Король крови и рубинов

мы все как бы пьяны,

только каждый по-своему,

один выпил больше, другой меньше.

и на кого как действует:

один смеется в глаза этому миру,

а другой плачет на груди этого мира

«москва-петушки», в. ерофеев

В Рубиновой пустоши было так же тихо, как до начала времен, и темно от подступающих к горам грозных туч. Можно было с легкостью спутать день и ночь при такой погоде, хотя чистокровные вампиры могли существовать в непроглядной мгле — в вязкой и густой, как сироп, в которой на расстоянии дюйма не увидишь пальцев на собственной руке. Изредка яркая вспышка молнии ослепляла слезящиеся глаза, а мгновением спустя тонкие стекла в старых оконных рамах сотрясались от очередного раската грома. Вот-вот должен был обрушиться долгожданный ливень — его ждали со дня на день, потому что всю неделю до этого беспощадное, жаркое, жадное солнце выжигало на поверхности мира слабую жизнь. Их было трое в гостиной комнате особняка Сонхуна. Все трое — братья. Они сидели друг напротив друга и хранили молчание. Сонхун развалился в кресле, закинув ногу на ногу, Сону сидел прямо и то и дело пил из хрустального бокала — за непродолжительное время он опустошил три винных бутылки, и теперь они лежали в его ногах, и в их темном стекле отражалась ослепительная, белоснежная молния. Джей с силой вцепился в подлокотники кресла, намереваясь молчать и дальше. Мысли роем потревоженных пчел крутились в его голове, столько незаданных вопросов обжигали его язык… Джей знал, что Сонхун ему ничего не расскажет. Он не скажет, где сейчас — и, главное, в каком состоянии — находится Джено, подпустили ли к нему младшего брата, Ренджуна, дали ли поесть, выпить, удобна ли его тюрьма, сколько, в конце концов, он еще протянет в этом месте?.. Если Джей спросит хоть что-нибудь из этого, Сонхун тут же придет в ярость и, чего недоброго, прикажет казнить Джено здесь и сейчас же, без суда и следствия. Сону нервно постучал пальцем по хрустальному бокалу. — Предложения? — наконец-то подал голос Сонхун, чуть наклонившись вперед. — Если мне не изменяет память, мы должны выбрать наказание для… преступника. — У него было в запасе слово похлеще озвученного, однако так грубо сквернословить при Джее Сонхун не хотел. Он нетерпеливо взглянул на среднего брата. — Сону? Он вздрогнул, будто не ожидал услышать собственного имени. От того количества алкоголя, что он выпил до этого, его взгляд рассеялся, покрылся плотным туманом, и все его мысли перемешались в голове, как если бы кто-то взял его мозг и поменял местами с любым другим органом в его теле. — Мне кажется, Джей хочет, чтобы стервятника отпустили… — попробовал сказать Сону, но Сонхун его грубо перебил. — Мне плевать, чего в данный момент хочет Джей. —… или выгнали из Рубиновой пустоши, — настойчиво продолжил Сону. — Посуди сам — сможет ли стервятник прожить дольше месяца без помощи Джея? Он, конечно, может попытаться в донорском центре просить о переливании крови, но его скорее сочтут сумасшедшим. А ты сам знаешь, как страшна смерть этих стервятников… Как тебе такое медленное наказание? Сонхун безразлично пожал плечами. — Но я же этого не увижу. В этом-то и теряется вся прелесть наказания. Я хочу видеть, как он страдает. Сону скривился в отвращении и залпом допил то, что находилось в его бокале. — Тогда просто используй на нем свою способность, — раздраженно буркнул средний брат и, сложив руки на груди, упал на спинку дивана. — Ведь так он действительно будет страдать, и если ты этого захочешь, это будет длиться бесконечно: раз в месяц продолжайте переливать ему кровь, а все оставшееся время пусть корчится в муках, пока не умрет. Они оба не смотрели на Джея, догадываясь, что младший брат уже давно пытался подавить приступ тошноты — вязкий ком подскочил к горлу, и Джею пришлось шумно втянуть затхлый воздух, чтобы не расстаться со скудным ужином (которым его с трудом до этого накормили) прямо здесь и сейчас. Корень языка обжигала кислота, рот наполнился густой, безвкусной слюной. Джей приложил к горлу собственную ладонь и расцарапал кожу в том месте, где находилось адамово яблоко. — Пожалуй, это предложение стоит записать, — как ни в чем не бывало хмыкнул Сонхун. — Есть еще идеи? Сону недолго думал: — Высечь на площади. — Наказание в пятьдесят ударов розгами? — усмехнулся Сонхун, насмешливо взглянув на среднего брата. — Слишком просто. Сону неодобрительно цокнул: — А что же предложишь ты? — Я предлагаю смертную казнь, — спокойно ответил Сонхун. — Жестокую, беспощадную и крайне болезненную. — Нет. Сонхун даже не взглянул на бледного, будто сама смерть, Джея. Восседая в кресле, он выглядел как неприступная Фемида: слепая и глухая к чужим мольбам и знающая только силу закона. Закон не всегда равнялся справедливости, а справедливость не всегда равнялась доброте, поэтому Сонхун нисколько не обращал должного внимания на все протесты младшего брата. Будь его воля, он бы и вовсе выпроводил Джея за двери, но Сону напомнил, что пострадавшая сторона в данном конфликте — это их общий брат, а значит, он должен приложить руку к итоговому решению. — Если мы не накажем преступника так, как того требует закон, мы негласно скажем всем остальным: «эй, вы можете нас убивать, мы все равно не будем стремиться к возмездию!», — проговорил Сонхун куда-то в пустоту, поглядывая в сотрясающиеся от грома окна. — Что же это получается — наши жизни не такие уж и ценные?.. Если ты нисколько не ценишь свою жизнь, это не значит, что я, как правитель здешних мест и твой брат, могу закрыть глаза на столь гнусное преступление. Джей прикоснулся к вискам, в которых искрилась невыносимая боль. Кончики его пальцев мелко подрагивали, ощупывая покрытую капельками пота кожу. — Я предлагаю его простить, — тихо сказал он, уже зная, каким тяжелым, будто скалы, взглядом посмотрит на него в ответ старший брат. — Это была ошибка, из-за отчаяния и страха за Ренджуна он… — но Джей не смог договорить. — Чего замолчал? — издевательски спросил Сонхун. Он наклонился вперед, чтобы всмотреться в скрытое во тьме бледное, обескровленное лицо Джея. — Сам не можешь этого сказать, верно? Он ведь пытался тебя убить! — вскричал он, поднявшись с кресла и едва не перевернув стол между ними; он замахнулся, и хрустальный бокал, из которого до этого пил Сону, врезался в стену и тут же разбился; острые осколки посыпались прямо на дорогой ковер у них под ногами. Джей даже не вздрогнул — он ждал, будто пришествие, что рано или поздно Сонхун окончательно выйдет из себя и начнет крушить все вокруг. — Таких ошибок я не могу простить. И не позволю сделать этого тебе. — Но брат… — Довольно! Я не желаю больше ничего от тебя слышать! На недолгое время они все замолчали, и Сонхун, с огромным трудом успокоившись, сел обратно в кресло. Джей безмолвно плакал, крупные, как жемчуг, слезы несколько раз пробороздили его бледные щеки, губы то и дело подрагивали в беззвучном и болезненном стоне. Сону оглядел их обоих: и до сих пор полыхающего яростью Сонхуна, и скорбящего Джея, — и тяжело вздохнул. Из погреба старшего брата стоило взять еще больше алкоголя, чтобы задушить в себе все чувства, которые, будто злокачественный нарыв, болели где-то глубоко внутри, в неясном источнике бессмертного тела. — Сжечь живьем на площади, — глухо пробормотал Сонхун. Сону встрепенулся. — Это слишком… — он запнулся в попытке подобрать подходящее слово — не хотелось, чтобы Сонхун решил, будто средний брат видит его садистом. — Слишком… Может как-то иначе? — Я не оставлю его в живых, — просто ответил Сонхун. — Он должен умереть на глазах у других стервятников. А как именно — ну, именно ведь для этого мы с вами сегодня собрались, верно? — Для чего тебе так издеваться над ним? — еле выдавил из себя Джей. — Ты все еще хочешь отомстить за свое изгнание? Сону, до глубины души шокированный подобной дерзостью, громко воскликнул: — Джей! Что ты такое говоришь?! — Но ведь это правда, Сону, — отчаянно ответил младший брат. Он посмотрел на отрешенного Сонхуна. — Всякий раз, когда в Рубиновой пустоши оказывается стервятник, ты смотришь на них, как на пауков смотрят арахнофобы: ты и презираешь их, но в то же время тебе страшно от одного лишь их вида. Сколько же десятилетий прошло с твоего изгнания? Столько же, сколько живу я. И все это время ты помнишь только о собственном горе. Ты ведь наверняка никогда, ни разу за все это время не пытался подумать о том, что чувствовал тот стервятник. — Губы его мелко дрожали, во рту скопилась кислота. Лицо Джея исказилось от боли. — Нужно было убить того стервятника, Сонхун. Убить, а не обрекать на жизнь, полную страданий, одних лишь только страданий. Сонхун вздернул подбородок и, посмотрев на брата, медленно, растягивая слова, ответил: — Ты уже и сам не знаешь, во что верить. И ты понятия не имеешь, что же такое горе. Взгляд Сонхуна полоснул, будто остро заточенное лезвие ножа. Сону осторожно прикоснулся к руке младшего брата в попытке обратить его ускользающее внимание на себя. Объяснить гнев Сонхуна — поистине трудная задача, однако Сону слабо, натянуто улыбнулся и сказал: — Джей, ты младше нас. И пусть по вампирским меркам мы можем считаться почти ровесниками, на самом деле между нами пролегает пропасть в несколько десятилетий. Ощутимых десятилетий. Не только наша страна — весь мир пережил небывалые потрясения в это короткое время. Тебя не было, когда это началось, ты родился к тому моменту, когда все это начало стихать, покрываться пеплом. Ты рос в изоляции, ты не видел, как мы все восставали из этого пепла. Лишь по нашим рассказам ты можешь понять, что нам пришлось пережить. Мы, чистокровные вампиры, оказались на грани исчезновения — и все из-за человека. Мы и подумать не могли, что между двумя мировыми войнами можно так стремительно развиться. Мы даже не знали, что человек, который много тысячелетий назад с таким трудом обуздал огонь, с легкостью в крошечные годы подчинит себе атом. Мы оказались бессильны перед этой мощью, и многие из нас погибли. Теперь же представь, каково жить все время в страхе? В страхе, что, если тебя поймают, твоя смерть станет для всех лишь облегчением. Люди надеятся, что ты и весь твой род вымрет. Они будут смеяться и улыбаться, пока такие, как мы с тобой, будем содрогаться от ужаса, хотя мы имеем ровно такое же право на жизнь, как и они. Джей внимательно слушал его, не перебивая, лишь сильнее сжимая его маленькую ладонь. Он ведь и сам знал, что его родители погибли в этой войне — а еще друзья Сонхуна, бо́льшая часть одноклассников Сону… Истребление вампиров едва не довело их род до окончательного исчезновения. В последний раз чистокровную вампиршу видели полвека назад — они прятались, так как знали, что короли разорвут их на части, но сначала изнасилуют, а после заставят выносить и родить ребенка. Многие из королев, загнанные в угол отчаянием, покончили жизнь самоубийством. Ни у кого из них не было выбора: им нужно было в кратчайшие сроки восстановить собственный народ, спешно истребленный человеком. Вампирши не хотели становиться просто инкубаторами, поэтому осознанно выбирали смерть. — Джей, все стервятники когда-то были людьми, — тем временем продолжил Сону. — Если они продолжат нас убивать, что же с нами случится?.. Это ведь не ты обратил Джено, а значит, он не может тебя убить; то, что он попытался сделать — это преступление как со стороны человеческого закона, так и со стороны законов наших. А если тебе от этого будет легче, то вспомни, что Джено собирался переступить самую страшную библейскую заповедь — «не убий»! Ты не можешь простить явное преступление. Ты король. Ты чистокровный вампир. В конце концов, в тебе должно быть чуть больше гордости! Джей скривился. — Это несправедливо. Сону взвыл ему в ответ: — О какой справедливости может идти речь, когда все в мире решили, что мы с тобой, Джей, ты, я, Сонхун, наши родители, наши друзья, наша семья, — все мы должны погибнуть! Люди радуются, когда мы умираем; они желают истребить нас. О какой справедливости может идти речь, когда весь оставшийся мир хочет, чтобы ты, никому ничего не сделавший, умер самой мучительной смертью из всех? Он протянул руку и прикоснулся к ледяной щеке пролившего горькие слезы Джея. Заставив брата посмотреть на себя, Сону тихо спросил, глядя в его покрытые мраком глаза: — Разве ты желаешь нам смерти? — а Джей тем временем задохнулся от собственных слез. — Разве ты хочешь, чтобы мы умерли? Может быть ты хочешь, чтобы нас убили? Наверное, ты хочешь, чтобы люди вторглись в наш дом, перевернули его с ног на голову и в конце концов разорвали нас на кусочки… Джей с силой вцепился в локоть Сону, едва не разорвав отросшими ногтями кусочек белой ткани. Он был на грани. Он уже не знал, чему ему следовало верить. — Я не знаю, чего ты хочешь на самом деле, Джей, — Сону покачал белоснежной головой, — выслужиться перед ними, вымолить прощения, сказать, что ты не такой, как все остальные, что тебе можно доверять, что ты готов положить свою душу ради них, но, Джей… Устремляясь к ним, ты забываешь о том, что теряешь нас… У нас ведь тоже есть чувства, — он нежно заправил прядь волос за ухо Джею. — Если бы тот стервятник тебя убил, ты думаешь, мы бы не плакали над твоей могилой? Я бы плакал. К тому времени гроза стихла, и ливень постепенно, минута за минутой, обращался в мелкий дождик; былая темнота рассеялась, на мгновение сквозь тяжелые свинцовые тучи пробился будто водой разбавленный лунный свет. В гостиной комнате ненамного сделалось светлее. Джей беззвучно рыдал, захлебываясь невыносимой болью — на мгновение он даже подумал, не было ли в этом какого-либо умысла со стороны Сонхуна? — но брат не мог вывернуть наизнанку душевные раны. Сону погладил его по голове и прижал к своему плечу. — Тише, тише, брат, — проговорил он. Как в детстве, он погладил Джея по спине, и тут его голос наполнил собой гостиную комнату — Сону едва слышно запел колыбельную, ту же самую, которую он пел, когда Джей долго не мог уснуть во время точно такой же грозы, которая его пугала. Когда-то давно, кажется, едва ли не в первые дни его рождения, его мама пела точно так же: тихо, едва различимо — и отчего-то невыразимо грустно. …Из собственных неясных сновидений Джей как будто бы медленно выплывал на поверхность. Он приоткрыл глаза еще до того, как осознал, что все было сном. Он лежал на кровати в крошечной комнате, и напротив него расположился вмонтированный в дерево книжный шкаф. Джей шумно выдохнул. Дверь в его комнату была чуть приоткрыта, и на пол упал вытянутый прямоугольник света. За спиной у Джея расположилось окно во всю стену, и по стеклянной поверхности скатились крупные и наверняка холодные капли дождя. На мгновение сверкнуло — значит, и сегодня гроза… Еще несколько минут Джей не подавал признаков жизни. Он прислушался к тому, что происходило в соседней комнате; он хорошо помнил, что до того, как провалиться в непродолжительный сон, он оставил болезненно-бледного, потерявшего зрение Чонвона на кушетке; подготовив все для процедуры переливания крови, он собирался протереть пыль в книжном шкафу, но, к собственному удивлению, провалился в пусть и недолгий, но все-таки глубокий сон. Судя по звукам, теперь Чонвон мыл стеклянные колбы и что-то тихо напевал себе под нос. Странная усталость разбила тело Джея на мелкие кусочки. Едва он пошевелился, в голове вспыхнула отчетливая боль. Он сел на кровати и провел рукой по лицу в попытке смахнуть остатки сонливости. Прямо перед его глазами расположились книжные полки; кое-что изменилось: теперь возле разбитого снежного шара стоял новый, еще не успевший покрыться тонким слоем пыли. Джей, будто завороженный, уставился прямо на этот цельный снежный шар. Что-то неизвестное, совершенно новое сдавило грудь Джея. Не боль, но нечто явно на нее похожее. Дверь осторожно приоткрылась, и на пороге застыл Чонвон. На мгновение яркий, стерильный свет, будто поток воды хлынувший в темную комнату, ослепил Джея. Вампир поморщился и прикрыл глаза. — Прости, — Чонвон охнул и спешно прикрыл за собой дверь. — Я тебя не разбудил? — Нет, — из-за недавнего пробуждения голос Джея показался хриплым и низким. — Долго я спал? — Несколько часов, — Чонвон смущенно переминался с ноги на ногу, стоя у двери. — Я думал, ты поспишь еще немного. — Не могу. Чонвон понимающе хмыкнул. Он осторожно спросил, поглядывая на профиль Джея: — Очередной кошмар? Головная боль сделалась нестерпимой, но Джея прикусил изнанку щеки и почувствовал, как рот наполнился металлическим привкусом. — Не кошмар, — он покачал головой, и боль запульсировала внутри черепной коробки. — Воспоминание. Очень горькое и грустное воспоминание. Где-то внизу, у самого пола, раздалось кошачье мяуканье, и пушистая Бастет, юркнув у ног Чонвона, одним прыжком забралась на кровать. Ее длинный хвост радостно вилял из стороны в сторону. Джей улыбнулся и погладил Бастет по крошечной голове. Кошка довольно развалилась на кровати, требуя больше ласк. — То, что тебе приснилось… Чонвон вжался плечом в дерево дверной коробки и не нашел в себе никаких сил продолжить вопрос: он и сам до конца не знал, о чем именно ему хотелось узнать. Даже не узнать, а скорее выяснить, отчего Джей выглядел привычно скорбным, и разделить с ним эту невыносимую боль. Он подумал, что Джей ему ничего не расскажет — обычно все свои эмоции он держал в себе, — но тут Джей, перестав гладить довольно мурлыкающую Бастет, сказал: — Мне приснился день, когда мне и братьям пришлось выбирать меру наказания для Джено. Чонвон встрепенулся. Он отлип от дверного проема и осторожно присел рядом с Джеем, храня молчание. Оба они смотрели на книжные полки, на два рядом стоящих стеклянных шара, вот только один из них был разбит. И, может быть, имелись в виду совсем не стеклянные шары. Бастет издала звук, перевернулась и села между Джеем и Чонвоном. — Спасибо, — тихо выдохнул Джей. Чонвон повернул голову, чтобы посмотреть на его лицо. В это мгновение вспышка молнии ненадолго осветила комнату. На бледных губах Джея застыла легкая, едва заметная улыбка. — За что? — За то, что всегда готов выслушать, но при этом не хочешь на меня давить. Просто ждешь, когда я возьму себя в руки и, может быть, о чем-нибудь расскажу. Для человека, у которого в запасе слишком мало времени, ты удивительно много тратишь этого времени на меня. Они посмотрели друг на друга и застыли в полном молчании. Только мурчание Бастет и редкие удары грома ненадолго прерывали эту пленительную тишину. Когда же нашлись слова, они оказались никому не нужны — молчание поведало о большем. Странно, вдруг подумал Джей. Когда он был рядом с Джено, он никогда подобного не испытывал; впрочем, он не испытывал таких чувств ни с одним знакомым ему живым существом. Это было что-то новое и крайне опасное. — У меня есть идея, — разрушил тишину между ними Чонвон. Джей вопросительно посмотрел на него в ответ, выгнув бровь. — Не знаю, поможет это или нет, — принялся оправдываться Чонвон. — Но когда я не мог долго уснуть, мама всегда ложилась рядом со мной, обнимала меня и пела песни. Правда, тогда мне было пять или шесть лет… Но я никогда не видел кошмары, когда знал, что рядом есть кто-то, кто защитит мой сон. Может, это же нужно и тебе. Просто… просто как идея. Ты выглядишь сильно уставшим, тебе действительно нужно выспаться. Джей мягко улыбнулся. Подумать только: Чонвон ведь мог прямо сейчас спросить, что же произошло в тот день, когда Джено предал Джея, что же почувствовал Джей, как воспринял весть о том, что стервятника придется казнить, — а вместо этого Чонвон думал лишь о том, как бы отогнать кошмары от Джея… Поистине удивительно. Так заботились о нем только братья, но их связывала глубокая родственная связь, а ведь Чонвон был практически незнакомцем… Нет, вдруг осознал Джей. Не был он никаким незнакомцем. Он был больше, чем помощник, больше, чем ученик, гораздо больше, чем просто друг… Между ними установилась связь, которой Джей до сих пор не мог дать правильного названия; впрочем, а нужно ли было как-то назвать, обозначить то, что происходило между ними?.. Джей так глубоко нырнул в свои мысли, что взгляд его покрылся туманом, и Чонвон испугался, что его идея оказалась слишком… слишком… Он резко встал, и сбитая с толку Бастет подпрыгнула на месте. — Я, наверное, — он смущенно обводил взглядом комнату, пытаясь понять, куда ему следовало сбежать от молчания Джея. — Я… п-пойду… или… Но Джей прикоснулся к его руке, заставив взглянуть на себя. Их пальцы переплелись. — Давай попробуем, вдруг получится. — Хорошо, — Чонвон присел обратно на кровать. Он глупо добавил: — Хорошо. Несколько минут спустя они оба лежали на двуспальной, но несколько узкой кровати, и их плечи соприкасались. Бастет нырнула между их тел и отчего-то решила заснуть на животе Чонвона; минутой спустя Джей объяснил, что просто из-за его температуры тела его живот показался бы кошке сколотой поверхностью айсберга. Но Чонвон был с ним не согласен — там, где соприкасались их плечи, едва не вспыхивали искры. Он бессмысленно гладил Бастет, разглядывая белоснежный потолок. Джей перевернулся на бок и тихо спросил: — И как часто в детстве тебе снились кошмары? — Очень часто, — Чонвон хихикнул, но затем делался серьезным. — Мой отец работал врачом в больнице, и я часто навещал его, пока он делал обход пациентов, и, честно говоря, вид некоторых из них вызывал у меня неподдельный страх. Папа работал в онкологическом центре. Когда я узнавал о смерти кого-то из его пациентов, я долго не мог уснуть. А если засыпал, то быстро просыпался от кошмаров. Чем старше я становился, тем меньше боялся, тем реже мне снились кошмары. Впрочем, безобидные сновидения тоже прекратились. Что насчет тебя? — Чонвон повернул голову, потому что он не мог повернуться навстречу Джею всем телом: Бастет крепко спала на его животе. Джей неуверенно пожал плечами. За его спиной виднелся кусочек окна, по которому стекали холодные капли дождя. — Вампирам нужно спать гораздо реже, чем людям, поэтому я не могу сказать, когда точно это началось. Иногда мне кажется, что это было со мной всегда, хотя это, конечно, не так. — Разве это не выматывает? — поинтересовался Чонвон. — Ты не употребляешь кровь, поэтому должным образом не насыщаешься. В то же время ты не спишь, поэтому должным образом не отдыхаешь. Ты… — он покачал головой. — Я не знаю, на какой внутренней энергии ты все еще держишься, но это не может долго продолжаться. Все сводится к двум идеям: тебе нужно или поспать, или поесть, — неожиданно в его голове появилась строгость. — Если ты снова проснешься от кошмара, я заставлю тебя выпить моей крови! Отказы не принимаются! Неожиданно Джей расхохотался, и Бастет, проснувшись, обеспокоенно завертела головой. Она издала звук и спрыгнула с кровати, а затем медленно подошла к окну, оставшись сидеть в прямоугольнике лунного света. — Чонвон, честное слово… — продолжил смеяться Джей. — Что? — недоуменно спросил стервятник. — Что не так? — Ты пытаешься угрожать тем, что вампиры больше всего желают. Это звучит очень… интересно, я бы сказал. Кажется, иногда ты забываешь, что, даже если я воздерживаюсь от употребления крови, это не значит, что я не хочу этой крови выпить. В темноте его глаза опасно сверкнули; хотя, быть может, это была вспышка молнии, отразившаяся в глубоких, как колодцы, глазах Джея. Чонвон повернулся и не ведая, что творит, обнял Джея, прижав его голову к своей груди. Он похлопал его по спине, почувствовав, как напряглись чужие мышцы. — Спать, — вспомнил он наконец. — Ты собирался спать. Он избежал повисшей между ними неловкости новой неловкостью — теперь, когда Джей прижимался к его груди, Чонвон остро осознал, что биение его сердца (признаться честно, в данный момент его сердце едва не подскочило к горлу, по крайней мере отчетливое биение Чонвон ощутил даже на кончике языка) могло вскружить вампиру голову. Чонвон порой действительно забывал о том, что он и Джей сильно отличались друг от друга. Зажмурившись, он попытался дышать медленно и ровно, чтобы его потревоженное сердце наконец-то успокоилось. Голос Джея толкнулся в толстовку Чонвона: — Еще чаще, чем все остальное, мне снятся кошмары с Джено. Чонвон вздрогнул и лишь погладил Джея по спине, будто говоря: «все хорошо, я здесь. Джено больше не сделает тебе больно». — Когда человек намеревается кого-то убить, его сердце бьется иначе, — поведал Джей. — Разительно не так, как бьется, к примеру, прямо сейчас у тебя. Еще до того, как Джено выхватил нож, я понял, что он хотел сделать. Мне стоило развернуться и оттолкнуть его. А вместо этого я просто… позволил ему ударить меня в спину. Он целился сюда, — рука Джея скользнула по талии Чонвона, пробежалась по острым ребрам и прижалась к левой лопатке; теперь Джей полностью обнимал Чонвона. — Но почему-то кошмары всегда рисуют другую картину: я уже не повернут к Джено спиной, а смотрю ему прямо в глаза. Тот, кого мысль об убийстве посещает случайно, в отчаянии пытается добраться до сердца напрямую, позабыв о клетке из ребер. Но кто долго вынашивает мысль об убийстве, лезет через печень — удар ножом в портальную вену вызывает обильную кровопотерю, человек может умереть в считанные минуты. В кошмарах Джено целится именно сюда. А я никогда не сопротивляюсь — как, впрочем, сделал это и тогда, когда он пытался ударить в спину. — Почему ты не сопротивлялся? — тихим шепотом спросил Чонвон, однако когда Джей не подал голоса ни через минуту, ни через десять, он сам нашел верный ответ. — Ты хотел, чтобы тебя убили… — он будто сам не мог поверить в то, что говорил. — Ты хотел умереть… Джей лишь сильнее прижался к нему, сжав в кулаке ткань толстовки на его спине. — Прости меня. — За что? — удивился Чонвон. — Если бы я умер тогда, никто бы сейчас не смог тебя спасти. И мы бы не лежали сейчас вот так. Я… я думал только о себе. Но в тот момент, когда Джено схватился за нож с намерением убить меня, я вдруг понял, что, оказывается, ничего не знаю о чужой человеческой боли. Это гораздо труднее, чем кажется на первый взгляд. Люди гораздо сложнее, чем я предполагал. Иногда я жду от них чего-то определенного, а в итоге получаю диаметрально противоположное. Я думал, наша дружба для Джено казалась подарком, а на самом деле — издевательством, — он тяжело выдохнул горячий воздух. — Это моя первая жизнь… Возможно, я буду делать что-то неправильное, даже если мне исполнится сто лет. — Нет какого-то определенного возраста, когда ты наконец-то говоришь себе: «я все понял в этой жизни», — ответил Чонвон. — Я более чем уверен, что существуют вампиры, которые не смогли ничего понять, даже когда им стукнула первая тысяча лет. А тебе неделю назад исполнилось… сколько, если не секрет? Ты, наверное, еще ребенок для других вампиров. Неожиданно Джей разорвал их объятия и приподнялся, встревоженно всмотревшись в лицо стервятника. Чонвон обеспокоенно спросил: — Что такое? Что случилось? — Я… я совсем забыл. — О чем? — О твоем дне рождения. Чонвон удивленно охнул. Длинная тень от ресниц упала на его порозовевшие щеки. — Еще немного, и будет год, как ты находишься в Рубиновой пустоши, — напомнил Джей. — Твое день рождения совсем скоро? — Если быть честным, то оно уже прошло… Мой день рождения девятого февраля. В темноте его лица не было видно, и тем не менее Чонвон почувствовал сожаление в голосе Джея: — Почему ты не рассказал мне? Чонвон неуверенно пожал плечами. На его губах осталась неловкая улыбка. — На самом деле я вспомнил о своем дне рождения только через неделю после него, — в смущении он почесал затылок. — Подумал, что это уже не имеет значения. Джей тяжело вздохнул. — Ты уже так долго находишься в Рубиновой пустоши, мне стоило догадаться самому и спросить… А как ты?.. — Джей запнулся и посмотрел на Чонвона. — Неужели тебе даже не было грустно?.. Я знаю, что люди придают этому дню большое значение, неужели тебе не было обидно?.. — Ты помнишь, как мы провели этот день? — спросил Чонвон, но когда Джей покачал головой, всем видом давая понять, что он об этом сильно сожалеет, стервятник улыбнулся. — Мы проснулись и очень вкусно позавтракали: в тот день хлеб получился пышным и мягким, как сахарная вата, а вино не успело остыть с ужина, так что нам даже не пришлось ждать, чтобы его подогреть. Когда мы убирались в церкви, ты поймал радио-волну какого-то музыкального канала, и пусть песни крутили очень и очень старые, некоторые из них я хорошо помню; пусть это запрещено, но я, кажется, танцевал, пока мыл пол. Затем мы до самого ужина обсуждали книги, которые я прочитал незадолго до этого; кажется, мы с тобой даже немного поссорились, потому что по-разному интерпретировали один из эпизодов. Поужинав, мы привычно сели заниматься каждый своим делом: ты зашивал одежду, я читал журнал; то и дело мы о чем-то разговаривали. А потом я расстелил постель прямо в гостиной комнате и уснул под тихий звук телевизора, потому что ты смотрел какое-то старое шоу, записанное на кассету. Вот таким запомнился мне этот день. Джей недоуменно спросил: — Это ведь звучит как наш самый обычный день, разве нет? Чонвон внимательно посмотрел на него в ответ. — Вот именно, Джей. Наш обычный день. Это был бы самый печальный день рождения в моей жизни, если бы рядом не оказалось тебя. Я очень рад, что мы провели этот день вместе. И рад, что мы все еще… — он запнулся, вдруг осознав, как же это звучало на самом деле, особенно сейчас, когда они оба лежали в кровати так близко друг к другу, что эта близость кружила голову, однако Чонвон не мог как-то иначе выразить свою благодарность: он действительно чувствовал именно это, а не что-то другое. Еще несколько минут Джей молчал, а затем лег рядом. Он выдохнул: — Я ужасный друг. — Нет, неправда, — запротестовал Чонвон. — Если тебе от этого грустно, может, в следующем году устроим вечеринку на мой день рождения? Торты нашими организмами не усваиваются, но мы могли бы испечь сладкий хлеб? Позовем кого-нибудь… Ники и Сону… Если так подумать, вечеринку закатить не удастся, — Чонвон захихикал, представив эту картину. — Но было бы здорово просто провести этот день вместе. Если тебя, конечно, не станет уже тошнить к тому моменту от моего вечного присутствия. Он нервно хихикнул — и тут же замолчал, всмотревшись в белоснежный потолок. Чонвон вдруг подумал о том, что Джей был прав: пройдет еще несколько месяцев — и стукнет ровно год с тех пор, как он оказался в Рубиновой пустоши. Ему останется четыре года, если его тело выдержит к тому моменту. Впервые он нисколько не думал о том, что к нему верно, неспешно приближалась сама смерть; он осознал, что через четыре года Джею придется его хоронить. И если их дружба продолжится… если они станут еще ближе, разделят общие воспоминания, все это время будут вместе… Джей подумал о том же самом. Его каменное, с трудом бьющееся сердце болезненно толкнулось в груди. К собственному удивлению он вдруг осознал, что в уголках его глаз набухли крупные слезы; он моргнул, и слезы жемчугом скатились по его вискам. Бесшумно, молчаливо… Что же это было за чувство? Сейчас — радость от того, что Чонвон лежал рядом с ним, разделив и эту ночь, и эту прежде бодряще-холодную постель, а еще он собирался разделить с ним кошмары, которые собирались нахлынуть на Джея в тот же момент, когда он закроет глаза. Но как только Джей начинал думать о будущем, его горло будто сжималось в тисках, как если бы кто-то пытался его задушить. Конечно, ему было очень и очень грустно от осознания, что Ники умрет и того раньше, но когда он думал о Чонвоне, что-то болезненное вытекало из его сердца. Он никогда так не думал о Джено: пусть его смерть оказалась для Джея потрясением (впрочем, как и его предательство), Джей отчетливо помнил, что когда он сам думал о приближающейся к стервятнику смерти, он оставался молчаливым, будто камень. Да, грустно, но… Но с Чонвоном все было иначе. Джено его предал, это правда, известная всем. Физически каким-то ржавым огрызком ножа он нанес ему неглубокую рану, от которой Джей избавился в несколько секунд. Гораздо глубже оказалась рана от той нестерпимой, невероятной боли, которая захлестнула его после осознания: нож вонзил в спину его друг. Или тот, кого он считал своим другом. Но даже от этой раны Джей, пусть и с трудом, пусть и со временем, но все-таки смог избавиться. Теперь же он подумал: если бы Чонвон прямо сейчас попытался его убить, Джей предпочел бы умереть в его руках, а не жить дальше, напрочь уничтоженный этим предательством. Перевернувшись на кровати, Джей заметил, что Чонвон уснул. Его красивое лицо разгладилось, и Джей остро осознал, как же молод Чонвон был. Он сам тоже застыл навсегда в юном возрасте, но пьянящая молодость Чонвона на мгновение его обескуражила. Вампир, обративший Чонвона, забрал у него мечты и цели. Пять лет… всего лишь каких-то пять жалких лет! Для многовекового вампира это время уместилось бы в щелчок пальцев. Чонвон спал на боку, в позе эмбриона, подложив под голову обе руки. Непонятно, сколько времени назад он заснул, но его сердцебиение было ровным и тихим. Его длинные ресницы отбрасывали тень на щеки. Из приоткрытых губ вырывалось горячее дыхание. Джей все смотрел на эти приоткрытые, пухлые губы, полные крови, и все не мог понять, откуда же в нем поднялось это незнакомое, пугающее желание? Весь Чонвон вызывал в нем так много новых чувств и ощущений, но эти губы и вовсе заставили его сойти с ума. В отличие от Джея, похожего на кусок холодного гранита, Чонвон будто пылал изнутри. Его кожа на ощупь оказалась не просто теплой, а горячей, как разогретая поверхность конфорки. Джей осторожно, невесомо прикоснулся к покрытой румянцем щеке, боясь разбудить Чонвона, однако стервятник глубоко провалился в сон: дыхание его было ровным, впрочем, как и биение сердца. Его грудь медленно приподнималась и опадала. Он так безмятежно спал подле вампира, будто напрочь забыл, что в любой момент Джей мог сойти с ума и растерзать его шею, вот только… Джей аккуратно повторил очертания давнего шрама, оставшегося от ровного ряда зубов. Навстречу его пальцам толкнулся пульс; шум, с которым по венам и артериям неслась кровь, на мгновение оглушил Джея. В этом месте кожа была не просто горячей, а будто раскаленной добела. Джей тяжело сглотнул и, убрав руки, спешно перевернулся на кровати. Он попытался выкинуть из головы совсем уж плохие мысли, но уснуть у него получилось только к рассвету. В эту ночь ему впервые не снились кошмары.