вампиром добывалась собственными усилиями, и никто бы не стал преподносить такому ребенку, как Хисын, божественный дар на позолоченном блюде — будто подарок судьбы, а не очередное проклятие.              — Я предлагаю тебе вечную жизнь, — улыбка господина сделалась острой, как наточенные ножи, — а ты смеешь от нее отказываться?        Любой другой человек уже давно бы согласился — кто же из нас никогда не задумывался о бессмертии? — однако Хисын был еще слишком молод, ему не перевалило и за первый десяток лет, чтобы он начал задумываться о будущем; в этом возрасте ему постоянно казалось, что он никогда не вырастет; солнце едва выкатывалось на небосвод, с трудом поднималось к зениту и также лениво скатывалось с края, уползая за горизонт — и так каждый невообразимо долгий день. Если же он станет бессмертным вампиром, таких одинаково долгих дней в его жизни окажется еще больше — такого огромного числа Хисын даже не мог себе представить. — За это время, что ты провел в моем доме, ты показал, что тебе стоит доверять, — сказал господин Ким. — Думаю, пришло время предложить тебе бессмертие. Одна глупая догадка засела в голове у Хисына. Он осторожно взглянул на мужчину перед собой.       — Вы ведь не хотите сказать, что?..       — Уже представил, как пожираешь меня? — улыбка обнажила его длинные и тонкие, будто иглы, клыки. — Конечно же это буду не я, тебе ни за что со мной не справиться, даже если станешь чистокровным. Однако есть один вампир, который уже давно действует мне на нервы, и именно его ты съешь. Он часто забавляется с молодыми мальчиками примерно твоего возраста, так что остаться один на один с ним — плевое дело. Достаточно лишь напоить его, воткнуть нож в сердце и начать его есть. Он будет умирать снова и снова, а после приходить в себя, возвращаться к жизни, и тогда тебе снова придется проткнуть его сердце. И так снова и снова — пока не сожрешь его всего. Ему уже больше нечего будет воскрешать, а его плоть, способная к регенерации, но съеденная тобой, начнет в твоем организме процесс обращения в чистокровного вампира. Господин Ким без интереса взглянул на Хисына, сидящего перед ним на коленях: — Так как думаешь, ты сможешь это сделать? Побледневшие губы Хисына страшно задрожали. Его рот будто свело от спазма, обильная слюна показалась вязкой, как клейкий рисовый отвар. Каково же это — съесть вампира, к тому же чистокровного, который мог одним лишь взмахом ладони проломить мальчишке череп? Господина Кима будто окурили алкоголем, и противный запах забился прямо в глотку. Хисына замутило, хотя, возможно, это случилось и потому, что он представил жуткую картину, на которую наложились его давние воспоминания о крови и грязи на раздутом, будто накаченном воздухом, мертвом теле. Хисын почувствовал еще один сильный приступ тошноты — его живот скрутило, а горло сжалось от рвотного спазма. Но, сглотнув подступившую к горлу обжигающую кислоту, он осторожно, выговаривая каждый слог, ответил: — Я сделаю это, — он постарался, чтобы его голос звучал твердо. — Я убью чистокровного вампира.              ….Хисын в который раз перевернулся. Накрахмаленная подушка оглушительно хрустнула под его щекой. Из-за того, что он изменил положение своего тела, тошнота привычно подпрыгнула к горлу, на мгновение пришлось прикрыть глаза, и на лице отразилось страдание. Рот наполнился вязкой слюной, распухший язык прилип к пересохшему нёбу. Обессиленный из-за непроходящего ощущения тошноты, Хисын рухнул на спину и всмотрелся в высокий потолок, покрытый чешуйками отслаивающейся краски и кривыми трещинами в камне.              За непродолжительное время в попытках уснуть он несколько раз изменил положение тела, но сон никак не хотел к нему приходить. В лазарете было тихо и ощутимо холодно: за день стены не успевали прогреваться, поэтому, когда опускалась ночь, быстро остывали. Еще немного — и из рта Хисына начнет вырваться белое марево. Но, к счастью, непроходящее ощущение тошноты наконец-то отступило.              Он скорее почувствовал, чем услышал, что кто-то вошел в лазарет. Хисын приоткрыл глаза, все еще лежа спиной к входной двери, и попытался дышать так же ровно, как и до этого, хотя на мгновение его мертвое сердце сжалось от страха. Не было никаких признаков: ни едва различимого дыхания, ни шороха одежды, — ничего из этого, однако Хисына пронзила ясная мысль — кто-то находился в лазарете и старался скрыть свое присутствие. Его спина напряглась, дыхание сделалось глубоким, Хисын собирался резко обернуться, чтобы испугать вошедшего, однако по какой-то неизвестной даже ему причине оставался недвижим. Не из страха, а скорее из желания узнать, что будет дальше.              За его спиной послышался глухой стук — так обычно керамика ударялась о дерево. Тут же раздался задушенный хрип, будто кто-то удивился неожиданному звуку. Хисын безошибочно понял, что за его спиной находилась девушка. Может, совсем еще девочка. Он почувствовал, как весь расслабился — что ж, девушка явно не могла ему навредить. Чтобы не выдать себя, он продолжил дышать глубоко и ритмично, как это делали спящие люди, и прикрыл глаза. Снова раздался тот же звук — стук керамики о дерево — только будто случайный, опять неожиданный и для Хисына, и для стоящей позади девушки. Все же стоило развернуться и хотя бы увидеть собственными глазами, что происходило за его спиной, но в ту же секунду Хисын почувствовал новый прилив тошноты, и его голова закружилась, перед глазами все поплыло.              Дурное чувство будто расползалось под его кожей, и Хисын, не в силах это терпеть, слабо приподнялся, держась за живот, и с трудом уселся на кровати. Он не мог лежать, не мог стоять, не мог сидеть, и какую бы позу он ни принял, ему было до одури плохо. Он часто задышал, пытаясь отогнать от себя ощущение тошноты, и он услышал, как в его ушах застучала собственная кровь — будто кипяток в трубах. Его сердце больше напоминало промасленную бумагу, по которой ливень выстукивал одну ему известную мелодию — оглушительную, невероятно громкую.              Когда он пришел в себя, а ощущение тошноты отступило, он неуверенно обернулся, ожидая увидеть за спиной незнакомую вампиршу, однако именно в это мгновение в дверном проеме мелькнул светлый подол длинного платья — и Хисын вдруг осознал, что впервые увидел ханбок. За столько месяцев, что он провел в академии, он, к собственному удивлению, привык к западно-европейским костюмам и платьям, к прическам и бижутериям, так что успел забыть, как выглядела традиционная корейская одежда.              Чувствуя дрожь в коленях, Хисын, тем не менее, вскочил с кровати и бросился в длинный, насквозь промерзший коридор, соединяющий лазарет с основным зданием, но к тому моменту девушка будто растаяла в воздухе — даже стук ее каблуков постепенно стих, пока в коридоре не сделалось жутко тихо.              Так для чего же приходила эта девушка? И что собиралась сделать с Хисыном? Она явно не собиралась напасть, причинить боль или каким-либо другим способом навредить ему, однако и на пациентку она, судя по всему, не была похожа. Она подошла так близко к кровати Хисына, что не могло быть никаких сомнений — она пришла именно к нему. И действительно собиралась что-то сделать. Однако из-за накатившего дурного ощущения Хисын спутал все ее планы.              Он вернулся в лазарет и сел на прогнувшуюся и громко скрипнувшую под его весом кровать. Странно, но неожиданно Хисын почувствовал себя лучше. Ощущение тошноты отступило, и если бы кто-то со стороны взглянул на Хисына, то мог бы сказать, что он больше не выглядел болезненно-бледным; к нему даже вернулся румянец, как это всегда бывало после того, как вампир насыщался кровью. Хисын даже поверил в то, что сможет вернуться в свою комнату в общежитии академии уже этим вечером, если ему станет лучше, однако когда он уже собирался расписаться в журнале посещения и наконец-то покинуть лазарет, на пороге появился все тот же врач-полукровка.              — Ваш отец хочет видеть вас.              Мужчина выглядел несколько сбитым с толку, и когда Хисын, побледнев, отправился к гостиным комнатам, врач достал из стеклянного шкафа медицинский спирт и принялся хлестать его прямо так — из горла. Однако Хисын этого уже не видел. Он бы и сам был не против исчезнуть, раствориться в алкоголе, но вместо этого он медленно приближался к гостиной комнате. Значит, до господина Кима все же дошли все те слухи…              Хисын остро почувствовал, как волной к нему вернулась тошнота, накрыла с головой. Еще несколько секунд он позволил себе оставаться на месте, в шаге от двери, однако долго это не могло продолжаться, и Хисын набрался смелости и ступил в комнату. Его отец — его приемный отец — стоял возле стеклянной стены и, похоже, рассматривал разбитый у академии сад и виднеющийся вдалеке лабиринт. Хисын ожидал, что мужчина будет в ярости, но плечи у него казались расслабленными. Он тихо напевал какую-то мелодию и курил. Много курил. Запах жженого табака забился Хисыну в глотку.              — Вы хотели видеть меня? — спросил он и послушно опустил голову. Он был хорошо надрессирован и вряд в глазах господина Кима казался лучше, чем сотни его борзых псов.              — Ты забыл кое-что добавить.              Осознав свою ошибку, Хисын опустил голову еще ниже.              — Вы хотели видеть меня, отец?              Мужчина обернулся и скользнул по силуэту Хисына абсолютно пустым взглядом — таким же взглядом люди смотрели на размокших, разбухших дождевых червей, расплющенных под копытом коней.              — Идем, — повелел мужчина бесцветным голосом.              Хисын не мог отказаться. Он не мог сказать наверняка, что именно заставляло его бояться господина Кима — мужчина практически не обращал на него внимания, если, конечно, не хотел развлечься, и пока Хисын не оказался в вампирской академии, он редко его навещал, лишь однажды он проявил неподдельный интерес к ребенку — в день, когда Хисын сделался вампиром. Теперь же он снова смотрел на него как на пустое место. Однако для чего-то же он приехал. Значит, Хисын ему понадобился. Пусть и на короткое время, но Хисын мог позабыть о собственном страхе.              Попавшиеся им навстречу преподаватели, человеческие слуги и даже дети все как один отступали в сторону и как можно ниже опускали головы. Хисын с удивлением отметил, что делал то же самое — ведь он шел за мужчиной, как можно сильнее вжав голову в плечи. Он разглядывал до блеска начищенные носки собственных туфель.              Они шли вдоль песчаного берега, безлюдного и пустого, длинного и изворотливого, как непослушное тело ядовитой змеи. К тому моменту еще не растворился последний кровавый лучик солнца, алая дымка расползлась далеко у горизонта, но на твердь небесную уже всходила огромная — больше самого Хисына — бледная луна. На остывающий после жаркого дня берег с шипением набегали небольшие волны. Хисын почувствовал, как его отросшие волосы подхватил морской бриз и бросил прямо ему на глаза. Пахло солью, и морем, и поднимающимся от еще горячего песка теплом, но каким-то едва уловимым, как запах опиума в курительной трубке идущего впереди господина Кима.              Хисын остановился, обернулся и бросил взгляд далеко вдаль, к кровавой дымке у стертой границы между необъятным небом и таким же необъятным морем. Постепенно приближался крик неуловимых чаек. Чем темнее становилось небо, тем ярче казались далекие бездушные звезды — их вспыхнувший блеск привлек к себе внимание Хисына. Господин Ким остановился, без какого-либо интереса взглянул на юношу и прижался полными кровью губами к серебру курительной трубки. К его босым, чуть влажным ступням прилип потемневший песок. Слабый ветер раздувал его свободные одежды и длинные темные волосы.              С тех пор, как Хисын впервые оказался в его доме, прошло больше пяти лет. Все это время мальчик усердно учился, познавал искусство каллиграфии и ораторства, и несмотря на то, что он почти без каких-либо проблем мог излагать собственные мысли на японском языке, в разговорах один на один с господином Кимом он, вслед за мужчиной, предпочитал простой, но все-таки корейский. Так как он жил слугой в доме господина Кима, приезжающие к ним на отдаленный остров гости даже не догадывались, что ребенок, послушно подающий им полные чаши с вином, ловил каждое неосторожно брошенное ими слово. Учеба в тихих кабинетах, там, где созревали великие идеи о покорении мира, давала такие плоды, которыми не могло похвастаться даже библейское древо познания добра и зла.              Господин Ким курил опиум, округлив губы и обхватив ими серебряный мундштук. Дым белесыми рывками поднимался в небо. Он отвел руку в сторону и стряхнул с трубки немного пепла — тогда-то Хисын пришел в себя и, вздрогнув, посмотрел на мужчину в ответ. Одна из смелых чаек опустилась практически у его ног и, сложив крылья, принялась обходить вокруг застывшего силуэта.              — Опять о мирском думаешь? — поинтересовался господин Ким, хотя его голос был бесцветным, сухим и однородным, как песок у них под ногами. Хисын не знал, что ему следовало ответить на этот вопрос. Вглядываясь в растянувшееся от востока до запада темное небо, он ни о чем не думал, да и не хотел этого делать. Пусть и чуть остывший, но песок под его босыми ногами приятно прижимался угасающим теплом к его ступням. Шипение набегающих на берег морских волн было ему почти что недоступно, так быстро он привык к этому звуку. Склонив голову, господин Ким прижался ухом к плечу.       — Хочешь вернуться? Но куда Хисын мог вернуться? Его родители получили за него достаточно денег, чтобы прокормить его младших братьев и сестер, да и наверняка к этому моменту они наплодили еще больше голодных ртов. У него больше не было семьи — и странно, Хисын вдруг почувствовал, что нисколько не скучает по старой жизни. В первые месяцы он еще невинно возвращался в мыслях к семье, но прошло больше пяти лет — и даже их лица со временем стерлись из его памяти. Теперь за фигуру отца он воспринимал стоящего перед ним господина Кима, но мужчина выглядел скорее как его старший брат — на вид ему едва можно было дать около двадцати лет. Бессмертный вампир, воспитывающий его как смертоносное орудие, — вот и вся семья, которая у него была. Вся семья, на которую он мог рассчитывать. Хисын покачал темной головой и ответил:       — Просто наслаждаюсь закатом. Господин Ким выпустил в остывший воздух колечко дыма.       — Ты подрос, — констатировал он, с каким-то неизвестным, недоступным блеском в глазах рассматривая осиротевшего сына. Хисын смущенно почесал бледную щеку:       — Мне недавно исполнилось пятнадцать…       — Правда? — удивился мужчина, вскинув брови. — А почему ты мне не сказал? Пятнадцать, — он перекатил слово на кончике языка — будто хотел распробовать его, как опиум в своей курительной трубке. — Как опасно!.. Я ведь совсем не слежу за такими вещами, тебе стоило сказать мне.              — Что сказать?              Белоснежная чайка поклевывала песок у ног задумчивого господина Кима.              — То, что ты уже давно не ребенок. С другой стороны, — донесся его тихий, как шипение волн, голос. — Я ведь и сам давно заметил, что ты слишком быстро вытянулся и уже давно перестал смахивать на ребенка… Скажи честно, я не заказывал тебе проституток?              Хисын опешил и на мгновение подумал, что ослышался.              — Нет, господин, — он осекся. — Отец.              — И ты сам к ним не ходил?              — Тоже нет, отец.              Мужчина неопределенно хмыкнул и прижался губами к холодному серебру мундштука. Чайка у его ног то взмахивала белыми крыльями, то складывала их и прижимала к собственному телу. До последнего господин Ким не обращал на нее внимания, но в эту секунду он наклонился и одним быстрым, размытым для слабого человеческого глаза движением подхватил чайку и прижал к собственной груди. Отчего-то птица послушно лежала в его руках и лишь резво двигала крошечной головой. Он погладил ее по белоснежному оперению и снова закурил.              — Как учеба? — спокойно спросил господин Ким, будто действительно был для Хисына настоящим отцом. — Директор показывал твой табель. Ты плох в нескольких предметах.              За собственную учебу Хисын никогда не переживал; его отметки — последнее, что волновало господина Кима, и если бы не его частые визиты в академию, он бы никогда и не узнал, как учится его приемный сын. Неуспевающим Хисын оказался всего в нескольких дисциплинах, и все они были связаны с древней вампирской историей — он-то никогда не был рожден вампиром. У него не было славного, старого, как сам мир, аристократического рода, и всего несколько лет назад он жил в скромном крестьянском доме, который приходилось делить не только с родителями, но и с бесконечным потоком братьев и сестер. То, что он оказался в академии, где его учили различным наукам, было настоящим подарком судьбы, и, пусть и редко, Хисын был по-настоящему благодарен господину Киму за возможность вот так просто получить качественное образование.              И все же чаще всего он чувствовал горькое сожаление.              Так и не дождавшись ответа от Хисына, господин Ким развернулся и двинулся дальше по пляжу, продолжая держать в руках удивительно спокойную птицу.              Последний кровавый луч солнца исчез вдалеке, и небо погрузилось во тьму. Со стороны моря приближались тяжелые свинцовые облака. Усиливающийся ветер подсказал, что вскоре на остров обрушится ливень. Будто сотканные из дыма, полы традиционной одежды на господине трепыхались, взмывали ввысь, кружились в воздухе.              Они шли долго, медленно, как если бы наслаждались этой небольшой прогулкой, как это могло бы быть, приходись Хисын господину Киму настоящим сыном. Мокрый песок под его ногами то и дело разъезжался в стороны. Морские волны с шипением набегали на берег и оставляли на клочке земли длинные водоросли, похожие на пряди волос. Сильно пахло солью, а после того, как поднялся ветер, запах лишь усилился, забился в нос, пропитал собой одежду — Хисын ведь даже не удосужился переодеться, и теперь ходил по пляжу, подогнув брюки до колен и таская с собой ботинки.              Они могли бы идти так очень и очень долго, и Хисыну показалось, что вот так, неспешно, медленно, никуда не торопясь, они обошли весь остров, хотя, конечно, это было не так, и в какой-то момент господин Ким неожиданно остановился, и Хисын, весь длинный путь смотрящий себе под ноги, едва не врезался в широкую спину. Он отшатнулся, будто от огня, и всмотрелся в чужое лицо, ожидая услышать причину их остановки, но отец лишь ласково гладил лежащую в его руках чайку и смотрел вдаль — в точку, где потемневшее от свинцовых туч небо растворялось в черном омуте океана. Лежащая в руках господина птица была удивительно послушна, она закрыла свои крошечные, как бусины, глазки и прижалась головой к вампирской груди. Странно, что птица не улетела чуть дальше, к своим сородичам, которые в противоположной от них части берега поедали стухшую рыбу, выброшенную на берег очередной сильной волной. Их крики отзывались неясным гулом.        Развязав тонкую алую ленту, которая стягивала его длинные волосы — черные локоны тут же упали на плечи — Господин Ким молча повязал ее на крошечный птичий клюв. Птица вздрогнула, несколько раз взмахнула крылья и вылетела из рук мужчины, но тут же свалилась в песок. Господин без интереса следил за чайкой, покуривая трубку и выпуская в темноту полупрозрачные кольца едкого дыма. — Смотри, — приказал он сыну. Чайка, дезориентированная в пространстве, с трудом долетела до сородичей. Долгую минуту ничего не происходило, Хисын даже не мог понять, что именно хотел показать ему господин Ким и сколько еще нужно было простоять в сыром песке, вглядываясь вдаль, однако все произошло так быстро, что Хисын едва мог опомниться. Сначала поднялся страшный крик чаек, несколько птиц взметнулось в небо, оставшиеся же набросились на очередную партию выбросившейся на берег рыбы — по крайней мере именно так подумал Хисын. Это ли хотел ему показать отец? Нахмурившись, он вопросительно взглянул на мужчину рядом с собой.              — Смотри внимательно.              Прошло не так много времени, когда чайки наконец-то угомонились и расползлись по берегу. Они отскочили друг от друга, будто в том месте, где они только что находились, что-то произошло, что распугало их. На мокром песке осталась лишь одна чайка — неподвижная, покрытая склизкими лентами морских водорослей. Выдернутые перья воткнулись в сырую землю, а рядом с обездвиженным телом кружился белоснежный пух. В серости окружающего мира, среди темных оттенков невообразимо яркой казалась замызганная шелковая лента, стягивающая птичий клюв, — она казалась кроваво-красной, как спелое яблоко.              Что за чудовищная картина — будто убийство на сцене театра…              Позади Хисына раздался тихий голос отца:              — Теперь ты видишь?              Крохотные бусинки — мертвые и неподвижные птичьи глаза — неотрывно следили за Хисыном.              — Ты видишь, что случилось с этой птицей? — яростно прошипел господин Ким. Удивительно, как быстро он мог вскипать и как быстро он мог смахивать с себя любые эмоции, будто прилипшую к телу грязь; раз — и избавился от злости, два — и вернулся к ней, как к чему-то родному, что еще долго будет оставаться внутри него.              Хисын не успел толком осознать, что же произошло; еще мгновение его босые ноги утопали в мокром песке, а через секунду все его тело висело в воздухе, и ботинки, которые он держал в руке, мертвым грузом свалились на землю. Его шея болезненно затрещала под яростной хваткой вампира. Он не мог умереть от удушья — до сих пор он дышал только из-за человеческой привычки, а не из необходимости, — так что единственный страх, который остался в Хисыне, это страх, что одним легким, стремительным движением руки приемный отец сломает его позвоночник.              — Ее заклевали до смерти, — как сквозь толщу воды донесся голос господина — приглушенный, но будто искрящийся от ярости. — Она ничем не отличалась от своих сородичей, и я всего лишь повязал на ее клюв ленту, но этого оказалось достаточно, чтобы ее убили. Ты думаешь, в нашем мире все иначе?              Рука сильнее сжала горло, и Хисын взвыл от отчетливой боли — она была такой же яркой, как и плавающие перед глазами алые всполохи света. Его бессильные пальцы сомкнулись вокруг внушительной мужской ладони, однако все было тщетно — господина Кима не могла сдвинуть с места даже волна цунами, что уж говорить о слабом, незрелом и уж точно не привыкшему к собственному телу вампиру. Повиснув в воздухе, Хисын задергался всем телом, как если бы ему под кожу пустили самый настоящий электрический ток; он знал, он видел, как могло мертвое тело шевелиться под этим чудом человеческой мысли. Его повисшие в воздухе ноги почти достигали господина, однако не хватало размаха, чтобы ударить с такой силой, которая могла бы повалить древнего вампира. Хисын так громко хрипел, что в какой-то момент в голове остался только этот звук — и, конечно же, крикливый визг чаек.              В одно мгновение все закончилось.              Господин отвел руку в сторону, разжал кулак — и Хисын упал навзничь, и удар выбил из его груди весь оставшийся воздух. Он не чувствовал горла; вернее, не мог почувствовать на месте горла ничего другого, как боль, явную, ослепительную, как если бы Хисын стал весь состоять из одной лишь подобной боли. Он перевернулся на живот, слепо ощупал глотку, оцарапал отросшими полумесяцами ногтей покрытую липким и холодным потом кожу. Он издал какой-то звук — что-то между хрипом и стоном — и почувствовал, как господин сжал отросшие локоны его волос на затылке. Не успел Хисын опомниться, как увидел перед глазами мертвую птицу — покрытую слипшимся от потемневшей крови пухом, с мутной рябью в потухших глазах, с алеющей лентой на клюве.              — Тебя будет ждать такая же судьба, — спокойно сказал отец. — Если ты не поймешь, что больше не человек.              Запах крови ударил прямо в нос, и Хисын почувствовал, как разжигается, поднимается по внутренностям горячая, въедливая кислота.              — Ты вампир, Хисын, — продолжил отец. — Чистокровный вампир. Я обеспечил тебя славным родом, подарил бессмертие, а ты смеешь отказываться?              Он оттолкнул голову Хисына, выдрав клок темных волос, и Хисын ударился всем телом прямо в землю. Мокрый песок заскрипел на плотно сжатых зубах. Хисын не мог не осознавать того, что господин Ким был во сто крат сильнее, могущественнее него, и все же сам он находился в том самом возрасте, когда никакой авторитет уже не имел для него никакого значения. Да, все еще было жутко страшно, расползаясь пульсацией, боль в шее нисколько не затихала, если бы отец начал его бить, Хисын не смог бы этого пережить, — но именно в это мгновение на его губах застыло проклятие, и Хисын, резко поднявшись на ноги, обернулся, едва не рухнув обратно в песок, и с ненавистью всмотрелся в господина.              — Вы… — задрожало на губах, но тут же стихло. — Вы…              Он указал подрагивающим пальцем в сторону мертвой птицы.              — Это ведь вы сделали… — он закрыл глаза и попытался проглотить желчь на корне языка; его всего трясло; ему было невероятно страшно. — Это ведь вы убили эту птицу…              Он боялся даже взглянуть на господина, но при этом чувствовал, как липкий взгляд хищного зверя пробежался по его слабому, еще по-детски маленькому телу. Нужно было дышать, хоть это было бессмысленно, и найти в себе как можно больше храбрости.              — Чего же замолчал? Говори, — ласково подбодрил его отец.              Хисын раскрыл глаза, содрогаясь от ужаса. Зря он все это начал. Огонь в его груди потух, и Хисын понял, сколь безрассудным он был, раз уж пошел против такого вампира. Отец кивнул в сторону выпотрошенной чайки, будто ожидая, что еще скажет ему непослушный сын — он ведь уже достиг того возраста, когда любой авторитет, даже самый серьезный, вызывал у него лишь презрение.              — Что я сделал с ней?              — Вы… — бледные, обескровленные губы Хисына мелко дрожали. — Это ведь вы повязали ей эту чертову ленту на клюв, вы ее отпустили, это вы ее подобрали…              — Не заблуждайся, — отец предупредительно выставил руку. — Она сама пришла ко мне.              — Вы… — от возмущения Хисын замолчал на мгновение. — Если я такая же птица… — он задыхался, хоть ему и не нужен был воздух для продолжения жизни. — Если я такая же чайка, то это вы завяжете на мне ленту и бросите в толпу других чаек. И меня растерзают именно из-за вас — а не потому что я какой-то другой.              Что-то блеснуло в глазах напротив — нечто зловещее, яростное, дикое — что-то острое и ослепительное, как блеск заточенного кинжала, жаждущего напиться горячей крови, — а может это был лишь отсверк далекой молнии, отразившийся в пустых колодцах бездонных глаз. Ноги Хисына подогнулись, сильнее погрузившись в мокрый песок.              — Что же для тебя будет той самой красной лентой, Хисын?              Он выговорил его имя четко, медленно, останавливаясь на каждом слоге. Если бы ярость была материальной, если бы она была похожа на огонь, то к этому моменту от ее жара испарился бы весь океан за их спинами. Хисын ясно это чувствовал. Если господин Ким и улыбался, то лишь когда страшно ярился.              — Все, что вы мне дали, — предположил Хисын. — Все, что появится у меня в будущем. Все, что связано с вами. Все, что вы заставите меня сделать.              — А ты попробуй отказаться.              Абсурдно. Отказывающие в чем-то господину Киму вряд ли доживали до следующего дня, уж кому, как не Хисыну, это было знать. Он сотни раз видел их холодные, вывернутые наизнанку, обескровленные трупы, видел, как протестующие женщины одна за другой лишались жизни, а затем — чести, видел, как такие же чистокровные вампиры, как сам господин, заискивали перед ним, поражаясь его мощи, видел даже, как чиновники бледнели от ужаса, только ступив на территорию его поместья. Хисын сам был просто мальчишкой, которому посчастливилось выжить. Он бы не смог отказать такому вампиру.              Он сжал руки в кулаки, впившись отросшими ногтями в мякоть ладоней.              — Я не могу отказаться.              — Это почему же?              Хисын отвел взгляд в сторону. Он был удивлен, что господин его до сих пор не убил. Он неуверенно пожал плечами.              — Просто не могу.              — Ну конечно, — понимающе кивнул господин Ким. — Ты ведь хочешь, чтобы у тебя не было выбора. Если я прикажу тебе, вся ответственность ляжет на мои плечи. Если я прикажу тебе, ты подумаешь: я не могу пойти против этого вампира. Я не могу ему перечить. Я могу лишь покориться и поступить так, как он того хочет. Ты избавишь себя от страданий, от угрызения совести и в итоге, если все пойдет прахом, ты придешь ко мне и скажешь: у меня никогда не было выбора. Это ты сделал меня чудовищем.              Он подошел к Хисыну вплотную и сжал его подбородок несколькими длинными и тонкими пальцами.       — Знаешь, кого я ненавижу больше всего? — спросил он, пытаясь заглянуть сыну в глаза. — Тех, кто бездумно пресмыкается. У кого нет своего мнения. Кто послушно выполняет каждую мою команду. Это скучно — наблюдать за теми, кто ничего из себя не представляет. Поживи с мое и поймешь, как грустно видеть тех, кто не может бросить вызов богу.       На подбородке Хисына остались отчетливые синяки, еще совсем бледные, розоватые, но со временем они наполнятся глубоким сиреневым цветом. Господин лениво отбросил его голову, будто та ничего не весила, и Хисын, пошатнувшись, рухнул обратно в мокрый песок. Кожу на его руках оцарапали мелкие песчинки, грязь впиталась в его одежду. Налетевший на берег яростный ветер подхватил его волосы и бросил ему на глаза. От былых чувств ничего не осталось — только горькое, микстурное послевкусие.       Как же плохо он выглядел сейчас… Его потухший взгляд врезался в иссохшую ветвь, валяющуюся у его ног. Его шея покраснела и опухла, на подбородке расплывались кровавые пятна, а от размокшей грязи почернели полумесяцы ногтей. К тем местам, где одежда уже подсыхала, прилипла уличная пыль. Сколько времени так прошло, Хисын, конечно же, не знал, но когда заговорил отец, грозовые облака наконец-то достигли берега.       — Я даю тебе год.       Хисын поднял голову, но скорее бездумно, интуитивно — как всякий из нас всегда оборачивается на неожиданный звук, если долгое время находится в тишине. Господин смотрел в темнеющую даль, в самую глубину тяжелых свинцовых облаков. Смысл его слов ускользал от Хисына.       — Докажи мне, что ты достоин называться моим сыном.       Хисын не ожидал от себя послушания, особенно после первой в своей жизни вспышки гнева, направленной на господина Кима. На того, кто подарил ему бессмертие — или, вернее, проклял на вечную жизнь. Он даже представить не мог, что способен на такое, что может возненавидеть вампира, который, пусть и плохо, воспитывал его, дал кров и хлеб, а теперь позволил учиться. Хисын должен был покориться беспрекословно, ни разу не поставив под сомнение чужие слова, — а вместо этого он решил, что может протестовать. И это когда? Когда он вообще ничего из себя не представлял.       Он приготовился слушать, сел поудобнее на мокром песке, упершись руками в колени. Ему было тошно от собственного послушания, но еще сильнее он понимал, что такое смерть, теперь уж он точно понимал, что же это такое, и сколько бы он ни храбрился, он все еще боялся умереть. Кто знает, почему господин прощал ему некоторые выходки — что сегодняшнюю, что другие, — но не следовало злоупотреблять его доверием. Хисын покорно опустил голову.       — Что вы хотите, чтобы я сделал? — спросил он голосом тихим, как шипящие волны, набегающие на берег.       Когда он мельком взглянул в сторону отца, он увидел, что мужчина снова закурил, сжав в пальцах длинный мундштук. Плавным и грациозным движением руки он стряхнул серебристый пепел — прямо на голову Хисына.       — В этом году в академию поступила младшая сестра Гаыль, — послышался его голос. — Ты ведь знаешь Гаыль?       Ну конечно, мысленно фыркнул Хисын. Сложно не знать эту суку.       — Мы учимся в параллельных классах.       — Здорово! — воскликнул воодушевленный господин Ким. — Так вы одногодки! Ну, так, скажи мне, что из себя представляет Гаыль?       Гаыль была из того первого поколения чистокровных вампирш, что наконец-то добились разрешения на получение образование. Собственным примером она доказала и доказывала до сих пор, что женщина-вампир способна учиться, а не только рожать чистокровных. Она была идеальна. Она казалась идеальной. Но Хисын отчетливо видел фальшь в каждом ее действии и ложь в каждом ее слове. Она знала, кем был Хисын, поэтому никогда с ним не церемонилась. Внутри она была насквозь прогнившей и червивой.       — Она… — Хисын не нашелся с ответом. — Она…       — Нет слов? Так восхитился ею?       — Я не обращал на нее внимание доныне. Но если вы прикажете…       — Ты должен следить за обеими, — тон голоса господина переменился — он стал серьезнее. — И Гаыль, и ее младшая сестра, Вонен, происходят из древнего, но довольно бесславного Изумрудного рода. В основном все прямые потомки этого рода специализируются на врачевании, и эти способности не особо помогают им получить видное место под солнцем. Но это лишь потому, что в их роду уже давно не было таких вампиров, которые могли бы овладеть всеми самыми секретными и самыми пугающими техниками.       — Значит, они все же могущественные?       — Я бы не был в этом уверен, — хмыкнул отец. — Но я могу сделать их сильнее. Но только одну из них. Самую способную. Ту, которая выдержит все испытания, кто разделит мои взгляды на мир. Мне нужна эта ручная зверушка. Это не та сила, которую можно заполучить, сожрав вампира, нет, конечно же, это сила, которая не передается от вампира к вампиру, а вызревает внутри каждого рода. И сила Изумрудного рода уже давно волнует меня…       Он обернулся, выпустил в никуда ошметки дыма и сурово поглядел на сына.       — Год, Хисын. Я хочу знать, кто из этих двоих сильнее. Хочу знать, у кого больше способностей, кто проявляет талант не только к врачеванию — к чему-то большему. Через год ты придешь ко мне и скажешь, кого мне стоит выбрать, и если ты не ошибешься, Хисын, знай, что будешь жить.       Когда Хисын вернулся обратно в лазарет, он успел промокнуть до нитки под проливным дождем. Его грязную, облепленную подсохшим песком одежду можно было выжимать. Вампиры не зависели от перепадов температур — им было без разницы, стояло ли жаркое лето или же под ногами льдом пропитывалась земля, — но Хисын до сих пор не мог привыкнуть. Его всего трясло, как при лихорадке, и когда он наконец-то дошел до своей койки, он стремительно скинул с себя всю отяжелевшую от воды одежду — она плашмя упала ему в босые ноги.       Он шмыгнул носом, весь затрясся, едва холод каменных стен залез под тощее одеяло. Дрожь его зубов не прекращалась ни на минуту. Он бы, возможно, так ничего и не заметил бы — просто бы провалился в сон, утомленный сегодняшней встречей с отцом, — если бы случайным образом его внимание не привлек бы засохший лист, бесшумно опустившийся на край прикроватной тумбы. Лист оторвался от крохотного растения, вызревающего в небольшом глиняном горшке. Земля казалась темной — из-за того, что кто-то, вероятно, пропитал ее водой. Хисын обернулся и окинул взглядом все тумбочки у каждой из пустых, стоящих в один ряд коек. Ни на одной из них не стояли засохшие цветы в глиняных горшках.       Хисын приподнялся и прикоснулся к пожелтевшему, высохшему листку — он оглушительно хрустнул под его пальцами и рассыпался в пепел. Одна стыдливая догадка засела в голове у Хисына, — мысль, что та девушка, что до этого приходила к нему, оставила этот цветок, однако он не мог понять, для чего это было нужно.       Настанет следующий день, и он ее найдет. Он потребует ответа, но девушка промолчит. И только ее старшая сестра, Гаыль, увидев засохший цветок, рассмеется Хисыну прямо в лицо и скажет:       — Ну надо же! Дурочке-Вонен настолько сильно понравился человеческий ребенок, что она решила воспользоваться своим никудышным даром, чтобы тебя спасти! Какая славная пара — юродивая и убийца! — она хохотала безумно, настолько сильно, что лазарет отражал ее звонкий смех. — Дай бог увидеть вашу свадьбу!       Выберу Гаыль, подумал Хисын тогда, видя, как Гаыль измывается над собственной сестрой. Надеюсь, отец ее убьет как можно скорее…