Король крови и рубинов

я не жалуюсь на то, что мир рушится,

он давно уже шатался,

я жалуюсь на то, что он встает снова…

франц кафка, «письма к милене»

             — Ты ведь помнишь о своем обещании?              Вонен резко втянула тяжелый, влажный, душный воздух — от испуга она дернулась в сторону, и письмо, которое она держала в подрагивающих пальцах, с шорохом упало ей в ноги. Вонен развернулась к выходу из комнаты, не потрудившись смахнуть слезы — все это время капли набухали на ее глазах, пока не скатились по холодным, бледным щекам. Все было понятно и без слов, по крайней мере ей самой и женщине, что стояла на пороге комнаты и строго-сочувствующе смотрела на Вонен.              — Это… — Вонен попыталась оправдаться, хотя и сама понимала — ее покрасневшие, опухшие от слез глаза выглядели как приговор. Бледные губы некрасиво скривились. — Это не то письмо, это…              Женщина предупреждающе выставила перед собой руку, и Вонен послушно опустила голову. Она все пыталась успокоить дрожь в пальцах, но ничего не получалось, и тогда девушка просто сжала их в кулак — отросшие полумесяцы ногтей болезненно впились в мякоть ладоней.              Голос женщины раздался гораздо ближе, и теперь он звучал удивительно мягко:              — Он не согласился?              Дрожа едва ли не всем телом, с трудом сдерживая непрекращающиеся всхлипы, Вонен осторожно склонилась к упавшему ей в ноги письму и, развернув его, нехотя протянула женщине. Долгую минуту они обе молчали, Вонен задыхалась от слез, пока, наконец, женщина не смяла письмо и не выбросила в яркое пламя, горящее в камине.              — Что вы делаете?! — воскликнула девушка и бросилась прямо к камину. Она собиралась протянуть руки, окунуть их прямо в пылающий поток огня, но женщина схватила ее за плечо и заставила рухнуть прямо на пол. В ее движении не было злости, и когда Вонен, придя в себя, взглянула на женщину, та выглядела совершенно спокойной и собранной — холодной, как мрамор, и застывшей, как водная гладь.              Вонен, ослепшая от слез, мутным взглядом разглядывала то, что еще оставалось от ее гордости — лишь горстка серебристого пепла с легкими чешуйками сажи, взметнувшейся к покрытому копотью дымоходу.              — Я предполагала, что так все и закончится, — через несколько минут молчания тяжело вздохнула женщина. В комнате стоял полумрак, лишь яркое пламя камина освещало их лица. — Будь хорошей женой моему сыну; помни, что ты обещала мне.              — Госпожа, прошу… — прошептала Вонен.              — У нас был уговор, — строго напомнила женщина. Она расправила плечи, втянула тяжелый воздух комнаты и прикрыла глаза, как будто от страшной усталости. — Мой сын — благородный вампир, который достоин покорной и кроткой жены. Если судьба уготовила тебе стать его женой, прошу, избавься от любых чувств и исполняй свой долг. Я могу понять тебя, потому что мы все через это проходим, однако как мать я не могу позволить тебе сделать моего сына несчастным. — Она наконец-то развернулась и взглянула на притихшую, страдающую Вонен, сидящую подле ее ног. — Ты обещала мне.              — Я помню, — покорно ответила Вонен.              Она не смела поднять головы, терзая атласную ленту на ее старомодном европейском платье, к которому она так и не смогла привыкнуть. Конечно, она обо всем помнит. Помнит, что, едва поженившись, она тут же закрылась ото всех в самой дальней комнате поместья и не выходила оттуда, пока голод не заставил ее приползти на коленях. Помнит, что мать Сонхуна никогда не относилась к ней строго, что сама подала ей бокал с горьким вином, что сама спросила — будто это было для нее чем-то очевидным — не влюблена ли Вонен в кого-то другого и если же влюблена, то в кого? Она ударила не в бровь, а в глаз, вскрыла рану, которая до сих пор не могла затянуться — да, впрочем, не затянется уже никогда. Тому, у кого от сердца остались лишь осколки, и один пройденный день покажется вечностью.              Как женщина, она позволила Вонен написать это письмо — настоящий крик души, ее последняя надежда, — однако как мать, она не могла позволить Вонен снова и снова порочить честь и достоинство ее единственного сына. Одно письмо — лишь так, по неосторожности, его можно было списать на чувственный порыв, даже сделать из него шутку, если постараться, но несколько таких писем… это бы разрушило репутацию их семьи. В конце концов, ошибаться ведь мог кто угодно. Кто угодно, но не хранители. Уж они-то точно знают, кто и с кем должен быть, а что уж до чувств…              — Человеческие слуги разговорчивые, — раздался ровный голос женщины. В нем не было ни упрека, ни ненависти, ни гнева, но не было и какой-то жалости. — Излишне разговорчивы, я бы сказала. Однако их слова не лишены смысла. Они беспокоятся, что их юная госпожа все никак не может забеременеть.              Вопреки всему Вонен почувствовала, как жаром налились ее всегда бледные и холодные, как у трупа, щеки.              — Я понимаю, что мне нужно сделать, — тихо ответила девушка.              — И как можно быстрее. Ты должна понять, что больше ждать нельзя — хранители тебе ничего не простят.              В камине что-то оглушительно треснуло, и в покрытый копотью дымоход взлетел сноп огненных искр. От неожиданного звука Вонен дернулась в сторону, будто испуганная мышь, застигнутая врасплох диким хищником. Мать Сонхуна развернулась, окинула Вонен совершенно пустым взглядом и молча вышла из комнаты.                     …Сонхун вернулся домой поздним вечером, страшно уставший, с ног до головы покрытый дорожной пылью, и к тому моменту, когда он перешагнул порог купальни, серебристая луна окончательно скрылась за густыми и тяжелыми облаками. Вонен видела небо, потому что сидела у настежь раскрытых окон этого огромного, пустого и безжизненного дома. Человеческая девушка-слуга, стараясь вести себя бесшумно, взбивала подушки на холодной кровати. Вонен неподвижно сидела в кресле и следила за движением низко проплывающих мимо окон свинцовых туч — вот-вот должен был хлынуть ливень, даже воздух пропитался этим непередаваемым запахом.              Где-то вдалеке вспыхнула кривая, изломанная в нескольких местах молния.              Вонен отложила в сторону книгу, к содержанию которой так и не притронулась, встала, поправила на себе платье и спросила у слуги:              — Мой муж принимает ванну?              Видимо, девушка совсем не ожидала, что госпожа — всегда молчаливая, всегда неподвижная, всегда холодная, будто статуя — когда-нибудь с ней заговорит. Более того, даже о чем-то спросит. На ее лице отразилось волнение вперемешку с удивлением. Она застыла с подушкой в руках и в это мгновение выглядела так, будто ее сразил какой-то недуг.              — Кажется, он должен сейчас находиться в купальне, госпожа.              — Один?              — Извините? — пискнула девушка.              — В купальне он один?              — Обычно он отпускает слуг, госпожа. Он достаточно долго сидит в воде, после чего быстро одевается и закрывается в своем кабинете. Если… — девушка неуверенно взглянула на Вонен, будто не могла понять, стоило ли ей говорить или всё-таки нужно было вовремя замолчать.              — Продолжай.              — Если вы того желаете, я отведу вас в купальню.              Вонен оглядела свое ночное платье, взглядом скользнув дальше — на худые, некрасивые ноги. Она вся была худая, будто высушенная, и из-за этого казалась угловатой, острой, как морской волной обточенные скалы — такую женщину невозможно пожелать и такая женщина ни в коем случае не родит здорового наследника, да и случится настоящее чудо, если после родов она останется жива. Однако она была королевой, а, значит, не могла так глупо умереть.              — Поможешь переодеться? — спросила Вонен у бледной служанки.              Пока у Вонен еще имелась хоть какая-то храбрость… от гордости ведь она уже давно отмахнулась. Господи, это нужно было просто пережить… просто ведь лечь на спину в огромной, ледяной кровати, развести ноги в сторону и позволить Сонхуну в кратчайшее время исполнить супружеский долг. Отключить все чувства, избавиться от ощущений. Забеременеть от одного раза, родить ребенка, отринуть обязанности. Сделать вид, будто первые роды сломали что-то в ее хрупком теле и забеременеть больше не получится. Тогда больше не придется делить постель с Сонхуном. От одной этой мысли Вонен затошнило.              Ее тошнило и тогда, когда служанка привела ее в нагретую купальню — горячий воздух бросился прямо в лицо. У ног расползался белесый туман, а в воздухе витал запах сырого дерева.              — Прошу, — сказала служанка и указала рукой в сторону.              Она раздвинула тонкие дверцы и склонила голову, усевшись у порога, в то время как Вонен вошла в купальню и тут же увидела перед собой Сонхуна — мужчина сидел неподвижно в горячей воде, и на его лице отразилось явное удивление.              — Что ты здесь делаешь? — недоверчиво спросил он, будто не мог осознать, что его законная жена собиралась искупаться вместе с ним.              Вонен не ответила, только сбросила с себя полупрозрачную ткань, оставшись в нижнем платье. Если бы в это мгновение Сонхун присмотрелся, он бы мог увидеть, что пальцы Вонен дрожали. Она шагнула в горячую воду, не оставляя никаких сомнений. Еще секунду спустя она, стоя по пояс в кипенно-белой воде, сняла и это нижнее платья, оставшись совершенно голой. Ей потребовалась вся храбрость, которая в ней имелась, чтобы сделать это, глядя Сонхуну прямо в глаза, — однако она боялась, что на ее лице отразится неуверенность или, может быть, явное отвращение… Беглый взгляд скользнул к ее животу и тут же вернулся к лицу — чуть меньше секунды потребовалось Сонхуну, чтобы рассмотреть в слабом свете зажженных свеч чужое тело.              — Можешь быть свободна, — сказала Вонен, обращаясь к служанке, и человеческая девушка подпрыгнула, поспешно закрыла двери и бросилась вон из купальни, и бешеный стук ее сердца еще несколько секунд стоял в ушах Вонен, пока наконец-то не стих.              Вода плескалась из стороны в сторону, перекатывалась, будто в неглубокой посудине, набегала, словно волны, на деревянные половицы. От воды поднимался белесый пар. Вонен почувствовала, как вопреки всему раскраснелось ее всегда бледное лицо. Ее длинные черные волосы намокли и витиеватыми узорами прилипли к оголенным плечам и груди. Молчание между ними затянулось, и больше Сонхун не разглядывал ее тело. Чтобы исправить это, Вонен вскинула руку и заметила, как ее муж заинтересованно проследил за ее движением. Она будто собиралась прикрыть оголенную грудь, но вместо этого провела по нежной коже несколькими пальцами — наивная, невинная попытка соблазнить сидящего перед ней мужчину.                     — Что-то случилось?              Вонен с трудом растянула губы в улыбке.              — Разве? — спросила она в ответ.              — Ты… — он запнулся. Вонен впервые видела, чтобы Сонхун едва мог собраться себя в кучу, настолько сильно он был сбит с толку. Всегда рассудительный, всегда совершенный, сейчас он выглядел неопытным мальчиком, впервые увидевшим женское тело. Впрочем, возможно, что Сонхун действительно никогда не видел женского тела… — Это немного удивляет.              — Удивляет?              Сонхун внимательно следил за ее пальцами, которые легко, будто птичий пух, касались ее бледной кожи. А затем он будто на мгновение обезумел — по крайней мере уже после, вспоминая об этой ночи, Сонхун не смог бы никак иначе описать это чувство, что завладело им на секунду, кроме как безумие, — его будто что-то толкнуло вперед, бросило прямо на Вонен, и девушка оказалась прижата к дереву без единого шанса на побег. Белая, будто парное молоко, вода хлынула прямо на половицы, однако большая часть стекла обратно. Сонхун вжался ладонями в деревянный бортик по обе стороны от Вонен.              — Это ведь нельзя понять как-то иначе, правильно? — спросил Сонхун — или кто-то голосом Сонхуна, потому что Вонен не могла поверить, что это был ее муж: всегда спокойный, всегда сдержанный. Сейчас он казался ей незнакомым: каким-то диким, непослушным, опасным.              — Нельзя, — испуганно выдохнула Вонен.              Вопреки всему его тело испускало тепло, даже жар — казалось, об его кожу можно было обжечься, как о печку. Вонен не могла бы сказать, что испытывала отвращение к Сонхуну, однако что-то определенно отталкивало ее, что-то, что она сама не могла бы себе объяснить. Она любила другого. Она хотела бы выйти замуж за другого вампира. И в то же время Сонхун любил Гаыль. Он хотел бы жениться на Гаыль. Их брак — это безысходность. Это хорошая сделка, однако в этом браке никто не будет счастлив. Можно было бы смириться и плыть по течению — Сонхун в этом плане продвинулся дальше, он хотя бы хотел Вонен, — но… но…              — Постой, — прошептала Вонен, почувствовав чужие пальцы внизу живота.              Сонхун вопросительно посмотрел на нее. Его и без того темные глаза сделались совсем черными.              — Не здесь.              Из купальни прямо в комнату Сонхуна вел длинный коридор. Спешно прикрывшись нижним платьем, Вонен послушно последовала за мужем. Она слышала, как гулко стучало сердце Сонхуна, и с удивлением обнаружила, что ее сердце бьется не реже, а то и чаще; они даже волновались из-за одного и того же, однако Вонен было страшно, а Сонхуну — интересно.              Как только они оба оказались в комнате, Вонен собрала всю храбрость, что в ней еще имелась, и заставила Сонхуна сесть на кровать, а сама поспешно забралась сверху. Ему ведь может понадобиться всего несколько минут — несколько минут позора для Вонен, — и все закончится, не успев толком начаться. Внутренней стороной оголенного бедра она ощущала его твердость, и жар, и пульсацию, которая могла поведать лишь об одном — Сонхун едва держался. Его глаза показались черными, когда Вонен окинула его лицо беглым взглядом.              — Я сама, — прошептала она охрипшим голосом. — Пожалуйста?..              Хотя Сонхун уже не смог бы воспротивиться — Вонен уже сидела сверху, и это ощущалось несколько неудобно. Она впервые почувствовала себя неповоротливой, слишком открытой, будто вывернутой наизнанку, хотя всего лишь избавилась от одежды. Уже давно стоило забыть о смущении, в особенности перед Сонхуном, но Вонен ничего не могла с собой поделать. Чем дольше она думала об этом, тем сильнее начинала себя ненавидеть. Она чувствовала себя так, будто шла на какое-то преступление — или же кого-то предавала.              Сонхун прижался взмокшей спиной к простыни, и его остро очерченный кадык судорожно дернулся.              — Как пожелаешь, — сказал мужчина в ответ.              Вонен судорожно кивнула. Сейчас она хотела бы, чтобы у нее никогда не было вампирского зрения — всегда острого, всегда четкого. Она осторожно, но скорее нехотя взглянула на Сонхуна, застывшего перед ней, как античная статуя, предельно терпеливо поджидающего любых ее действий; другой мужчина уже давно бы опрокинул ее и взял без каких-либо вопросов, но этот даже не решался к ней прикоснуться — его ладони застыли над ее округлыми бедрами. Вонен почувствовала, с какой бешеной скоростью в нем циркулировала кровь.              Сонхун болезненно зашипел, когда Вонен попыталась опуститься на его член, и тогда она поняла, что, вероятно, допустила какую-то ошибку. Сама она ничего не почувствовала — то ли из-за отвращения, то ли от страха, то ли из-за того, что выжгла собственные ощущения. Сонхун сжал ее талию, ускользающим взглядом посмотрел туда, где их тела сливались воедино, и шокировано прошептал:              — Кровь…              Он попытался приподнять Вонен.              — Постой, ты ведь истекаешь кровью…              Ах, да… Кровь. Многие людские народы выстраивали на крови девственниц целые религии. Вонен вдруг осознала, что же она натворила. Может она и отключила собственные чувства, может ниже ее живота просто не осталось нервов, может она не испытала никакой боли, но факт оставался фактом — Сонхун стал ее первым мужчиной. Теперь это невозможно было изменить. Их холодные, постоянно соприкасающиеся друг с другом тела постепенно нагревались. Вонен поняла, что вот-вот расплачется — не от боли, которую она даже не почувствовала, а от жгучего отчаяния, охватившего ее, будто жаркое пламя.               — Все в порядке, — соврала она, лишь бы это поскорее закончилось. Подумаешь, кровь… Женщины истекали ею каждый месяц, так что в этом не было ничего удивительного. По крайней мере для нее самой, но ее муж, кажется, пребывал в шоке.              Сонхун обеспокоенно рассматривал ее скрытое за пеленой влажных волос лицо. Большими пальцами он поглаживал ее талию, и Вонен поняла, что таким мимолетным, почти что незаметным и едва ощутимым движением Сонхун пытался ее успокоить — неумело и несколько наивно, но тем не менее…              — Все в порядке, — беспомощно повторила Вонен. У него ничего не получится, так зачем тянуть время? В его руках ее тело дрожало, как последний бесконечно тянущийся звук, будто вытканный на струнах жуаня.              Голос Сонхуна приглушили ее волосы:              — Ты не хочешь этого, — сказал он тихо.              Он просто констатировал факт. Для него самого это было более чем очевидно, нечему было удивляться. В это мгновение Сонхун остро почувствовал, что что-то было не так. Его жена, целый год прожившая в этом доме будто призрак, неожиданно вспомнила о том, кто она такая и кем ему приходится; но странно, перемена была разительная, только дурак не заметил бы, что что-то произошло. Но что же именно? Был ли это приказ, и если да, то кому Вонен подчинялась? А если же нет, то что в ней взыграло, какие чувства? То, что она поступала не по собственной воле, было ясно как день.              — Нет, я хочу… — попыталась Вонен, но Сонхун замотал головой.              — Давай остановимся.              — Нет, подожди, это ведь просто кровь, это нормально, так и должно быть…              Она опешила, заметив слабую улыбку Сонхуна — едва заметную, будто дымка у кромки воды. На мгновение она подумала, что ей показалось.              — Это самая длинная реплика, которую ты мне говорила, — мягко и нежно сказал Сонхун, убирая взмокшие волосы со лба жены. Неожиданно он стал серьезен. — Мы должны остано…              Но Вонен склонилась над ним, сократила между ними расстояние и прижалась к его губам неглубоким, испуганным поцелуем. Не поцелуй даже, а так — неуверенный мазок кистью в руках неопытного художника. Она думала, он поступит как последний мерзавец, и странно, она вдруг возжелала, чтобы Сонхун именно так и поступил с нею. Чтобы взял без ее согласия, разорвал на куски, не пощадил, не оставил от нее даже праха, — ведь так ей станет легче его ненавидеть, — но вместо этого Сонхун поступил с ней так, как Вонен этого не заслуживала.              Он аккуратно ответил на поцелуй, хотя ни у него самого, ни уж тем более у нее не было никакого опыта. Они оба были вампирами, так что им не требовалось дыхание, но Сонхун шумно выдохнул, и горячий воздух точно обжег Вонен. Его губы переместились на подбородок, затем — на бледную шею, и в следующее мгновение Вонен почувствовала острую боль.              Будто со стороны она услышала собственный яростный крик — крик застигнутой врасплох женщины, которой могли помыкать кто угодно, — и попыталась отпихнуть Сонхуна, однако он был сильнее — он прижал ее к себе, вгрызаясь в горло, но тут же Вонен почувствовала, как боль отступила, растворилась в ней, ничего не оставив — и только тогда она поняла, что именно натворил ее муж. Схватившись за собственное горло, она неверяще взглянула на Сонхуна. На тонких пальцах осталась яркая, киноварного цвета кровь.              — Ты… — от злости ее голос дрожал. — Что ты?..              В это мгновение она возжелала его убить, однако знала, что была слабее и наверняка бы проиграла в этой изначально неравной битве. Ее сердце, обычно мертвое и неподвижное, будто камень, забилось с оглушительным стуком, почти пытаясь раздробить грудную клетку. Во взгляде Сонхуна читалось сожаление.              — Прости, — сказал он, — так будет лучше.              Вонен захотелось рассмеяться ему прямо в лицо, всадить, как пулю, едкие, ядовитые слова: «Лучше кому? Тебе? Чтобы не было больно, чтобы от сухости не порвался?», но поступок Сонхуна так сильно удивил ее, разозлил, расстроил и испугал одновременно, что она не нашлась с ответом. Она глубоко дышала, пытаясь справиться с собственными эмоциями. Может — бросить все к черту? Может — смерть от рук хранителей не так страшна, как ее непонятно откуда взявшийся долг? Сейчас она хотела сбежать. Поднять нижнее платье, покинуть комнату Сонхуна, уйти из поместья, отказаться от имени, рода, статуса, даже от того, чтобы и дальше именоваться королевой, и просто раствориться в ночи, ничего не оставив в этой жизни. Она могла бы так поступить, если бы в ней было нечто больше, чем только отчаянное желание.              Она провела пальцами по шее, ожидая почувствовать следы от укуса, но к тому моменту ее кожа выглядела ровной и бледной, как и всегда — не осталось даже шрама. Сонхун перешагнул через собственную гордость, а Вонен не могла оценить этого по достоинству. Она ведь так хотела, чтобы это закончилось как можно быстрее, но Сонхун оказался до отвратительного благородным — лучшим из всех, кто теоретически мог бы стать ее супругом, — и из-за этого — из-за того, что она никогда не ценила в нем то уважение, что он ей выказывал, — из-за этого Вонен еще сильнее возненавидела и себя, и эту глупую, патриархальную вампирскую систему, и весь мир, в котором ей пришлось так много страдать.              Он был прав. Если бы Вонен его хотела, но волновалась, то, что он сделал, могло бы, теоретически, избавить ее от страха. Она бы почувствовала возбуждение, она бы растворилась в этом вязком удовольствии, и тогда бы она и Сонхун слились друг с другом в долгой, бесконечной долгой лунной ночи — как истинные супруги. Однако Сонхун даже не спросил Вонен. Он поступил безрассудно.              Ее же сила отступала, растворялась в ней же, и все из-за яда Сонхуна, который ее отравлял. Вонен ощутила резкую, острую боль внизу живота — так вот, значит, что она должна была почувствовать, попытавшись как можно быстрее впустить в себя мужа. Сонхун ведь этого не знал — он действовал из лучших побуждений, понимая, что Вонен не станет податливой, как размякшая глина, и поэтому он попытался ей помочь, но…              Пребывая на грани слез, Вонен тихо сказала в неизвестность:              — Давай продолжим, — с надеждой, что теперь уж Сонхун не будет себя сдерживать.              Но он дождался, когда подействует яд, пока между ног Вонен не станет жарко и влажно, как в натопленной комнате, где они только что принимали ванну, и затем он вошел в нее — Вонен надеялась на боль, она ждала боль, только к ней и была готова, но Сонхун погрузился лишь кончиками пальцев, и это окончательно спутало ее и без того уплывающее сознание. Она заплакала, не в силах это терпеть, и Сонхун, остановившись, встревоженно спросил:              — Что случилось?              — Продолжай, — умоляла она. Они не могли на этом закончить — на этом жгучем чувстве стыда, от которого Вонен не могла избавиться, сколь бы сильно она ни была отравлена ядом. Чтобы Сонхун продолжил, она соврала: — Все хорошо.              Не стоило удивляться тому, что в такой момент, как этот, Сонхун продолжил поступать как чистокровный аристократ — все новое он изучал с медлительностью, будто пытался препарировать тело, как кусок мяса разложенное прямо перед ним. Сначала — одними глазами. Не из желания, а скорее из интереса. Из попытки понять, чем же они отличались друг от друга. Вонен зажмурилась и попыталась свести колени вместе, чтобы хотя бы туда Сонхун не смог заглянуть, однако мужчина несильно, но настойчиво сжал ее белое, будто выточенное из нефрита бедро и склонился, чтобы мягкими и чуть влажными губами прикоснуться прямо к ее оголенной груди.              Он хотел доставить ей удовольствие. Понимая это, Вонен всхлипнула и уткнулась лицом в одну из длинных подушек. Но Сонхун не мог этого не заметить. Остановившись, он спросил:              — Ты в порядке?              Вонен нехотя взглянула на него и соврала — привычно и легко, будто делала это всю жизнь:              — Да, — а чтобы наверняка избавиться от вопросов, она добавила дрожащим голосом: — Это приятно…              Плачущая, с красными от слез глазами и распухшими губами, с этими длинными ресницами, тень от которых упала на ее бледные щеки, со спутанными волосами, с уплывающим взглядом она выглядела не просто красиво — божественно, как древнегреческая нимфа, и Сонхун почувствовал болезненный укол возбуждения. Он сократил расстояние между ними и прижался к ее губам. Они не целовались прежде — ни разу ни до, ни после свадьбы, так что Сонхун не мог понять, делал ли он все правильно или же нет.              Вонен скрестила ноги за его спиной.              — Пожалуйста, — прошептала она, пытаясь прижаться к Сонхуну.              Она делала все возможное, чтобы не видеть его лица, и когда Сонхун наконец-то погрузился в нее, она болезненно зашипела и, посчитав, что это будет справедливо, вонзилась отросшими, тонкими, как иглы, клыками в плечо мужа. Теперь, отправленная чужим ядом, она никак не могла избавиться от чувствительности во всей нижней части ее тела, и поэтому каждый отчетливый, резкий толчок едва сдерживающего себя Сонхуна по ощущениям будто разрывал ее изнутри. Это не должно было продлиться долго — Сонхун так и не смог двигаться ритмично, и через несколько минут он и вовсе начал сбиваться, а его член — пульсировать внутри Вонен, — так что вот-вот он должен был излиться в нее.              Но проходила минута, другая, — ничего не происходило. Сонхун навалился на Вонен, совсем позабыв о том, что был крупнее и тяжелее, и если бы Вонен была человеком, она бы уже давно задохнулась в его объятиях. Она почти не дышала — не желала этого делать, ведь, закрыв глаза, она все еще могла представить, что все это — лишь дурной сон, однако во сне не могло существовать запахов, а для Вонен Сонхун почти смердел: покрытым потом телом, своим горячим дыханием, каким-то цветочным маслом, которым он, видимо, обмазывался, сидя в купальне.              Он глухо застонал, и звук прилип к шее Вонен, проник под кожу и будто расползся дальше по внутренностям. Сонхун снова и снова, не зная пощады, выдергивал Вонен из ее фантазий, снова и снова напоминал о себе — хоть она и старалась представить на его месте другого, и каждый раз, когда ей это удавалось, каждый раз, когда, как ей казалось, именно этот мужчина, которого любила всю жизнь и за которого так и не смогла выйти замуж, нависает над ней, вторгается в ее тело, ей мерещилось, что что-то в ней самой нагревается от этой мысли, как робкое пламя небольшой свечи, и если бы все это продолжилось — именно с ним, конечно же, а не с Сонхуном, — то это слабое, крошечное, почти не испускающее тепло пламя могло бы разгореться, достигнуть невообразимых пределов, как искра, высеченная случайно, разгоралась, зажигая солнце.              Оргазм будто обрушился на Сонхуна. Толчок — и все закончилось: неожиданно, резко, не зная какого-то послевкусия. За кульминацией ничего не последовало: ни какого-то спазма во всем теле, ни хриплого, сбитого дыхания. Сонхун просто остановился, еще пару раз бесцельно толкнулся в Вонен и отстранился. А его жена, с огромным трудом сдерживая слезы, пыталась смириться с ощущением липкости между ног. В это мгновение ее с новой силой захлестнули все те же, уже знакомые чувства: стыд, унижение, ненависть к самой себе…              Больно.              Она поняла, что ей было больно.              Низ ее живота горел, объятый пламенем, а в ее спине будто искрилась молния, как в потемневших от дождя облаках — как та же гроза, которая нависла над родовым поместьем семьи Сонхуна и вот-вот должна была хлынуть проливным дождем; но что-то будто удерживало от падения сами небеса; а когда по холодной и бледной щеке Вонен скатилась первая слеза, в это же мгновение по тонкой, натянутой ткани дверей, ведущих во внутренний двор, застучал усиливающийся ливень.              Вспышка молнии осветила кровь и сперму на сбитых простынях. Сонхун, будто глупец, не мог оторвать взгляда от растерзанной им же самим Вонен. Если бы сейчас он прикоснулся к ней, то почувствовал бы могильный холод — сам же он горел, как неприкрытое пламя.              Превозмогая боль, Вонен аккуратно села на кровати, не издавая никаких звуков подобрала нижнее платье и так же, безмолвно, распахнула двери навстречу холодному, проливному дождю. Она услышала, как Сонхун за ее спиной позвал ее по имени.              — Ты в порядке?              По лицу Вонен хлестали холодные, крупные капли дождя — немного болезненно, но из-за внутренней музыки, из-за природного ритма — несколько успокаивающе, — а ее собственные слезы остались никому не заметны — казалось, что даже ей самой.              Она стерпит эту боль. Откуда-то в в ней появилась эта неясная мысль: да, она перешагнет эту боль. Оставит ее в прошлом. Она найдет в себе этот неизвестный источник такой же неизвестной силы. Ей больше не придется плакать. Не придется врать. Не придется, сидя у камина, читать собственный приговор — всего несколько строчек! — глупо надеясь, что он придет, как и обещал, и спасет ее.              Никто, конечно же, не придет.              Если Вонен не нужна всему миру, вряд ли найдется хоть кто-нибудь, кто спасет ее от этого непрекращающегося кошмара…