Король крови и рубинов

и будете есть плоть сынов ваших, и плоть дочерей ваших будете есть

левит 26:29

Только встав под горячий душ и смыв с себя засохшую кровь, Хисын почувствовал, что начал успокаиваться. Так как собственное тело ощущалось им самим как нечто незнакомое, на выходе со стадиона он молча передал Вонен ключи от машины. За всю поездку Хисын ни разу не попробовал поговорить, столь сильно он был потрясен случившимся. Он даже не мог посмотреть в сторону девушки. Включив радио, Вонен что-то тихо напевала себе под нос. Теперь же, стоя под напором горячей воды, всей кожей ощущая обжигающий жар, Хисын окончательно осознал, чего именно ему посчастливилось избежать. Подумать только: сила, которой его отец жаждал обладать, оказалась в руках девушки, которую Хисын поклялся защищать ценой собственной жизни. Хисын выключил душ и провел ладонью по собственным волосам, смахивая усталость и сильную дрожь. Он до сих пор не мог избавиться от страха. Порой ему казалось, что он уже давно позабыл это чувство, и теперь, когда оно к нему вернулось, Хисын остро ощутил, каким же прежде он был черствым, сухим и твердым, как камень, омытым солеными волнами океана, лежащим на самой глубине, куда не проникали лучи солнца. Теперь он слышал даже собственную кровь, струящуюся по длинным лабиринтам вен. И чувствовал липкий, удушающий страх. Стоя у зеркала, он опустил взгляд на собственные руки и увидел, что его пальцы безудержно тряслись, как при старческих болезнях. Подумать только, если Вонен станет еще сильнее, чем сейчас, она сможет подчинить себе целую армию… Только представив это, Хисын почувствовал, как его сердце наполнилось тоской: он ведь хотел, чтобы Вонен прожила самую обыкновенную жизнь, чтобы взор отца никогда ее не коснулся, чтобы ничто ей не угрожало, а теперь… если кто-то узнает об этом… Все, что Хисын делал до этого, обратится в прах. Что-то на мгновение вывело его из трупного оцепенения — звук, с которым мягко захлопнулась дверь, неспешные шаги, утопающие в дорогущем ковре, лежащем на полу в рабочем кабинете. Хисын поймал собственный взгляд в зеркальном отражении и с удивлением отметил, какими темными показались его глаза — радужка сделалась тонкой, как обручальное кольцо, и черный, наполненный болотной заводью зрачок затопил собою все открывшееся пространство. Бледный, напуганный, трясущийся от страха — когда же в последний раз Хисын видел себя таким уязвленным? Он все пытался вспомнить, однако ему казалось, что это было очень давно, так давно, будто все это происходило в человеческой жизни, в памяти от которой остались лишь неясные, покрытые пылью картины. Когда Хисын вышел из ванной комнаты и выключил за собой свет, он ожидал увидеть в рабочем кабинете кого угодно, даже замотанного в бинты Даниэля, но уж точно не Вонен. Она лежала на его диване в одной длинной ночной рубашке, нетерпеливо застегнутой на несколько пуговиц; на двух или трех петлях держалось каменное самообладание Хисына. Он остановился, застигнутый врасплох неожиданной картиной, хоть и слышал, что дверь отворялась, пока он стоял у зеркала в ванной комнате, и тем не менее Хисын посчитал, что это пришел кто-то из его сотрудников, чтобы оставить на рабочем столе очередное письмо или посылку. Он и подумать не мог, что Вонен самолично придет к нему, возьмет книгу из его личной библиотеки и разляжется на диване, вытянув длинные, оголенные ноги. Хисын вдруг осознал, что он нисколько ее не боялся, хоть ему и показалось, что, возможно, один лишь взгляд на Вонен заставит его испытывать страх за собственную жизнь, однако… Он боялся ее силу, но не ее саму. Он увидел, как Вонен перевернула страницу и на крохотное мгновение, на одну лишь секунду оторвалась от чтения и взглянула на Хисына; глаза ее потемнели. Будто играясь с ним, она плавным движением откинула шелковистые волосы, и ее длинная шея и белоснежное плечо оголились. Хисыну показалось, что он увидел лямку ее светлого, сливающегося с кожей ажурного бюстгальтера… Он спешно отвел взгляд в сторону. Устыдившись собственных чувств, Хисын окончательно отвернулся и подошел к рабочему столу. Как он и ожидал теперь, никто ничего ему не принес; работы не было. Вонен продолжала лежать на диване и читать первую попавшуюся книгу. Пытаясь не думать о том, что прямо за его спиной на диване лежала полуголая Вонен, Хисын с трудом разлепил губы: — Я думал, наши сеансы чудодейственной терапии проходят обычно по воскресеньям. Вонен не раздумывала ни секунды: — Ты сказал, что я победила. Хисын осторожно обернулся и присел на край рабочего стола. Он старался не смотреть на длинные ноги Вонен. Удивительно: Вонен едва не довела его до сумасшествия своей силой, но оказалось, что Хисын вот-вот сойдет с ума от одного лишь ее полуголого вида. — Я помню о своих словах, — уклончиво ответил он, искренне не понимая, к чему Вонен вела. — Теперь ты должен исполнить любое мое желание, — подсказала она, перевернув очередную страницу. По ее блуждающему взгляду стало очевидно, что она нисколько не вчитывалась в текст. — Это я тоже помню. — Как далеко я могу зайти? — спросила она и посмотрела на него в ответ. В ее руках оглушительно захлопнулась книга. Она смотрела на него, как кошка, готовая к прыжку — прицельно, заинтересованно, не видя препятствий. — Хотя мы договаривались, что для желания не будет никаких ограничений. — Как много ты можешь потратить моих денег? — переформулировал ее вопрос Хисын, вскинув бровь. — Ты можешь покупать себе все, что захочешь, и если тебе понадобится моя черная карта, я… Вонен подпрыгнула, поднялась на ноги и отбросила книгу в сторону. Рубашка на ней была длинной, но недостаточно для того, чтобы прикрыть ее ноги хотя бы до середины белоснежного бедра. Там, где пуговицы оказались расстегнуты, в разрывах ткани виднелась мягкая кожа, и Хисыну показалось, что он увидел край полупрозрачного нижнего белья. Это было выше его сил, и все же он старательно смотрел только лишь на лицо хищно приближающейся Вонен. Он лишь только в это мгновение вспомнил, что стоял перед ней по пояс голый, и капли воды все еще стекали по его телу, срываясь с влажных локонов. Он тяжело сглотнул, с невероятным трудом удерживая взгляд на лице Вонен. Она выглядела как принцесса из волшебных сказок, белоснежно-белая в этой сгустившейся тьме, с кроваво-красным ртом, пухлыми, сухими губами, черным пухом ресниц и тонкими лентами бровей над насмешливыми глазами. Он ненароком подумал: она попросит о чем-то крохотном, как и обычно. Возьмет его черную карту, исчезнет на несколько дней, а когда вернется, то вместе с ней вернется и целый ворох подарочных пакетов. И потом она будет щеголять в дорогих обновках, каждый день сменяя по несколько нарядов. Это желание Хисын исполнил бы и без всякого поединка. Но неожиданно Вонен его удивила. — Мне не нужны твои деньги, — ответила она, посмотрев на него снизу вверх сквозь густой пух черных ресниц. Хисын почувствовал себя обезоруженным и окруженным ею — Вонен впечатала его в стол, хотя все еще стояла достаточно далеко от него. От нее исходил сладкий аромат дорогих духов и мягкого геля для душа. Вблизи ее кожа показалась шелковой, и Хисын с трудом подавил в себе желание вытянуть руку и прикоснуться к ее плечу. Теперь уж она не выглядела как униженная предательством богиня, вышедшая из древнегреческих трагедий, а скорее как обольстительная, загадочная и недоступная нимфа, забавляющаяся с мужчинами до тех пор, пока они не погибнут от ее же руки. — Тогда просто скажи, чего ты хочешь, — выдохнул Хисын. Даже когда они сражались всего несколько часов назад и ее округлая грудь прижималась к его груди, Хисын не чувствовал такого давления, такого томления, хотя и тогда Вонен и заигрывала с ним, игралась, будто кошка с мышкой. Он боялся, что понимает ее как-то не так. Быть может, он лишь принимал желаемое за действительность. Но напряжение нарастало, лицо Вонен оказалось так близко, как никогда до этого, и Хисын начал терять рассудок. Он прикрыл глаза. Внезапно Вонен вцепилась в его горло. В это же самое мгновение Хисын почувствовал, как безвольно его руки прижались к его же спине, будто кто-то сковал их невидимыми наручниками. Наращенные ногти оцарапали глотку. По лицу Вонен пробежала тень не то отвращения, не то гнева, не то презрительного удивления. Хватка на его запястьях сделалась ощутимее, и Хисын сильнее прижался к столу без возможности двинуться. Еще несколько минут Вонен хранила паломническое молчание, а затем ее свободная рука опустилась на самые глубокие и темные шрамы на оголенном животе Хисына. Она внимательно смотрела на него и не могла в точности сказать, что чувствовала по отношению к нему — это была жгучая смесь из ненависти, обиды и глубокой привязанности, что-то такое, что столько лет толкало Вонен прямо в лапы к Хисыну, хотя она знала, конечно же знала, по крайней мере тогда, что Хисын ее найдет, отведет к отцу — и убьет. Она и осталась-то подле него лишь потому, что хотела этого сама, потому, что не смогла бы уйти от него, даже если бы Хисын ее выгнал. Ей было плевать на его деньги, хоть и это упростило ее жизнь. Она просто хотела быть здесь — подле него, как когда-то давно, еще в академии, она послушно, будто привязанная невидимыми нитями, неотступно следовала за ним. Подумать только: Хисын столько раз причинял ей боль, а Вонен снова и снова его прощала. Отойдя на шаг, она нисколько не ослабила хватку на его запястьях, и Хисын остался сидеть на краешке стола с заведенными за спину руками. Мышцы его живота напряглись, под тонкой кожей проступили очертания пресса. Он молча ждал, когда же она наконец-то справится с собственными эмоциями, которые бушевали в ней, волной кидаясь на острые скалы ее наросшей за долгие годы бегства брони. Тишина, возникшая между ними, звучала как откровение. Вонен молчаливо обвела абрис его шрамов, прочертила ногтем линию одного из самых длинных, уходящего за край штанов. Когда ее рука оказалась чуть ниже пупка, Хисын резко втянул живот и взволнованно приподнялся. Вены на его руках заметно вздулись, костяшки пальцев побелели из-за силы, с которой Хисын вцепился в края дубовой поверхности стола. Если бы не эти шрамы, это тело можно было бы назвать красивым, хотя для Вонен — чего уж скрывать — подобное не имело никакого значения. Подумать только, каким же нескладным казался Хисын во время обучения в академии, а теперь на его костях вздулись крупные мышцы, до предела натянув бледную кожу, по краю живота прорезались линии подвздошных костей. Вот только эти шрамы… Если так подумать, Хисын бы не стал терпеть каждую рану от плети собственного отца просто ради девчонки, которая приходилась сестрой его… кого же? его подруги? его возлюбленной? Кем же на самом деле Гаыль была для него? Вонен закусила губу и почувствовала, как капля собственной крови упала ей на самый кончик языка. — Скажи мне, что было между тобой и моей сестрой, — тихо попросила она, опустив голову. — Это — мое желание. Я хочу знать все. Хисын шокировано выдохнул. Он предполагал, что Вонен попросит его рассказать о какой-либо тайне, но ведь она могла попросить о чем-то значительном, важном, о чем-то таком, чем впоследствии она смогла бы воспользоваться, если бы ее жизни угрожала опасность со стороны его отца или же его подчиненных. Но, видимо, это лишь Хисын пытался везде отыскать выгоду, а Вонен лишь хотела узнать… Нет, это все еще было странно. Даже если бы она пожелала еще больше денег, это было бы вполне логично, но она захотела узнать, что связывало Хисына и ее сестру… — Самое важное, что тебе нужно знать, — начал Хисын, — это то, что я делал все это только ради твоего спасения. Вонен затравленно посмотрела на него в ответ. Она будто хотела сказать: «Господи, да хватит уже меня мучить!». — Ты слишком часто об этом говоришь. — Потому что это правда. Вонен задумчиво разглядывала его лицо. — Я могу, пусть и с трудом, принять тот факт, что ты пытался спасти мне жизнь, — медленно проговорила девушка. Она попыталась скрыть вспыхнувшее удивление, когда почувствовала, как кровь внутри Хисына забурлила под ее пальцами и устремилась вниз, будто сильный поток воды. — Хоть это и кажется мне несколько… нелогичным. Как минимум странно избивать до полусмерти ту, кого ты защищаешь, разве не так? Сколько я себя помню, ты всегда молчал в моем присутствии. Ты выбрал действительно странные способы моей защиты, так что, надеюсь, ты понимаешь, что я плохо тебе верю. Нужно было выдумать какую-нибудь другую, правдоподобную ложь, — ее пальцы надавили сразу на несколько шрамов. — А ты решил, что мне достаточно оставаться в неведении относительно твоих действий и всю жизнь думать, что ты меня ненавидишь. Ее лицо частично было скрыто за копной черных волос. В рабочем кабинете Хисына горели лишь несколько настольных ламп, основной же свет практически никогда не включался. В полумгле Вонен выглядела как призрак самой же себя. Ее пальцы едва ощутимо кружились по его оголенному животу — средневековая пытка, не иначе. Хисын откинул голову и принялся вспоминать, как выглядят трупы. — Как же много шрамов, — тихо проговорила Вонен — сожаление ли послышалось в ее голосе? — Ты ведь мог поступить иначе. Можно было поймать меня, запереть в тюрьме и просто снова и снова просить отложить судебный процесс. Тогда у тебя не было бы этих шрамов. Хисын тяжело вздохнул: — Ты и сама знаешь, что тогда сделали бы с тобой, — он покачал головой и поморщился, как если бы ему стало нестерпимо больно. Пока ее руки прикасались к его телу, Вонен могла безошибочно определить даже самую малейшую точку боли, но в этот раз она ничего не нашла; даже если Хисыну и стало неприятно, то явно от собственных мыслей. — И этот вариант предполагает, что рано или поздно тебя все же смогли бы казнить, а ведь именно этого я пытался избежать. На самом деле я даже пытался ставить отцу некий ультиматум, но это было слишком дерзко с моей стороны. Конечно же, он не согласился. Пальцы Вонен невесомо прошлись по отчетливым кубикам пресса. Хисын никогда не задавал лишних вопросов, и если Вонен слишком долго поглаживала его напряженный, твердый, как камень, живот, он считал, что девушка делала это исключительно ради того, чтобы получше определить, где клубилась многолетняя болезнь, от которой не было никакого спасения. Он и представить себе не мог, что Вонен просто нравилось прикасаться к нему. — К тому же, — на мгновение поперхнувшись воздухом, продолжил Хисын. — Я не глуп. Когда я думал, как спасти тебя от несправедливого наказания, я просчитал все ходы, каждую возможность, и вот что получилось: хоть я и в шрамах, но ты жива, свободна и живешь как принцесса. Именно этого я и хотел. Вонен поджала губы и подняла на него тяжелый взгляд. Несколько секунд она лишь смотрела на его божественно красивое лицо, на потемневшие глаза, на приоткрытую рану губ, на прямой нос и впалые щеки. Она вдруг почувствовала, как мало воздуха осталось в легких Хисына, и заметила, что с тех пор, как она посмотрела ему в глаза, Хисын и вовсе не дышал. — И ты разве ничего не хочешь взамен? — шепнула она, случайным образом царапнув кожу ниже пупка. Хисын резко вздрогнул и даже, казалось, подумал отстранить Вонен от себя, но вместо этого сильнее вцепился в края рабочего стола — под ладонями затрещало дерево. — Не верю, что ты поступил так из милосердия. И справедливость для тебя — не первопричина твоих действий. Так неужели ты не рассчитывал получить что-то взамен? — Сомневаюсь, что у тебя есть что-то такое, что ты можешь мне дать, — быстро ответил он. Он увидел, как в темноте от злости вспыхнули глаза Вонен. — Я ни в коем случае не оскорбляю тебя, просто подумай сама: я богат, поэтому не нуждаюсь в средствах. Если бы не моя болезнь, я бы тебя даже не навестил. Ты бы спокойно жила дальше, хотя это нельзя было назвать спокойной жизнью, и тем не менее тебе бы не пришлось отдавать мне должное, потому что ты мне ничего не должна. — Ты врешь, — безошибочно определила она, она — та, которая могла чувствовать бурлящую под пальцами и кожей кровь. Дико улыбнувшись, сверкнув хищным оскалом, Вонен с удовольствием отметила, как потемнел взгляд Хисына. — Ты хочешь… Ты очень сильно хочешь… Но чего же, Хисын? — кончиками пальцев она пересчитала чужие ребра. — Меня? — руки накрыли низ живота. — Рыцарь спасает принцессу… — наращенный ноготок задел линию штанов, — и получает что-то взамен… Она дразняще провела пальчиками над чертой, которую сама же боялась перешагнуть. Ей вдруг подумалось — всего лишь на секунду, — а не оттолкнет ли ее Хисын? Может, она выдавала желаемое за действительность, может, ей лишь хотелось верить, что глаза Хисына темнели, что кровь в нем неслась бурным речным потоком, что дыхание его прерывалось, спотыкалось всякий раз, когда Вонен поглаживала его оголенную кожу. Улыбка исчезла с ее лица, теперь она внимательно смотрела на застывшего Хисына. Она ведь чувствовала эту густую, теплую, почти обжигающую кровь в его венах, под его тонкой кожей. Это ведь могла быть просто физиология, в подобной ситуации не встал только бы у импотента. Влажный язык прошелся по розовым губам Хисына. — Тебе не нужно отдавать мне что-то взамен, Вонен, — ее имя он всегда произносил так, будто сочетание звуков доставляло ему сплошное удовольствие. Он отвернул лицо в сторону, поэтому голос его показался слабее. — Я спас тебя не потому что надеялся на награду… Его взгляд упал на ее красивое лицо. Мелькнувший язык снова спешно обвел губы. Его спину, как и живот, покрывали отчетливые шрамы, каждый из них — тяжелое напоминание Вонен о том, что ее свобода никогда ей толком не принадлежала, ее свободу высекали на чужом теле сотни и тысячи раз, и теперь Вонен не могла так просто распоряжаться ею. Она вдруг ощутила, какой грязной, жалкой она была, какой глупой, оскверненной и бессмысленной. Ее вампирское холодное сердце слабо затрепетало в груди. Это не Хисын должен был ее добиваться, это ей стоило хоть раз, хоть один-единственный раз сделать что-то для Хисына. Вонен накрыла ладонью его оголенную грудь. — Хисын… — Это я убил твою сестру, — быстро сказал он, будто сам боялся этой правды и пытался отмахнуться от нее, как от грязи. Он будто хотел, чтобы Вонен, узнав правду, перестала с ним играться и наконец-то осознала, каким чудовищем он был на самом деле. Вонен вздрогнула и застыла на месте. Под ее пальцами, пусть и едва ощутимо, но бился чужой пульс. — Как же так? — спросила она. — Ведь я помню, как она скончалась на моих руках. Я даже помню ее глаза в ту ночь: эти бездушные, стеклянные глаза мертвеца. Ты не мог ее убить, — Вонен горько усмехнулась. — Это сделала я. Может быть не во всех своих воспоминаниях я уверена, но уж это мгновение никогда не смогу позабыть. Холодную безлунную ночь в заснеженных горах, кривые, изогнутые ветви, норовящие выколоть глаза при неосторожном движении, тяжесть намокшего многослойного платья, боль в груди от непрекращающегося бега, кровь, стекающую по разрезанным запястьям, и силу, что, будто обернувшись вокруг лодыжек, манит и манит к себе, — нет уж, Вонен никогда этого не забудет. И если Хисын собирался разделить с ней ее же преступление или, более того, взять всю вину на себя, у него ничего не получится. В то мгновение, когда Вонен слишком далеко заплыла в собственные воспоминания, концентрация внимания на ее силе рассеялась, и Хисын почувствовал, что хватка на его запястьях ослабла. Осторожно пошевелив руками, он осознал, что мог спокойно ими двигать, и тогда Хисын неуверенно прикоснулся к лицу Вонен. Лишь тогда она оживилась, смахнула с себя пыль давних воспоминаний и внимательно посмотрела на Хисына, однако даже не попыталась снова захватить контроль над его телом. — Ты помнишь свой первый день в академии? — шепотом спросил Хисын. Вернувшись к собственным воспоминаниям, Вонен поморщилась: — Смутно. Гаыль представила меня своим друзьям, но рассказала обо мне какие-то нехорошие вещи, и весь оставшийся вечер я проплакала в своей комнате. — Ночью ты пришла ко мне. Брови Вонен поползли вверх. — Это было тогда?.. — она выглядела немного удивленной. — Странно: я совсем этого не помню. Помню лишь, что гувернантка сильно на меня рассердилась, но я вообще не понимала японского языка, так что все ее слова пролетели мимо моих ушей. Она определенно хотела наказать меня вицей, — Вонен призадумалась. — Неужели я совершила что-то настолько ужасное, что из-за этого нужно было изрезать длинным прутом ступни ребенка? — Вспомни нравы того времени, — предложил Хисын. Он мягко улыбнулся. — А теперь подумай, как бы отреагировала твоя гувернантка, узнав, что ты пришла к мужчине в одной лишь рубашке и нижнем белье. Думаю, она бы точно сошла с ума. У мужчин на уме только плохое вертится. И, будто в подтверждение своих слов, Хисын осторожно пробежался кончиками пальцев по оголенным бедрам Вонен. Он надеялся, что девушка не заметит, какая сильная дрожь заставила его руки трястись. Но Вонен лишь шумно выдохнула, и глаза ее опасно блеснули. Это могло плохо закончиться. Хисын с трудом вернул спокойствие собственным рукам и собственным мыслям. В это мгновение он подумал о том, как же невыносимо тяжело смотреть на губы, которые не можешь поцеловать, и прикасаться к телу, которое не можешь обнять. — Я всего лишь хотела узнать, кто же такой Ли Хисын из рассказов моей сестры, — будто пытаясь оправдаться, сказала Вонен чуть хриплым голосом. Теперь настал черед Хисына удивляться. — Гаыль что-то говорила обо мне? На мгновение черты лица Вонен обострились, в глазах вспыхнул огонь ненависти. — Немного, — уклончиво ответила Вонен, убрав руку с груди Хисына. — Так, несколько раз тебя упомянула. — Не думаю, что ты стала бы рисковать репутацией ради почти что незнакомого мальчика, о котором вскользь упоминала сестра. Вонен отвела взгляд в сторону. — Я лишь знала, что ты приемный сын господина Кима, хранителя вампирского мира, и знала, что Гаыль была твоей одноклассницей. Она говорила, что общается с тобой. Но в том, как она об этом говорила, в том, как она смеялась, говоря об этом, сквозило неприкрытым презрением, и тогда я подумала, может, Гаыль поступает с тобой точно так же, как и со мной: я имею в виду, что она делает вид, будто вы близки, но в то же время снова и снова словами же или поступками показывает, какая между вами пролегла пропасть. Может быть, я пришла к тебе тогда, чтобы проверить, действительно ли это было так. Иногда ей хотелось верить, что они похожи. Некогда Хисын был человеком, а потому с ним никто не хотел общаться, в то время как про Вонен говорили, что ей нужно было родиться человеком, а не пачкать собственным существованием продолжительную историю пусть и не слишком большого, но уважаемого аристократического рода. Они оба были отщепенцами, изгоями, одиночками. Хисын тихо признался: — Если бы ты не пришла тогда, возможно, сейчас бы все было иначе. Вонен нахмурилась. — Что ты имеешь в виду? Хочешь сказать, моя сестра могла остаться в живых, если бы я не пришла к тебе? Что же я сделала такого, что изменило наши судьбы? — В ту ночь ты принесла цветок и оставила возле моей кровати. Вонен обескураженно уставилась на Хисына, будто не могла поверить, что ему была известна эта тайна. Она быстро забегала глазами из стороны в сторону, но Хисын, лишь усмехнувшись в ответ, негласно дал понять, что он все знал обо всех цветах в глиняных горшках, не так давно появившихся в его рабочем кабинете как в этом доме, так и в больнице. В свое время Гаыль постаралась, чтобы Хисын понял, что же это за обряд и как он проводится — и сколько усилий понадобилось Вонен, которая в том возрасте еще ничего не умела. — Если бы ты не оказалась доброй и милосердной, я бы не стал тебя защищать, — признался Хисын. Его пальцы перебирали длинные волосы Вонен. — В ту ночь, когда ты пришла ко мне, мой отец посетил академию и дал мне задание: проследить за тобой и Гаыль и выяснить, кто из вас сильнее, и дать ему об этом знать. Когда Гаыль рассказала мне, как жизненные силы любого растения можно перелить, будто воду, в вампирский или же человеческий организм и что для этого требуется много собственной энергии, я осознал, что ко мне пришла девочка, которая, ничего обо мне не зная, захотела мне помочь. Я родился в человеческой семье, где дети редко доживали до осознанного возраста, меня продали, как раба, а затем сделали бессмертным, но лишь для единственной цели: служить чистокровному вампиру. Я никогда не думал, что для меня можно сделать что-то хорошее, как-то помочь мне. А когда Гаыль, привычно едко, рассказала, что ты, нарушив правила, пришла ко мне и потратила почти все силы для того, чтобы лишь немного ослабить симптомы моей болезни, я осознал, что Гаыль должна стать той, на кого падет взор моего отца. Этот взор, подобно божественному, никогда не сулит ничего хорошего. Хисын ненадолго прикрыл глаза и, поддавшись вперед, прижался ко лбу Вонен. Их лица оказались так близко друг к другу, как никогда раньше, и Вонен застыла на месте, не в силах отвести взгляда от чужих чуть приоткрытых губ. Она уже давно пожалела о том, что потратила единственное желание на такую мелочь. Кожа под ее пальцами наполнилась жаром, Хисын дышал сбито и шумно, будто распаляясь изнутри, и Вонен почувствовала, как вся горит неудержимым пламенем. — Когда мы учились в академии, я редко когда мог вот так вот остаться наедине с тобой, — прервал его голос ее расплывшиеся мысли. — Очень часто нам мешали гувернантки, твоя сестра, одноклассники, учителя. Я исподтишка наблюдал за тем, как ты наблюдала за мной. Мне казалось странным: как такая красивая девочка может часами смотреть, как я читаю? — нежностью наполнилось каждое слово Хисына. — Мне казалось: она хочет со мной подружиться. Она видела, как меня бил отец, незаметно улыбалась, когда я плохо учился, и всегда, абсолютно всегда ходила за мной хвостиком. У нее, как и у меня, тоже не было настоящих друзей. Она должна была знать, что я тоже на нее смотрел. Я искал ее в толпе, искал в лабиринте библиотечных стеллажей, я искал ее в густом и темном лесу, когда она сбежала, и это я принес ее обратно. Девочка, которая наблюдала за мной, вдруг заняла все мои мысли… Потрясенная его признанием до глубины души, Вонен прошептала дрожащим голосом: — Хисын… Он с жаром перебил ее: — Я бы хотел, чтобы она и дальше смотрела только на меня. Я бы хотел, чтобы она и дальше была только лишь со мной. А если у меня не получится, я бы хотел, чтобы она была счастлива, чтобы она никогда не знала горя, чтобы ей никогда бы не пришлось жить так, как она того не заслуживает. А я бы наблюдал за ее тихой улыбкой, сидя невообразимо далеко, так далеко, что это можно было бы назвать краем земли, и эта улыбка была бы мне дороже вечной жизни… Неожиданно Хисын отстранился, и судорога боли пробежалась по его лицу. Опустив взгляд, Хисын, превозмогая самого себя, отпустил ничего не понимающую Вонен и шагнул в сторону, пока не оказался спиной к ней; полумгла комнаты сильнее отпечаталась на его глубоких шрамах. Не показывая перекошенного скорбью лица, Хисын обхватил ладонями собственные плечи и продолжил тихим голосом: — Я знал, что Гаыль была сильнейшей вампиршей не только класса, но и целого поколения; о тебе же у меня все еще имелись смутные предположения даже через год после нашего знакомства. Когда отец пришел, он потребовал четкого ответа, и я назвал имя твоей сестры. Мне показалось, я не особо лгал, когда сказал, что она подходит больше всего: она сильна и по характеру подошла бы отцу, чего не скажешь о ее младшей сестре, которая была ею унижаема и, наверное, попеременно бита. Однако если бы оказалось так, что ты сильнее, чем Гаыль, — Хисын повернул голову, и Вонен выхватила в темноте, в которой он стоял, линию его профиля. — Если бы так оказалось, я бы никогда — слышишь? — никогда бы не признался в этом отцу; я бы указал на Гаыль в любом случае. Я сделал это не потому что считал, что ты слабее, или что Гаыль сильнее, я сделал это потому, что ты спасла меня той ночью. Ты дала мне понять, что в этом мире есть кто-то, кому я не могу быть безразличен, и с тех пор я решил, что ты никогда не достанешься моему отцу. Вонен обо всем догадалась еще до того, как ее уста открылись для того, чтобы спросить: — Твой отец намеревался подчинить себе Гаыль, а вместе с ней и ту способность, что теперь есть у меня? Хисын не ответил ни через минуту, ни через две, и Вонен подумала, что он, наверное, и дальше будет молчать, потому что никакого вразумительного ответа у него не имелось, да и оправданий у него никаких не было: он просто совершил нечто ужасное, и теперь это ужасное всплыло на поверхность, оказавшись напрочь гнилым, как перезревшие, лопнувшие и покрытые пушистой плесенью ягоды. Но тут Хисын пошевелился и медленно развернулся всем телом к Вонен. — Я осознанно обрек ее на мучительные эксперименты моего отца, — тихо проговорил Хисын. Он избегал смотреть Вонен в глаза — вместо этого он смотрел куда-то вниз, на пушистый ковер у них под ногами. — Он знал о том, что такая способность — я говорю о полном подчинении тела другого человека или же вампира — это древняя способность аристократов Изумрудного рода. Эту способность невозможно присвоить себе через поедание себе подобных. Это что-то вроде второй ступени родового таланта. Что-то, что доступно лишь гению. Гаыль этим гением не оказалась. — Она была сильна… — попыталась сказать Вонен, но Хисын ее перебил. — И я не спорю, но все же не так, как ты. Вонен собиралась возразить, но Хисын ее спешно перебил: — Я уверен, что в силе вы нисколько не уступали друг другу, просто Гаыль была старше, она раньше начала учиться и постигать тайны способностей Изумрудного рода. Я ведь говорю, что обрек ее на эксперименты моего отца. Эти эксперименты были направлены на то, чтобы в кратчайшие сроки повысить уровень ее мастерства, все равно что экстерном перепрыгнуть несколько классов. Она бы не добилась тех высот, на которых незыблемо стояла незадолго до смерти, если бы не мой отец. — Что же это были за эксперименты? Хисын отвел взгляд в сторону и поджал губы в тонкую полоску. Выглядел он при этом так, как если бы что-то тяжелое раздирало его изнутри. Вонен подумала, что, наверное, лучше бы Хисын скрывал, что любил Гаыль и тогда, и сейчас, что единственное, что их связывало — неразделенная любовь. Это бы причинило Вонен меньше боли, чем то, в чем Хисын собирался вот-вот признаться. — Ты ведь не хуже меня знаешь, как способности переходят от одного вампира другому, — медленно начал Хисын, присев на спинку дивана и сцепив руки в замок. — Я говорю не про себя — мне достаточно капли крови, чтобы перенять чужую способность, однако это ведь тоже часть… этого страшного ритуала… — Каннибализм, — отчетливо проговорила Вонен, будто вспомнив нечто ужасное. — Это не страшный ритуал, а мерзость. Хисын старательно избегал ее внимательного, тяжелого взгляда. Ужасная, отвратительная догадка витала в воздухе как тошнотворный запах гари. Невозможно было отыскать такие слова, которые смогли бы смягчить ослепительную боль, в этот момент растекшуюся в груди. — Твой отец заставил ее… — от потрясения Вонен практически не могла говорить, —… есть других вампиров?.. Хисын провел рукой по лицу, будто намереваясь смахнуть боль, разжав ее в кулаке. Его побледневшие губы несколько раз приоткрылись, но Хисын так ничего и не смог сказать. Вонен терпеливо ждала продолжения, понимая, что если она надавит чуть сильнее, Хисын ограничится этим непростым признанием; впрочем, Вонен могла избрать иную тактику и напомнить о собственном желании — о желании узнать обо всем, что происходило между Гаыль и Хисыном. — Мне очень жаль, — в конце концов искренне ответил Хисын. Вонен почувствовала себя как выброшенная на берег рыба: она не могла протолкнуть в глотку хоть немного воздуха. Задыхаясь, она прижала ладонь к собственному горлу и принялась раздирать кожу наращенными острыми ногтями. Хисын встрепенулся и бросился к ней, но Вонен лишь взмахнула рукой, и Хисын остановился, будто бы врезавшись в невидимый барьер. Он попытался сказать: — Вонен… Но Вонен перекрыла его голос. Потрясенная до глубины души, она присела на мягкий ковер и обхватила колени, вжавшись в них всем лицом. Не в силах пошевелиться и даже что-то сказать, Хисын беспомощно смотрел на нее в ответ. Она не плакала, не издавала никаких звуков, она лишь покачивалась из стороны в сторону и пусто смотрела на пальцы у себя на ногах. Ей потребовалось очень много времени, чтобы прийти в себя — к тому моменту небо за окном сначало посерело, а затем наполнилось кровью у зыбкой границы мира. Как бы ни была тяжела правда, ее нужно было рассказать, поделиться секретом, который Хисын в одиночестве носил с собой в течение полувека. — Тогда ведь не было никаких сообщений об убийстве чистокровных… — бесцветным, напрочь лишенного чувств голосом проговорила Вонен. — Она съела лишь одного?.. Хисын не знал, что бывают минуты невыносимее, чем эта. — Для того чтобы в кратчайшие сроки увеличить собственную силу, ей нужно было съесть очень много вампиров, — начал он. — Ты правильно подумала, что если бы Гаыль съела королей, рано или поздно это бы заметили. Вонен не двигалась, не дышала и почти не могла говорить. Она оставила длинные розоватые полосы на собственных ногах от наращенных ногтей. — Тогда кого она ела, Хисын? Она почувствовала, как вопль ужаса сформировался в ее животе и принялся медленно подниматься по ее органам. В следующий раз, когда она захочет что-то сказать, она наверняка закричит. Хисын молчал, как партизан, молчал, как труп. — Младенцев, — в конце концов сказал он. — Она ела младенцев. Вонен вскинула голову, лицо ее преобразилось; сначала Вонен не поверила в то, что услышала, и брови ее нахмурились, но затем, мгновением спустя, что-то похожее на шок заставило ее глаза округлиться, а губы скривиться, будто в немом крике. Вырвавшийся из горла вопль был тут же прерван — Вонен вгрызлась в собственные пухлые губы, и рубиновая кровь густо потекла по ее подбородку. Длинными пальцами. Вонен сжала собственную голову и с силой зажмурилась — она будто хотела сделаться меньше и незначительнее, чтобы и боль стала размером с точку, но это было попросту невозможно. Истошный крик просился наружу, но Вонен лишь беспомощно мычала в плотно сжатые губы, изжеванные и окровавленные, и раскачивалась из стороны в сторону. Хисын вскинул руку, чтобы к ней прикоснуться, и вдруг осознал, что Вонен ни за что не примет его утешения. Он был виноват во всем, что случилось. Если бы не он, все могло быть иначе. Хисын был уверен, что именно так Вонен и подумает: только таким образом можно было избавиться от боли, хотя ее невозможно было вытравить, выкурить из собственного тела, она была все равно что той же кровью, которая неслась по венам и артериям просто потому что не могла иначе. Боль была привычной, утихающей лишь на короткое время, но постоянной клубящейся, как едкий дым, где-то внутри. Хисын осторожно прикоснулся к волосам Вонен. Девушка вздрогнула, замерла и посмотрела на Хисына в ответ пустыми, стеклянными глазами. — Ты был прав, — проговорила она ошметками губ. — Это не я убила Гаыль. Это ты ее убил. Хисын на мгновение прикрыл глаза. — Да, — спокойно согласился он. — Теперь ты понимаешь, почему я не мог поймать тебя и обречь на смертную казнь за убийство сестры. Ты никогда не была причастна к ее смерти. Что-то натянутое до предела в ее сердце с треском оборвалось, и Вонен, ошеломленная собственной догадкой, слабо прошептала осипшим голосом: — Ее болезнь — последствие каннибализма, верно? — она попыталась поймать ускользающий взгляд Хисына. Ее губы — или нечто оставшееся от губ — даже изогнулись в вымученной улыбке. — Скажи нет, Хисын… Скажи, что это все ложь, прошу. Я поверю тебе, просто скажи, что я ошибаюсь, молю тебя, Хисын!.. — она попыталась еще раз. — Пожалуйста… Но Хисын не мог и дальше лгать. — Это правда, — выдохнул он и опустил голову. — Лучше бы ты ее любил, — от бессилия хихикнула Вонен, отчетливо понимая, что начинает теряться в собственных мыслях. В следующее мгновении по ее щекам потекли крупные слезы. — Все лучше, но не эта истина… Ведь это значит, что и ты… — И я, — с трудом согласился Хисын. Она всхлипнула и размазала дрожащими пальцами по лицу слезы и кровь. — Слухи никогда не лгали, — зло проговорила Вонен, посмотрев ему прямо в глаза. — Ты действительно чудовище. Она резко поднялась на ноги и, пошатываясь из стороны в сторону, вышла из кабинета, оставив Хисына сидеть на покрытом каплями алой крови ковре, безмолвно и беспомощно смотря на закрытую дверь. Следующим утром, когда Вонен не спустилась на завтрак, человеческая служанка доложила, что девушка уехала в неизвестном направлении. Прошла неделя, и Вонен так и не появилась. Затем еще одна, но никаких вестей о девушке не было. Она не появилась даже месяц спустя. И через полгода ее тоже никто не мог отыскать. Глупый ищейка оказался обманут девушкой, исчезнувшей, как и всегда, всего лишь с несколькими купюрами в карманах. Она не взяла дорогих украшений, чтобы заложить их в ломбард, и даже от одежды она отказалась, чтобы передвигаться быстрее и скрытнее. Вонен просто растворилась, как призрак, но казалось, что Хисын ни о чем не волновался. Даниэлю это показалось странным, однако вопросов он не задавал. Лишь сам Хисын знал, что кто-то постоянно наблюдал за ним — как когда-то давно, еще в академии, маленькая и красивая девочка неотступно следовала за ним, будто пришитая к нему невидимыми нитями…