Король крови и рубинов

и если страдания детей пошли

на пополнение той суммы страданий,

которая необходима была для покупки истины,

то я утверждаю заранее, что вся

истина не стоит такой цены

«братья карамазовы», ф. м. достоевский

      

             Даниэля затошнило прямо в лифте.              Поездка показалась ему невообразимо длинной — длиннее, чем обычно, — и когда лифт, громыхнув, остановился на самом последнем подземном этаже, Даниэль едва дождался, когда же в сторону разойдутся металлические дверцы. Лампочка у него над головой, попеременно мигающая бледным, будто водой разбавленным светом, окончательно перегорела и погасла. Даниэль чертыхнулся — у него, в конце концов, не было такого зрения, как у чистокровных вампиров, — и на ощупь, придерживаясь бетонной стены, он двинулся в сторону единственного помещения, затерянного в глубине этого лабиринта.              Сильно воняло какими-то лекарствами и, конечно же, отсыревшим бетоном: находящееся глубоко под землей здание было построено много лет назад и по документам уже значилось как аварийное; неудивительно, что электричество работало с перебоями. Когда Даниэль впервые здесь оказался, он был еще совсем глупым юнцом. Воодушевленный своей новой ролью — в конце концов не всякий полукровка удостаивался чести напрямую служить чистокровному вампиру, — он исследовал каждый уголок подземного лабиринта, залез в каждый закуток, рассмотрел каждую трещину в каждом камне — и узнал о таких секретах, о которых до сих пор боялся спрашивать.              Судя по реакции Хисына, именно это ему и было нужно — восхищение, взращенное на чувстве страха. Раболепие, возникшее из опасения за собственную жизнь. Даниэль со многим смог смириться, едва его покинул юношеский максимализм. Он вдруг осознал одну простую истину: когда жизнь стремится к вечности, когда ничто не может прервать ее длинной ленты, никто не сможет оставаться святым на протяжении этой бесконечной дороги, полной выбоин и ям, норовящих отвести от истинной цели. Его господин не был чист ни телом, ни душой, но Даниэль выбрал его из множества других чистокровных, потому что знал: в этом мире существовало нечто такое, что могло его разрушить — и только Хисын стоял у границ этого мира и пытался спасти от неминуемого разрушения.              Даниэль в очередной раз свернул в лабиринте из бетонных стен и трещин и на ощупь, по памяти, нашел обжигающую холодом ручку металлической двери. Бетонная пыль осела где-то в глотке. Даниэль сплюнул вязкий сгусток слюней прямо на пол и толкнул дверцу.              В глаза тут же врезался яркий свет. Единственная комната в этом аварийном лабиринте имела другой источник питания, так что электричество практически не могло закончиться, даже если бы на поверхности земли разразилась ядерная война и не утихала несколько лет кряду. Хисыну было важно, чтобы здесь всегда оставалось светло, тепло и чисто. У дальней стены серебром поблескивали большие раковины. Это было помещение, предназначенное для подготовки к операциям, и Даниэль разглядывал его через толстое стекло. Где-то над головой практически бесшумно работали лопасти вентиляции, и едва ощутимый ветерок коснулся взмокшей кожи на мальчишеском затылке. Даниэль шагнул в сторону и направился в комнату для посетителей.              Хотя на самом деле это сложно было назвать комнатой для посетителей. На самом деле это было небольшое, узкое помещение, находящееся над операционной, со стеклянной стеной, идущей под углом, расположенной так, чтобы стоящие на втором этаже имели возможность спокойно разглядывать каждое действие хирурга и при этом не могли отвлечь его от проводимой операции. Даниэль зашел в это помещение и почувствовал, как по его спине скатилось несколько капель пота. Он практически прижался к стеклу и взглянул вниз — будто бросился в бездну.              Их было трое. Четверо, если считать обездвиженное тело, погребенное под несколькими слоями стерильной простыни, но операцию проводили втроем, и Хисына Даниэль узнал в считанные секунды. Он стоял у операционного стола, и круглая лампа у его головы подсвечивала его волосы, будто ангельский нимб. Хисын был укутан в серо-зеленую одежду хирурга, рот закрыт белой маской, на руках — длинные резиновые перчатки, когда-то чуть желтоватые, сейчас же покрытые подсыхающей кровью. Любой другой вампир уже давно бы сошел с ума от яркого, сладкого запаха, бьющего в нос, но Хисын обладал невероятной стойкостью, нетипичной для вампира его статуса; разложи кто перед ним чаны с густой кровью или же податливое, беззащитное тело, он даже не посмотрит в их сторону.              Другой вид был у полукровок, выступающих ассистентами Хисына. Даже с такого расстояния Даниэль мог увидеть, как подрагивали крылья их носов, как подпрыгивало адамово яблоко, как сверкали обнаженные глаза. Даниэль хорошо их понимал — в конце концов, и он не смог бы стоять статуей возле обездвиженного тела, полного крови. Может быть ассистенты Хисына никогда не голодали, однако и они хотели бы ощутить на языке вязкую сладость — равно как и люди не смогли бы устоять перед плиткой молочного шоколада или же кусочком торта.              Прошло больше получаса, прежде чем Даниэль осмелился потревожить господина. К тому моменту Хисын уже заканчивал накладывать швы на некогда распоротый живот; он действовал механически, и ассистенты вряд ли в чем-то могли ему помочь — разве что только следить за показателями на мониторе да вовремя подавать инструменты. Несмотря на то, что только у одного-единственного вампирского рода способности к медицине были в крови, Хисын добился профессионализма упорным многолетним трудом. Вероятно, он не мог, подобно Вонен, заглянуть без рентгена во внутренности, прикоснуться к трепещущему сердцу, пробежаться кончиками пальцев по ребрам, окунуться в легкие, однако он мог распороть человека, будто тряпичную куклу, и сшить его заново. Полнилась ли в этот момент его голова различными мыслями или же Хисын ни о чем не думал, и руки его действовали уже по привычке?              Даниэль решил, что больше он ждать не может — он прикоснулся к кнопке возле стекла, и над головой вампиров раздался его голос:              — Господин, вас ожидают в кабинете для высокопоставленных гостей.              — Президента не принимаю, — отмахнулся Хисын. Искаженный динамиком, его голос прозвучал несколько устало.              — Это вампиры из Рубиновой пустоши, — объяснился Даниэль.              Конечно же, это известие не могло не изменить мнения господина. Даниэль увидел, как Хисын, откинув голову, бессмысленно всмотрелся в высокий потолок и тяжело вздохнул. Он явно не желал прерывать операцию, но и не мог отказать этим вампирам. Он стянул с рук резиновые перчатки, заляпанные кровью, и бросил их в урну, затем — маску и, кивнув ассистентам, молча вышел из операционной.              — Пришли лично поблагодарить? — спросил Хисын, появившись в комнате, в которой находился Даниэль. По пути он успел снять хирургическое одеяние и теперь стоял в одних темных брюках и мятой рубашке. Кажется, он уже больше суток провел в больнице, так что выглядел несколько потрепанным. Усталость отпечаталась на его красивом лице. — Неужели так обрадовались появлению Николаса?              — Мне ничего не сказали. — Даниэль покачал головой и взглянул на виднеющееся тело, уложенное под несколькими слоями полупрозрачных простыней. — Вы что, пытаетесь найти кольсэнчхуна? Или самчхуна?              — Лучше, — Хисын взглянул на него в ответ и едва заметно улыбнулся. — Бога.              Даниэль кивнул и тоже улыбнулся в ответ, однако он отчетливо ощутил, как задрожала его нижняя губа. Хисын никогда не старался кого-то напугать. Он был расчетливым, внешне холодным и вечно спокойным. Даниэль мог по пальцам одной руки пересчитать те моменты, когда его господин выходил из себя в его присутствии; в один из таких моментов Даниэль едва не погиб; шрамы на его спине, темно-фиолетовые, выпуклые, как земля на свежей могиле, исполосовали всю кожу от шеи до поясницы. Однако невозмутимость Хисына, то, с каким равнодушием он смотрел на мир, сильнее пугали Даниэля, чем вспышки гнева — неожиданные, резкие и всегда сильные. Даже сейчас, вышагивая рядом с господином и помня о слабой улыбке, Даниэль ощущал, как по спине скатывается холодный пот.              Войдя в лифт, Хисын, поправляя порядком измятую рубашку, между делом спросил:              — Чем занята Вонен?              Даниэль скривился. К счастью, Хисын этого не увидел.              — Облюбовала вашу лабораторию. Кажется, проводит опыты над крысами.              Он не мог увидеть, какое выражение появилось на лице Хисына, однако он более чем был уверен, что господин, хмыкнув неизвестно чему, нахмурился. Неужели он не хотел, чтобы Вонен забавлялась в его лаборатории? Или он опасался, что девушка, получив долгожданную свободу, тут же сбежит в неизвестном направлении? Впрочем, Хисын ведь с самого начала ни в чем Вонен не ограничивал. Он выдал ей черную карту, чтобы она купила себе все, что ей потребуется для спокойной жизни, и перестал показываться ей на глаза. Лишь по выходным она самостоятельно приходила к нему и избавляла его от симптомов неизлечимой болезни — но лишь на время. Даниэль считал, что Вонен не справляется со своими обязанностями — да и обязанностей у нее, по сути, практически не было, — однако сколько бы он ни пытался уговорить Хисына отыскать другого вампира, который бы знал о болезни господина больше, чем преступница-Вонен, у него ничего не получалось. Хисын говорил, здесь кроется одна большая проблема: просто о существовании этой болезни никто, кроме Вонен, даже не догадывался.              Так что же заставило его в молчаливой задумчивости выйти из лифта и прошествовать к своему кабинету, не замечая приветливых улыбок попавшегося по пути персонала больницы? Опасался ли он за Вонен? С другой стороны, а что она могла сотворить? Снотворное для него? Быстродействующий яд? Если бы она того хотела, она бы уже давно его убила, и если это понимал Даниэль, Хисын знал об этом наверняка. Даниэль хотел было добавить, что Вонен лишь согласилась прочитать несколько книг по медицине в лаборатории Хисына, а не перемешивать все его реактивы, но не успел этого сделать — господин толкнул дверь и неспешным шагом пересек собственный кабинет.              — А вот и Хисын-и! Мой приезд отвлек тебя от какого-то важного дела? — спросил сидящий в кресле чистокровный вампир.              Даниэль несколько раз видел его прежде; на вид это был молодой юноша в самом расцвете сил, однако невозможно было предположить лишь по одному внешнему виду, сколько ему было лет: чистокровные вампиры никогда не старели, на всю жизнь оставаясь в том возрасте, в котором им посчастливилось пройти обряд совершеннолетия. У него были светлые волосы, темные, практически черные глаза и бледная кожа; он был похож на фарфоровую куклу; можно было подумать, что он использует косметику, как современные мужчины-айдолы. Да, красив, ничего не скажешь… Только внутри гнилой, как отсыревший пень.              Хисын развернулся и метнул ничего не означающий взгляд в сторону еще одного вампира, послушно застывшего за спиной чистокровного. А вот с этим экземпляром Даниэль прежде не был знаком. Пухлые губы, глядишь — того и лопнут, как перезревшие ягоды, хитрые с прищуром глаза, острые черты лица… Не чистокровный явно, но и не вампир в полном понимании этого слова. Полукровка, заключил Даниэль; уж слишком спокоен для стервятника и слишком красив для падальщика.              — Кто это с тобой? — спросил Хисын, присаживаясь в кресло напротив. Он сцепил руки в замок и прижался к поверхности стола. Ему не было интересно, кем был этот вампир, и скука на самом деле послышалась в его голосе.              Юноша заинтересованно взглянул на полукровку рядом с собой, будто сам в первый раз его видел. Странная, лукавая улыбка растянула его кровавые губы.              — Мой помощник. И любовник. Его зовут Нишимура.              Даниэль скривился даже сильнее, чем когда слышал имя Вонен. А Хисын нисколько не изменился в лице. Однако что-то промелькнуло в его взгляде — как отсверк заточенного кинжала или же вспышка света на гладкой поверхности кончика стрелы. Что-то злобное, зловещее. На мгновение Даниэлю показалось, что по его ногам скользнул сквозняк, но дверь была плотно закрыта, да и окна тоже. Он не мог бы объяснить этот невесть откуда взявшийся холод в кабинете — не сами же мертвые короли его источали? Он поежился и взглянул на кондиционер — может быть, кто-то из уборщиц хотел проветрить кабинет после уборки, но, уходя, забыл переключить режим? — но кнопка у кондиционера показывала все то же, что и всегда. Холодно было по другой причине. Невообразимо холодно — и очень, очень тихо.              Запредельно жутким голосом Хисын неторопливо сказал:              — Скажи ему уйти, Сону.              — Да брось, Хисын-и, — протянул чистокровный вампир. — Ну сколько уже можно?              Но Хисын был категоричен:              — Тогда выметайтесь оба.              — Ты такой негостеприимный, — притворно сморщился Сону и развернулся к неподвижному полукровке. — Подожди меня на парковке, хорошо? — когда дверь за молчаливым, не проронившим ни звука вампиром захлопнулась, юноша развернулся к Хисыну. — Может, ему стоит навестить твою подружку?              — Может, мне стоит его убить до того, как он сделает следующий вдох?              Ох. Даниэль наконец-то все осознал. Так вот что беспокоило господина — близость прибывших из Рубиновой пустоши вампиров к Вонен, случайным образом именно сегодня оказавшейся в больнице. Как бы Хисын ни пытался избегать Вонен, он наверняка не хотел, чтобы она уходила, и уж точно не желал, чтобы кто-то из вампиров доложил его отцу о ее существовании. Если Сону и угрожал, то лишь потому что забавлялся, видя, как постепенно распаляется от гнева Хисын. Ведь насколько знал Даниэль, между его господином и этим Сону существовала договоренность; только весьма странная, похожая на вынужденное заключение союза между двумя враждующими государствами. Это ведь Сону подкинул Хисыну вампиршу — в обмен на Николаса. Он ведь мог и отобрать столь ценный дар.              — Ладно, как скажешь. Я слишком сильно им дорожу, — признался Сону. Неожиданно он вытянул руку, будто хотел прикоснуться к Хисыну. — Перемирие? Клятва на мизинцах?              — Обойдешься.              — Как же сложно с тобой разговаривать, Хисын-и, — скривился Сону и прижался к спинке кресла.              — Если ты хотел прийти и поблагодарить меня лично, то не стоило этого делать, — спокойно сказал Хисын. — Рубиновая пустошь отсюда слишком далеко находится; да и не заподозрит ли что-то твой брат?              — Моему брату нет дела до моих тайн. Предел его мечтаний — это спокойная жизнь в Рубиновой пустоши. Представь себе, он даже о Вонен редко вспоминает, почти не говорит о ней. Нет-нет, ему точно не захочется соваться в рисковые дела — один раз ведь уже получил за это. Ну, а если ему захочется о чем-то узнать и если он придет к тебе, что, знаешь ли, весьма маловероятно… — он пожал плечами. — Кто знает, что с ним случится? Или с тобой? Да вы друг другу глотки перегрызете, разве не так? Мне нечего бояться, — он лукаво улыбнулся. — Я ведь не мир перевернуть хочу с ног на голову.              — Тогда почему ты здесь? Я ведь уже выполнил свою часть уговора.              — Я хочу предложить новый.              Даже отсюда, в нескольких метрах от Хисына Даниэль увидел, как на гладком, как белоснежный мрамор, лбу господина проступили очертания распухшей вены. Даниэль безошибочно понял: Хисын едва сдерживался. Его кадык единожды подскочил к острому подбородку. Внешне он все еще казался спокойным, даже излишне равнодушным, но Даниэль много лет провел рядом с господином и мог по одному лишь его взгляду определить, когда он злился. Сейчас же он пребывал в небывалой ярости.              — Я слушаю, — сказал он ровным голосом. Спокойным, как штиль на море.              Сону передал Хисыну два продолговатых пластиковых билета.              — Закрытый аукцион? — едва окинув взглядом протянутые билеты, спросил господин и посмотрел на Сону. — Ты хочешь, чтобы я купил какой-нибудь антиквариат? Да у тебя вся Рубиновая пустошь — сплошной антиквариат.              — Это не просто аукцион. Смотри, — Сону развернул какой-то плотный лист бумаги. — Это перечень того, что будет выставлено на продажу. Как видишь, в основном здесь продаются произведения искусства, и обычно за ними гонятся какие-нибудь богатые личности явно не для благих целей, не просто поддержать творчество — отмыть деньги, конечно же. А теперь посмотри сюда.              Даниэль, стоящий возле двери, не мог увидеть издалека, на что именно указал Сону, однако по взгляду Хисына он безошибочно понял: то, что показал Сону, явно заинтересовало его господина.              — Видишь? — Сону хищно улыбнулся. — Это будет выгодная сделка: ты ведь уже давно охотишься за этим украшением, разве нет? Ты его получишь.              — Что ты хочешь в обмен?              — Всего лишь чтобы ты сделал из Сапфировой равнины тюрьму для ее главы.              Даниэль вздрогнул и, не отдавая себе отчета, сделал неосторожный шаг вперед. Хисын бросил на него беглый взгляд и едва заметно покачал головой. Сапфировая равнина… должна стать тюрьмой? Даниэль почувствовал, как его почти неживое сердце громко застучало в груди, и если уж он сам это заметил, этого не могли не заметить чистокровные вампиры. Услышав этот гулкий, влажный стук сердца, Сону, не повернув головы, сказал, обращаясь напрямую к Даниэлю:              — Прости, малыш, но твой отец должен понести наказание.              Хисын снисходительно улыбнулся:              — У меня нет никаких причин судить главу Сапфировой равнины.              — Верно, — согласился Сону. — Пока что нет никаких причин. Это не просто закрытый аукцион — под наименованием некоторых из этих украшений скрываются дети. Ты ведь и сам знаешь, как продают этих детей — ты был так же продан больше столетия назад своему отцу, господину Киму. Господин Чон, нынешний глава Сапфирового рода, покупает детей на подобного рода аукционах, однако говорит всем, что это — акт милосердия, и дети будут учиться в приходской школе на территории его равнины. Но мы-то с тобой уж точно знаем, что такие старики, как он, не знают, что такое милосердие, и не способны на настоящую любовь к ближнему.              Но только Даниэлю об этом известно лучше всех. Его снова затошнило. Как бы он ни старался, он не мог избавиться от запаха отсыревшего бетона: как в подземном лабиринте Хисына, как некогда в бомбоубежищах Сапфировой равнины. Даниэль покачнулся и прижался взмокшей спиной к одной из стен в кабинете.              Сапфировая равнина. Приходская школа. Выбеленная каменная церковь с лютым холодом внутри. Несколько деревянных домов, как в детском лагере. Общая столовая. А под землей — хитрая разветвленная сеть бомбоубежищ. Когда Даниэль был помладше, он никогда не задавался вопросом, почему его отец помогает стольким осиротевшим детям; ему казалось, что его отец — воплощение благодетели, что он рожден в этом мире, чтобы защищать униженных и оскорбленных, что спасти детей и наставить их на путь истинный — его земная цель. Как же сильно он ошибался, Боже…              В его отце не было ничего святого, как бы ни старался он выставить себя чутким и добрым, а главное — милосердным пастором, оберегающим хрупкое детство сломленных жизнью сирот. Он был точно дьявол, действующий, как и всякое зло, исподтишка, и не имеющий для этого никаких причин. Нет, сам в далеком детстве он не подвергался насилию со стороны родителей. Нет, его сверстники от него не отвернулись, когда в их общении он нуждался больше всего. Нет, его не бросила любимая женщина; впрочем, любимых женщин у него было очень много. Он просто творил зло, однако никогда не понимал, почему же это было неправильно; у него было другое мышление — мышление чистокровного вампира, напрасно живущего на земле уж больше тысячи лет.              Когда-то больше всего на свете Даниэль хотел спасти отца от смерти, и для этого он не побоялся найти вампиршу, осужденную если не на смертную казнь, то точно на пожизненное заключение, и попросить ее о помощи. Теперь же Даниэль глубоко сожалел о своем поступке. Каждый день спускаясь в операционную Хисына, Даниэль не мог отделаться от липких, душных воспоминаний о прежней жизни в Сапфировой равнине, в частности — о жизни под землей, в паутине бомбоубежищ. Когда отец приводил в Сапфировую равнину очередного осиротевшего ребенка, это никогда не был ребенок младше девяти или старше четырнадцати лет, и Даниэль, сколько бы у него ни получалось, никак не мог вспомнить, что же происходило с детьми после того, как они пересекали эту невидимую границу установленного отцом возраста; казалось, они просто исчезали из поля зрения, а может, их просто никогда и не существовало, и Даниэль выдумал бомбоубежище с отдельными отсеками для каждого ребенка.              Глупо было надеяться, что когда-нибудь Даниэль избавиться от этих воспоминаний.              Напрасно он думал, что столь тяжкий грех не оставит на нем никакого шрама.              А Хисын тем временем спокойно сказал:              — Рубиновая пустошь уж больше полувека считается единственной тюрьмой для любого вампира: хоть полукровки, хоть чистокровного. Я мог бы сослать его в Рубиновую пустошь — отбывать справедливое наказание, если ты того хочешь.              — Если бы я хотел именно этого, я бы не предлагал выгодную сделку.              — Выгодная сделка? — усмехнулся Хисын. — Просто по твоей прихоти превратить территорию вампирского короля в тюрьму в обмен на пусть и важное для меня, но все-таки украшение? Я больше полувека пытался отыскать этот кулон, ничего страшного, могу подождать еще немного, а Вонен куплю ювелирные мастерские по всей стране — пусть сама себе выдумывает новые украшения.              Сону откинулся в кресло и с каким-то новым, ему не подходящим чувством вгляделся в сохраняющего спокойствие Хисына. Он задумчиво постучал пальцами по кожаной обивке кресла. За минуту или больше никто из них не проронил ни слова. Воздух между ними загустел, сделался твердым, точно его можно было резать ножом. Пройдет секунда, и, кажется, вот-вот ударит раскаленная молния.              — Я думал, Хисын-и, что между нами не должно быть секретов, — медленно проговорил Сону тусклым, бесцветным голосом.              — Все мои секреты тебе уже давно известны.              — Неужели мысли о Вонен — это все, из чего ты состоишь? Будто она — центр твоего мира.              Хисын безразлично пожал плечами и ответил:              — Кто знает? Ты, кажется, понимаешь меня лучше, чем я сам.              Сону, криво улыбнувшись, чуть поддался вперед.              — Подарок-то мой пришелся тебе по вкусу? Я, честно говоря, весьма удивлен, что по прошествии некоторого времени ты до сих пор держишь себя в руках. А я-то надеялся, что увижу в твоих воспоминаниях фильмы для взрослых… — мечтательно проговорил Сону, мерзко хихикая.              — О чем вы? — недоуменно спросил Даниэль, впервые решившийся подать голос. Хотя лучше бы он молчал, потому что еще до того, как вампир ему ответил, он, кажется, уже обо всем догадался. Как жаль, что его любопытство было сильнее здравого рассудка.              Сону обернулся и с интересом взглянул на него.              — Ты разве не знал, что твой хозяин примерно на девяносто пять процентов состоит из весьма… пикантных мыслей о Вонен? В последний раз, когда я «читал» его, он как раз думал о том, как бы Вонен села ему на лицо. Сильно так еще б села, чтоб вмять в кровать, чтобы, знаешь, прижаться еще ляжками с двух сторон, может нос сломать, кто знает, у Хисына очень интересные идеи, я иногда даже завидую его воображению… или же его похоти.              — Хватит, — напрасно взмолился Даниэль. Он прижал бледную, дрожащую руку к губам. — Меня сейчас стошнит.              Сону залился громким смехом, в то время как Хисын даже не изменился в лице. А ведь это многое объясняло, понял Даниэль. Как же слеп он был… Теперь каждое действие господина приобретало тайный смысл. Зачем ему сдалась эта женщина — только лишь для того, чтобы отсрочить его неминуемую смерть? Вряд ли Хисын согласился бы рисковать ради преступницы, нарушать законы, лгать прямо в лицо господину Киму, если бы только не… если бы он не…              — Кажется, твой помощник не разделяет твоих мыслей, — хохотнул Сону.              — Я убью любого, кто будет думать так же, как и я.              — Да уж… В мире не найдет большего сумасшедшего, чем ты. И все же помимо мыслей о Вонен у тебя есть и другие секреты. — Сону вмиг сделался серьезным. — Кто такой Чонвон?              Если что-то и удивило господина в невинном вопросе Сону, то Хисын даже не подал вида: его лицо оставалось спокойным, ровным, неизменяемым. В глазах плескалась прежняя вековая скука. Наверное, прямо сейчас Хисын предпочел бы и дальше проводить операцию, а не общаться с этим мерзким чистокровным вампиром.              — Почему ты спрашиваешь у меня? Это тебе была дана сила по одному лишь прикосновению знать о человеке все, что угодно — даже то, что он сам о себе мало ведает. Просто прикоснись к нему и прочитай все его мысли. В этом вопросе я тебе не помощник.              Сону долго вглядывался в это каменное лицо. Со стороны его взгляд показался тяжелым и будто бы потемневшим от злости.              — Вот же незадача, — тихо прошелестел его голос. — Когда Чонвон оказался в Рубиновой пустоши, кто-то уже стер все его воспоминания.              Хисын слабо улыбнулся:              — Действительно, очень грустно. Тебе, наверное, ново — ничего не знать о человеке перед собой.              Несколько секунд в кабинете было тихо, как перед очередным ударом грома. А затем Сону громко рассмеялся, резко прижавшись к собственным коленям; со стороны могло показаться, будто он бьется в истерике — даже слезы блеснули в его глазах. Это был проигрыш. Едва придя в себя, все еще сотрясаясь от беззвучного смеха, Сону поднялся на ноги и обратился напрямую к Хисыну:              — Ты все еще хочешь сделать из Чонвона чистокровного вампира? Вижу же, что хочешь. Уж не знаю, для чего тебе сдался этот ребенок, но уверяю тебя — если ты сотворишь из Сапфировой равнины тюрьму, Чонвон станет королем.              Он бросил последнюю каплю, последний слиток золота на чашу весов, и с удовольствием наблюдал, как меняется решение Хисына. Не раскрыть все свои карты просто не получится. Хисын взглянул на Сону и спросил:              — А если я отправил Чонвона в Рубиновую пустошь только чтобы убить тебя? Если он станет королем, это неминуемо приведет к твоей смерти. Или же к смерти твоего брата. Ах! — единственное живое проявление эмоций на лице Хисына — игра с обжигающим пламенем, не иначе. — Совсем запамятовал. У тебя ведь есть еще один брат.              Сону потемнел лицом.              — Как ты думаешь, моя быстрая смерть вернет воспоминания твоему отцу? — проскрежетал он от злости.              Даниэль едва не задохнулся от повисшего в кабинете напряжения. Его мысли, ошметками которыми он полнился до этого мгновения, безвестно рассеялись. Он беспомощно поглядел на Хисына. Даниэль с ужасом представил, что случится, если прямо сейчас оба чистокровных вампиров бросятся друг на друга; он не понаслышке знал, что битвы королей могут стереть с лица земли целый город. Хисын был сильнее среднестатистического чистокровного вампира, хотя сам был рожден человеком — если он бросится в бой, ничего не останется от целой страны…              Но Хисын спокойно отвел взгляд от Сону и подтянул к себе два пластиковых билета. Безразличие врага поражает сильнее, чем когти и клыки. Сону издал какой-то непонятный звук и сел обратно в кресло.              — В вампирских законах нет ни одной статьи, которая бы запрещала насилие над человеческими детьми, — Хисын покачал головой, выглядел он уставшим. — За что мне судить господина Чона? Если даже мой отец покупал детей подобным образом, вряд ли он запретит поступать так же другим чистокровным вампирам.              Будто отыскав какую-то новую зацепку, Сону обернулся и взглянул на Даниэля.              — А с тобой он ничего не делал?              Вне себя от потрясения, Даниэль огрызнулся, позабыв, что разговаривает с королем:              — Пусть он и чудовище, но он мой отец.              — Брось, — Сону махнул рукой. — Такие вампиры, как он, уже давно позабыли о том, что такое родственные связи. Один чистокровный вампир — к слову, японец, так что для тебя это совсем не удивительно, верно, Хисын? — так вот, этот чистокровный вампир убил своего отца и женился на собственной матери; он, правда, не знал, что она — его мать, но зато об этом знала сама женщина. Наверное, думаешь: тогда почему она ему обо всем не рассказала? Все очень просто — она сама возжелала своего сына. Казалось бы, мать! Она ведь родила его! Но бессмертие с любым из нас рано или поздно сотворит страшные вещи; наш долг — вовремя осознать, что тянемся в пропасть. Твой отец уже давно блуждает во тьме вечности. Мы лишь поможем ему это осознать, — Сону вновь взглянул на Хисына. — Что насчет тебя?              — Аукцион состоится через полгода, — задумчиво хмыкнул Хисын. — В течение этого времени я попробую отыскать то, что позволит задержать господина Чона и наказать его, сделав из Сапфировой равнины новую тюрьму для вампиров. Однако ты должен понимать, что бессмертные вампиры, живущие уж больше тысячи лет, помимо различных… специфических вкусов приобретают кое-что другое: власть и возможность распоряжаться этой властью как им угодно. Мой отец тесно общается с господином Чоном, не забывай.              Сону победно улыбнулся и направился в сторону двери:              — Значит, я даю тебе полгода.              — Которые я все равно потрачу на выполнение нашего нового уговора, — нехотя ответил Хисын. Он прищурился. — А ты-то что в это время делать будешь?              Ухватившись за ручку, Сону призадумался. Неожиданно его осенила догадка:              — Я прослежу, чтобы малыш Чонвон не погиб в эти полгода.              Когда он ушел, еще некоторое время где-то вдалеке слышался стук его тяжелой обуви и незамысловатый свист. Но когда и эти звуки рассеялись, Даниэль обернулся, безмолвно взглянув на господина. Хисын нахмурился, разглядывая билеты. Даниэль и сам лишь в это мгновение понял: Сону дал два билета. Если один предназначался самому Хисыну, то второй — безусловно, Вонен.              — Есть какие-то вопросы? — не взглянув на помощника в ответ, поинтересовался Хисын. — Задавай сейчас, иначе потом будет поздно.              Даниэль опешил. Конечно, из разговоров двух чистокровных вампиров он понял лишь самую малую часть. Сону хочет, чтобы его отец сделался преступником и понес справедливое наказание, вот только Хисын считает, что для такого долгоживущего вампира подобрать обвинение достаточно сложно: вампирские законы он не нарушает. Правда, не все вампирские законы учитывают принцип уважения к человеческой расе. В обмен на это Хисын получит украшение — кулон, который пытался отыскать уж больше полувека. Неожиданно Даниэль спросил:              — Чонвон… он заменит главу Сапфировой пустоши?              — Это не входило в мои планы, — признался Хисын. — Но я бы не стал упускать такую возможность.              — Этот человеческий ребенок что-то для вас значит?              — Он… — Хисын замолчал, пытаясь подобрать слова. — Я чувствую, что сильно виноват перед ним. Я сделал кое-что очень и очень плохое и хотел это исправить, но у меня не получилось. В Рубиновой пустоши он будет в безопасности и умрет через некоторое время.              Даниэль отчетливо понимал, что терял возможность задать интересующие его вопросы, но сейчас он не мог собраться, чтобы обдумать новую информацию. Чтобы просто не молчать, он спросил какую-то дурость:              — Почему вы выгнали Нишимуру? Ну, помощника господина Сону.              Хисын скривился, как если бы проглотил горькую микстуру, от которой вяжет язык.              — Терпеть не могу японцев.              Очевидно, что под этой ненавистью скрывалось что-то ещё, однако Даниэль не успел спросить — он услышал стук каблуков; звук равномерно приближался к кабинету. Хисын поднялся и вопросительно взглянул на Даниэля.              — И как она узнала?.. — сам же себя спросил Хисын.              «Она» — это, конечно же, Вонен. Она распахнула дверь и вошла в кабинет, даже не задумавшись о том, велись ли здесь переговоры, как несколько мгновений назад, был ли занят Хисын или же нет и находился ли он вообще на своем рабочем месте. Вонен ясно дала понять, что ее мало заботили подобные мелочи. Когда Даниэль ее только привез в больницу, она даже не собиралась навещать Хисына, а сразу же закрылась в одной из его лабораторий. Зря она рассчитывала, что рано или поздно ее наигранная наглость выбесит Хисына. А вот кого это уж точно начало раздражать, так это Даниэля.              Вонен обвела взглядом кабинет.              — Обсуждали планы по порабощению человечества? — хмыкнула она. — Молчите, как партизаны. Я чему-то помешала?              — Да, — тут же ответил Даниэль, буравя тяжелым взглядом девичью спину.              — Нет, — в унисон с Даниэлем ответил Хисын. — Ты появилась как раз вовремя.              Если так подумать, для Хисына любое появление Вонен в поле его зрения будет «как раз вовремя».              — Всего лишь хотела проверить, как поживают цветы в твоем кабинете, — отмахнулась Вонен и направилась в сторону широкого окна, скрытого за тяжелыми шторами, не пропускающими даже частицу света.              Хисын и Даниэль переглянулись.              — В моем кабинете были цветы? — спокойно спросил Хисын, однако Даниэль заметил, как дрогнули его губы. От удивления Даниэль не смог ответить. Подумать только, господин всячески скрывал улыбку! Настоящую, искреннюю улыбку! — И давно?       — Ах, да, я забыла сказать, что убила двадцать или около того твоих подопытных крыс, — донесся из-за штор приглушенный голос Вонен.              Даниэль сочувственно посмотрел на Хисына. Его господина обвели вокруг пальца. Даниэлю подумалось, что, наверное, уборщицы не раз оставляли в кабинете Хисына цветы — Даниэль определенно несколько раз замечал комнатные растения на подоконнике или же на рабочем столе господина, — однако Хисын никогда не придавал этому какого-то сакрального значения. Цветы Вонен должны остаться такими же безликими, ничего не значащими, — иначе Хисын покажется глупцом, если продолжит спрашивать. Приняв правила только им двоим понятной игры, Хисын спросил:              — Через полгода состоится закрытый аукцион, на котором будут продавать ювелирные изделия высокого качества. Не хочешь пойти со мной?              Вонен, с полной рукой потемневших, сморщенных сухих листьев, обернулась и без какого-либо интереса посмотрела на два пластиковых билета.              — Почему же ты решил пригласить меня? — спросила она, выбросив листья в небольшую урну и отряхивая прилипший к ладоням цветочный прах. — Почему бы тебе не пойти с Даниэлем? Вы так хорошо вместе смотритесь, много кто с удовольствием посмотрел бы порно с вашим участием.              — Ты… — от злости Даниэль весь затрясся, но Хисын остановил его одним внимательным взглядом.              — Я подумал, что ты сама должна выбрать себе украшения.              — А если я захочу их… все? — спросила девушка, снова обрывая пожелтевшие и сухие листья. Она повернулась спиной, чтобы никто ее не видел. — Каждое украшение, которое будет выставлено на аукционе? Вряд ли тебе захочется потратить столько денег на какую-то беглую преступницу, которая просто поддерживает в тебе жизнь.              — Считай это моим подарком, — он указал на опадающие к ногам девушки измельченные чешуйки высушенных листьев. — За цветы.              Вонен недоверчиво посмотрела на Хисына.              — Ты не настолько богат.              — О нет, — усмехнулся Хисын. — Я именно настолько богат.              На ее красивом лице застыло выражение искреннего удивления.              — Ладно, — согласилась она после долгой паузы. — Если, конечно, я не сбегу раньше.              Улыбка Хисына тут же поблекла.              — Будет очень печально, если тебя рядом не окажется в этот день.              Быстро расправившись с цветами (и даже не удосужившись выбросить скопившийся в урне мусор), Вонен стремительно покинула кабинет, бросив на прощание что-то неразборчивое — кажется, обещание увидеться на выходных. Хисын присел на край рабочего стола и слегка прикоснулся к лепесткам одного из растений, оставленных Вонен на дубовой поверхности. Во взгляде его плескалось что-то незнакомое, неподходящее ему; будто разрывающая душу тоска встречалась в волнами неисчерпаемой нежности. Даниэль долго не мог понять, что ему следовало сделать: незаметно, тихо, так, чтобы не потревожить Хисына, выйти из кабинета или же остаться. Он уже подумывал о том, чтобы развернуться и уйти, когда голос Хисына вывел его из оцепенения.              — Как видишь, мне понадобится твоя помощь, Даниэль.              Отказ мог означать лишь одно — смерть. Даниэль с трудом проглотил распухший в горле ком.              — Конечно, господин.              Хисын расправил плечи, глубоко вздохнул и посмотрел на помощника тяжелым, отчасти сердитым взглядом.              — Скажи честно: кого на самом деле убил и съел твой отец?              Даниэль почувствовал, как по его спине пробежался жуткий холод. Его язык онемел, да и все тело застыло; даже сердце его перестало биться. Тут же на него, будто после разрушения дамбы, хлынул поток воспоминаний о жизни в Сапфировой равнине. Красивые деревянные дома, эта выбеленная, ослепительная каменная церковь, насквозь пропитанная запахом ладана, разветвленная сеть коридоров, соединяющих каждый отсек в бомбоубежищах. Поток воспоминаний уносил Даниэля все дальше и дальше, глубоко под землей, там, где никто не увидит, там, где никто не услышит…              Набравшись смелости, Даниэль прошептал:              — Мою сестру.