Король крови и рубинов

поэтому я отрекаюсь

и раскаиваюсь

в прахе и пепле.

иов 42:6

      Церковь утонула в вечерних сумерках, словно в вязкой, полной ила воде. К тому моменту небо уже не было ни насыщенно синим, ни черным, с отчетливыми бисеринками звезд на полотне, оно было похоже лишь на густой серо-фиолетовый настой, сквозь который пробивались последние отблески заката. Ночная тьма сделалась густой, удушливой. Тени от деревьев удлинялись, становились объемными; они были похожи на распятые крылья. В глазницах каменных стен показалось слабое, едва заметное движение огня — кто-то подпалил первую свечу.              Внутри пахло топленым воском, холодом и благовониями. Воздух был густ, неподвижен; впрочем, Джей редко проветривал церковь: в здании практически не было окон, лишь разноцветные витражи, сделанные им же самим, сквозь которые проникал слабый, мертвенно-золотой, распадающийся на пыльные лучи свет. Свечи у алтаря горели неровно, то и дело подрагивая, вытягиваясь вверх тонкой пульсирующей линией. Купол, уходящий во тьму, заглушал звук каждого неосторожного шага, и любое движение отзывалось неясным, рассеянным гулом. Сумерки густели, заполняя каждый угол, каждый резной изгиб. Свет окончательно рассеялся, уступив место летней ночи, и церковь утонула в тени, словно возвратившись в свое естественное состояние.              Джей остался сидеть на одной из скамеек, разглядывая потрепанную книгу, лежащую на коленях. Тень от густых ресниц упала на его бледные щеки. Скамья под ним была холодной, как надгробие, и дерево скрипело под едва заметным весом. Снаружи, за пределами холодных каменных стен, послышался тихий скрип, как если бы ветер тронул старые двери. Джей поднял глаза и посмотрел вперед, в сторону виднеющегося алтаря.              Тяжелая металлическая дверь медленно отворилась с протяжным, болезненным вздохом. Джею не требовалось обернуться, чтобы понять, кто пришел в церковь в столь позднее время — это мог быть лишь его старший брат, Сонхун. Джей почувствовал, как внутри него что-то предательски сжалось, и книга, лежащая на его коленях, дрогнула. Сонхун вошел внутрь так тихо, будто он вовсе не ступал по камню, а просто возникал из густой, вязкой, больше похожей на мазут мглы. Он прикрыл за собой дверь, оставив тонкую щель, через которую внутрь продолжал просачиваться прохладный ночной воздух, пахнущий влажной травой и железом. Сквозняк коснулся свечей, и без того слабое пламя покачнулось.              Его шаги оказались медленными, ровными, ритмичными, как удары колокола во время заупокойной службы. Каждый из них отдавался в каменном своде гулким эхом, раз за разом возвращаясь к Джею, будто сама церковь безмолвно, но настойчиво повторяла имя пришедшего. Сонхун миновал первые ряды скамеек и остановился всего в нескольких шагах от Джея. Его силуэт показался почти что нереальным: высокие плечи, строгие линии накрахмаленной рубашки, лицо, в котором не осталось мягкости. Тени подчеркнули резкие черты, и в этом освещении он напомнил вырезанную из камня статую архангела. От него пахло недавно прошедшим дождем, железом и чем-то едва различимым, как запах снега перед бурей.              — Ты все еще здесь, — негромко произнес Сонхун. И хоть голос его прозвучал как обычно, Джей все же распознал нить удивления в знакомом тембре. — И один. Где же твой стервятник?              Джей не шелохнулся.              — Спит, — на мгновение он прикрыл глаза и вздохнул. — Я даже отсюда слышу спокойное биение его сердца.              Сонхун ничего не ответил, лишь присел рядом на скамью и закинул ногу на ногу, прижавшись спиной к дереву. Несколько минут никто из них не пытался начать разговор, оба рассматривали разноцветные витражи. Джей с трудом сглотнул вязкую слюну. Голос, когда он заговорил, был едва слышен — как дыхание свечи прямо перед тем, как та погаснет.              — Ты снова ходил к той безымянной могиле?              — Я делаю это каждый год, — спокойно ответил Сонхун. — За столько-то лет можно было бы уже и привыкнуть, — фыркнул он в сторону.              Джей тихо выдохнул — не от облегчения, а скорее от чего-то похожего на непрошеную дрожь, как если бы в груди что-то сдвинулось, — и повернул голову, пытаясь рассмотреть профиль брата. Тот сидел все так же спокойно, как если бы речь шла о совершенно обыденных вещах. Но Джей знал, что это спокойствие было неестественным, чужеродным, натянутым поверх настоящих чувств.              Джей осторожно предложил:              — Прочитать ту же молитву, что и всегда?              Безмолвный Сонхун на мгновение прикрыл глаза.              — Да, пожалуйста, — едва слышно согласился он.              Джей опустил взгляд на книгу, лежащую на его коленях. Старые, пожелтевшие со временем страницы были покрыты мелким, потускневшим текстом. Джей осторожно, едва касаясь, провел пальцами по знакомым словам и тихо перелистнул страницу, стараясь не нарушить вязкую тишину. Встав за кафедру, он принялся читать привычные строки. Сонхун остался сидеть там же, низко опустив голову, все такой же неподвижный. Джей никуда не спешил, он читал медленно, растягивая каждую строку так, как будто хотел дать словам возможность полностью пропитать собой густую, неподвижную тишину церкви, в которой даже слабое потрескивание свечей звучало как дыхание чьей-то невидимой, давно ушедшей души. Воздух вокруг, тяжелый от запаха старого воска и каменной пыли, казался неподвижным.              А когда, дочитав священные строки, Джей закрыл книгу, его взгляд случайно зацепился за едва заметную дрожь чужих пальцев. Все как всегда, невольно подумал Джей, это повторяется из года в год, и этому просто нет конца. Смутная догадка, до этого существовавшая где-то на уровне обманчивого ощущения, окончательно в нем укоренилась еще когда Джей по вампирским меркам считался даже не подростком, а самым настоящим ребенком. Другими словами — очень, очень давно. То, что каждый год в один и тот же день совершал Сонхун, нельзя было назвать какой-то до предела странной привычкой, да и на позабытую традицию это не было похоже; все выглядело так, будто Сонхун каждый год ровно в один и тот же день приходил в церковь, чтобы вспомнить о чужом отсутствии и попробовать с ним смириться.              По-человечески любопытный, Джей, тем не менее, ни разу не попытался спросить у брата, кого же он вспоминал в этот день из года в год; он хорошо понимал, что в туманном прошлом брата был кто-то, чей силуэт давно размыли покрытые пылью десятилетия, но чья потеря все еще теплилась в нем — как незаживающая рана, которую он бережно скрывал под слоями спокойствия, сдержанности и молчания. В конце концов даже бессмертие не избавляет от боли, оно лишь делает ее бесконечной.              Пытаясь не обращать внимания на дрожь чужих пальцев, Джей в который раз подавил любопытство, опустил взгляд в каменный пол и вдохнул глубже, будто пытаясь напомнить самому себе, что существовали такие границы, которые нельзя было просто так переступить. Он слишком хорошо знал, что праведность заключалась не только в чистоте намерений, но и в умении вовремя отказаться от того, что тебе не принадлежало, даже если так и не заданный вопрос пылающим углем обжигал язык. И потому, вернувшись к деревянной скамье и усевшись рядом с братом как можно тише, словно боясь потревожить тонкий слой времени, лежащий на плечах Сонхуна, Джей лишь сложил руки перед собой и продолжил молчать, разглядывая разноцветные витражи. Спустя некоторое время — возможно, прошло лишь несколько минут, а быть может, и вечность, — Сонхун пошевелился, поднял голову и выдохнул:              — Меня начинает подводить собственная память.              Он прижался бледной ладонью к покрытому испариной лбу, и лицо его исказилось, будто от боли.              — Я все еще отчетливо помню лицо, но голос… — он ненадолго замолчал. — И запах…              Сонхун говорил отрывисто, будто каждое слово он выдирал из себя, как глубоко застрявшую занозу. Вот уже несколько десятилетий Джей думал, что Сонхун вспоминает в этот день лучшего друга, убитого стервятником. Когда Николас впервые упомянул о жене Сонхуна, Джей тут же предположил, что в безымянной могиле могла лежать именно она, но Сонхун развеял все сомнения; Вонен была похожа на кота Шредингера: никто не знал, жива она или мертва, потому что вот уже долгое время никто ее не видел. Всем сердцем ненавидя Сонхуна, она не могла появиться в Рубиновой пустоши.              — Запах уходит быстрее всего, — почти беззвучно продолжил Сонхун. — Я пытаюсь удержать его, но… — он прикрыл глаза, и на мгновение показалось, что дыхание его сбилось. — Я теряю даже то, что когда-то было самым дорогим.              Его пальцы дрогнули. С каждой пройденной секундой становилось видно, как рвется на куски в нем что-то неуверенно живое, тонко вибрирующее на грани истерики — это было позабытое отчаяние, которое он почти всегда прятал под маской равнодушного спокойствия.              Он повернулся к Джею, и в этот момент в его взгляде блеснуло нечто такое, от чего у Джея внутри все похолодело. Сонхун так долго, так внимательно разглядывал его лицо, будто пытался в этих чертах отыскать нечто знакомое — то, что он уже успел позабыть в других лицах, оставшихся лишь в памяти. Джей застыл на месте, боясь потревожить брата, надеясь, что Сонхун наконец-то расскажет, кому, в конце концов, принадлежала та безымянная могила и когда именно она появилась в Рубиновой пустоши; ведь сколько себя помнил Джей, это могила всегда находилась глубоко в лесу, еще до того, как он сам недалеко построил каменную церковь, а погост заполнился частоколом из деревянных крестов. Если у Рубиновой пустоши и имелось сердце, оно находилось именно здесь, у этой безымянной, всеми позабытой могилы.              Сонхун поморщился.              — Как ты можешь их всех помнить?              — Ты имеешь в виду стервятников? — шепнул ему в ответ Джей.              — Кого же еще… — Сонхун горько усмехнулся и покачал головой. — Мне кажется, если я и Сону однажды умрем, а ты продолжишь жить, тебе понадобится максимум год, чтобы забыть нас, но запомнить всех тех стервятников, которых ты уже спас или которых ты сможешь спасти.              Джей попытался воспротивиться столь грубой мысли — в конце концов, он никогда не ставил стервятников выше собственных братьев, — но Сонхун уже поднялся, намереваясь уйти. Неожиданно будто какая-то невидимая сила заставила его замереть на месте, а после медленно развернуться.              — Я забыл сказать тебе, — осторожно начал Сонхун. — Сону пытается скрыть это от тебя, поэтому он почти все время проводит или дома, или же вне Рубиновой пустоши, но я больше не могу этого скрывать, потому что понимаю его скорбь как никто другой здесь.              Он выдержал небольшую паузу, будто опасаясь того эффекта, которого могли бы произвести его неосторожные слова; но время утекало сквозь пальцы, они оба не могли стоять на этих холодных могильных камнях до тепловой смерти вселенной, и поэтому нехотя Сонхун продолжил говорить.              — Скорее всего Ники не доживет до зимы.              Джей резко поднялся на ноги, и книга, лежащая на его коленях, упала на каменный пол с глухим стуком. В это мгновение он к собственному стыду осознал, что в первую очередь подумал не о Ники — об уже давно умирающем, плотно подсевшем на наркотики Ники, — Джей подумал о спокойно спящем в доме стервятников Чонвоне. Ведь придет время, и Джей сам вдруг поймет, что Чонвону останется совсем немного, и странно, Джей вдруг почувствовал, что если этот момент наступит, он, возможно, не справится с болью разлуки, раз уж сейчас, когда смерть лишь тенью нависала над их головами, Джей ощутил, как его сердце тяжело рухнуло, будто кто-то перерезал тонкие нити у тряпичной куклы.              Так много мыслей вдруг заполнили собою его голову, как вода заполняла собою все свободное пространство. Перед глазами на мгновение все поплыло, и Джею дрожащей рукой пришлось ухватиться за спинку деревянной скамьи. Сонхун смотрел на него с некой скорбью в глазах, будто он понимал, что мог испытывать Джей, но в то же время он оставался безучастным; его братья могли лишиться возлюбленного и друга, в то время как для самого Сонхуна Ники вряд ли хоть когда-нибудь представлял настоящий интерес. Чудо, что он хотя бы запомнил его имя!..              — Послушай меня, Чонсон, — произнес Сонхун так тихо, что слова почти утонули в безмолвии храма. — Я могу понять твою грусть, но… ты уже стольких похоронил… Я уверен, ты справишься и с этой потерей.              Джей стоял, не чувствуя под собой ног, ощущая лишь, как холод от каменного пола поднимался через подошвы, медленно и неумолимо добираясь до груди, где все сжималось до предела, до болезненного, почти удушающего спазма. Звук упавшей книги еще долго отдавался в тишине, словно чужое, неуместное эхо. Джей ничего не ответил, и на его лице отразилась боль. Что-то изменилось в его брате, и Сонхун нахмурился.              — Ты ведь подумал не о Ники, — сощурившись, тихо сказал Сонхун, — а о том стервятнике, верно?              Слова тяжело упали между ними, как камни в стоячую воду, и круги от них разошлись в вязкой, густой тишине. В его голосе еще сохранялась внешняя сдержанность, даже нечто похожее на нежность, но под ней уже явственно проступало что-то горячее, резкое, как искра под слоем серебристого пепла. Джей вздрогнул, словно от удара, и медленно поднял голову. В его глазах отразились растерянность и нервозность. Джей не стал оправдываться — в конце концов, это было бесполезно, а если так подумать, то и вовсе невозможно. Вместо этого он лишь медленно, почти незаметно сжал задубевшие пальцы. В это мгновение Сонхун шагнул вперед и, задыхаясь, проговорил:              — Скажи, что я ошибаюсь, — не услышав никакого ответа, Сонхун добавил: — Ники нуждается в тебе сейчас.              — Я знаю!.. — воскликнул Джей, ломая пальцы. — Я даю ему лекарства и кровь и несколько раз в неделю навещаю его в поместье Сону, я вижу, что с ним происходит, я ведь не слепой!              — Он умирает.              — У него еще есть время, — слишком поспешно и резко ответил Джей, отвернувшись к алтарю. — Он еще продержится, может, и до следующего лета доживет…              — Так ты себя успокаиваешь?              Тон Сонхуна нисколько не изменился: это была все та же ровная, будто обтесанная до леденящей ясности твердь. Но именно эта ровность и резанула сильнее любого крика. Джей будто споткнулся об нее, замер на полуслове, повернувшись спиной к брату. Он был одет в темную ткань длинной бесформенной рясы, и его вздрагивающие лопатки колыхались, будто от порыва ветра, как деревянные ставни на окнах, — но здесь, под высоким сводом церкви, не было никакого ветра, лишь запахи воска, металла и чего-то тугого, вязкого, что приходилось с силой проталкивать в легкие.              — Я не… — начал Джей, но бесцветный голос его споткнулся о что-то невидимое и пропал. Джей снова сжал пальцы так сильно, что его костяшки побелели.              — Скажи мне правду, Чонсон.              — А если я не могу?! — Джей почти взвизгнул. Проявление каких-либо чувств было для него столь нехарактерно, что Сонхун на мгновение почувствовал угрызение совести.              — Сону выразил обеспокоенность по поводу твоего частого отсутствия, — добавил Сонхун; на самом деле он наглым образом лгал — ни о чем таком Сону ни разу ему не сказал, напротив, он был бы рад, если бы никто, даже сам Джей, не вмешивался в то, что творилось с Ники, но Сонхуну до глубины души надоели их общие секреты. — Кажется, ты сам говоришь, что относишься ко всем одинаково, никого не выделяя, потому что всем нужна твоя помощь, и ежели они ее попросят, ты ее дашь.              Вампирам никогда не требовался воздух, однако прямо сейчас Джей почувствовал, что задыхается.              — Так почему же к одному из них ты приходишь лишь когда нужно перелить кровь, а с другим проводишь и дни, и ночи, — лицо Сонхуна перекосило от неприкрытого отвращения, — независимо от того, чем вы там и днем, и ночью занимаетесь? Это не похоже на справедливость и уж тем более не похоже на милосердие. Ты опять доверился стервятнику, который…              — Почему ты никогда не говоришь этого же Сону?! — воскликнул Джей, развернувшись к брату.              Сонхун шагнул назад, будто от сильного толчка. А Джей тем временем продолжил:              — Ты всегда напоминаешь мне о Джено, даже если я на самом деле искренне хочу о нем забыть и забыть о том, что он со мной сделал; я хочу отпустить его, он уже во мне отболел, я иду дальше и я живу дальше; я не глуп, как ты думаешь, и не наивен, и я не допущу ту же самую ошибку, я всегда был осмотрителен рядом с Чонвоном, и он каждый день доказывает мне, что ему можно верить! — Джей громко втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы. — Но почему-то мне ты до сих пор напоминаешь о поступке Джено, хотя я целый год после его смерти практически не приближался к стервятникам и не оставался с ними наедине дольше установленного тобою лимита; но ты ни разу не напомнил Сону об этом преступлении, хотя он и Ники начали отношения практически сразу же после того, как был казнен Джено! То есть пока я должен был вести себя осторожно, Сону мог спокойно сближаться с Ники, и ты всегда закрывал на это глаза!              Остановившись, Джей слишком медленно моргнул, будто стараясь удержать что-то за веками — наверное, горькие слезы, которые вот-вот намеревались скатиться по обескровленным щекам. Он стоял неподвижно, и даже, казалось, полы его длинной рясы нисколько не двигались; на мгновение ему показалось, что если он сделает еще хоть один вдох, все, что он так долго удерживал в себе, разорвет его изнутри. Тишина, возникшая после его громких слов, оглушила, сдавила сильнее любого крика. Джей почувствовал, как в его горле разбух тугой ком непролитых слез, почувствовал, как предательски обожгло глаза; в эту минуту он ненавидел самого же себя за то, что имя Джено до сих пор отзывалось внутри тупой непроходящей болью.              Сонхун разлепил бледные губы:              — Не забывай: Сону, в конце концов, умеет читать чужие мысли. Он ни за что бы не оставил подле себя человека, способного его убить. А ты слепо веришь всем и каждому, без разбору. Когда этот стервятник появился в Рубиновой пустоши, я подумал, что ты осознал собственную ошибку, а потом сам же выстроил необходимую границу; но я ошибся. Никакого урока из произошедшего ты не вынес… — голос Сонхуна растворился в тишине. — Я лишь пытаюсь сказать, что… я бы не хотел… Ты совсем не умеешь заботиться о самом себе…              — Значит, это была забота? — горько усмехнулся Джей. — Запреты, напоминания, лимиты, границы, рамки… Будто не ты отбываешь наказание в тюрьме, а я.              — Чонсон, ты вечно живешь так, будто вот-вот собираешься отдать за кого-то жизнь, — голос Сонхуна постепенно становился звонче. — Уж не знаю, каким образом ты дожил до стольких лет… А хотя нет, конечно же, знаю! Если бы не мои запреты, ты бы отдал жизнь первому же встреченному стервятнику! Вот почему тебя нельзя пускать к людям: увидев их страдания, ты захочешь искупить вину перед ними, и они же, эти люди, которым ты захочешь помочь, сами же отправят тебя на Голгофу!              Эти слова будто выбили из него остатки по-детски глупого сопротивления. Джей опустил голову, и несколько секунд его плечи едва заметно дрожали. Он быстро провел ладонью по лицу, стирая сорвавшиеся слезы.              — Для тебя это все отвратительно, не так ли? — сдавленно произнес он, не поднимая глаз. — Я должен был… чувствовать другое. Скорбеть о том, кто действительно умирает, а вместо этого я… я испугался за того, кто еще жив. — Слова выходили тяжелыми, спутанными, будто каждый слог приходилось вытаскивать из переполненных легких. — Я представил, — продолжил он, с трудом сглатывая, — как однажды наступит день, когда я проснусь и пойму, что времени больше нет. Что я слишком долго думал, будто «потом» — это что-то бесконечное. И вдруг… — его голос неожиданно сорвался, и он замолчал, переводя дыхание. — Мне очень жаль…              Подбородок Сонхуна дрогнул.              — Чонсон…              — Кажется… — Джей вскинул голову, и слабый свет от дрожащего пламени восковых свечей на мгновение озарил его заплаканное лицо. — Чонвон…              — Замолчи, — глухо предупредил Сонхун.              — Боюсь, я не могу…              — Хватит! — рявкнул старший брат. Лицо его перекосилось от смеси различных эмоций: гнева, и страданий, и жалости, и горькой ненависти. — Это моя ошибка: я неправильно тебя воспитывал. Держал в Рубиновой пустоши, опасаясь, что твое желание всех спасти от несчастий приведет тебя к гибели от рук тех, кому ты поможешь. Может, мне стоило отпускать тебя с Сону? Под его присмотром ты бы смог стать нормальным…              — По-твоему, я ненормальный? — выдохнул Джей, почувствовав, как в венах заструилась обжигающая боль.              —… или же ты слишком много общался с другими вампирами? — будто не услышав его вопроса, продолжил Сонхун. — Постоянно окруженный преступниками, ты не мог не набраться их привычек…              Джей отступил на полшага, будто пытаясь восстановить между ними хоть какое-то расстояние, которого на самом деле уже не существовало.              — Когда я учился в академии, я видел, что может случиться с вампирами, в особенности с чистокровными, если всем ограничить долгое пребывание на небольшой территории и при этом запретить мальчикам общаться с девочками. Немногие сбегали из-под надзора гувернанток, прятались по углам библиотек и лабиринта, уходили далеко в лес, проникали в закрытые и недоступные для учащихся комнаты, порой даже в те, которые находились в аварийном состоянии — и все лишь бы для того, чтобы успокоить бушующие в подростковом возрасте гормоны. Я думаю, я знаю, в чем кроется моя ошибка: ты столько лет безвылазно живешь в Рубиновой пустоши в окружении мужчин, и даже стервятники почти все как на подбор тоже одни лишь мужчины, женщины же задерживались недостаточно для того, чтобы ты образовал с ними связь… но я верил, что ты не такой… и ты не станешь таким… Я думал, ты просто добр с этим стервятником, что ты отвечаешь на его желание заполнить пустоту оставшихся лет трудом, а ты… — он резко выдохнул, и в этом дыхании мелькнула злость, — ты умудрился вплести в это еще и чувство.              — Это не… — начал было Джей, но Сонхун тут же перебил его.              — Не что? — голос его стал ниже, плотнее, и в нем зазвенела с трудом сдерживаемая ярость. — Не любовь? Не привязанность? Не нужно лгать мне, Чонсон, и уж точно не следует лгать самому себе. «Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а все от беспрерывной лжи и людям и себе самому»…              Сонхун резко усмехнулся, но теперь в этой усмешке было лишь беспомощное отчаяние, замаскированное под злость:              — Есть так много вещей, так много ошибок, которые можно совершить и от которых я хотел бы тебя избавить… — Он резко отвернулся, проводя рукой по лицу, будто стирая с него многовековую усталость.              — Но Чонвон не ошибка.              Джей на мгновение запнулся, но твердо договорил:              — Я буду помнить его так же долго, как и ты помнишь того, кто лежит в той безымянной могиле. И когда Ники умрет, — сказал он, — это будет боль, которую я переживу. А если когда-нибудь уйдет Чонвон… — он резко замолчал, испугавшись собственных слов, — я не знаю, кем я после этого стану.              Сонхун медленно повернулся обратно. В нем еще клубилась плотная, тяжелая, как грозовая туча, злость, но теперь в ней все явственнее проступала другая нота: всепоглощающий страх. Тот самый, который он столько раз пытался похоронить под словами, запретами и холодной расчетливостью. Сонхун медленно закрыл глаза, и на долю секунды его лицо стало почти человечески уставшим, лишенным всей своей сдержанной бессмертной выдержки.              Сонхун медленно открыл глаза. Его тяжелый взгляд потемнел, будто в зрачках сгустилась самая беззвездная, безлунная ночь. Воздух в крошечной церкви стал плотнее, гуще; казалось, само пространство сжалось, подчиняясь его воле.              — Ты даже не понимаешь, — тихо произнес он, — что именно ты сейчас поставил под угрозу.              Джей намеревался ответить ему: объясниться в своих чувствах, рассказать, как на самом деле он счастлив, находясь рядом с Чонвоном, что никто, ни разу из стервятников — даже этот чертов Джено! — не вызывал в нем этого сладостного ощущения, разливающегося, будто лава, по всему телу от одного лишь короткого взгляда… Но сила Сонхуна обрушилась на него, будто волна. Что-то невидимое, но неумолимое прижало Джея к полу, заставив его согнуться, выдохнуть сквозь стиснутые зубы. Сонхун сделал шаг вперед, его тень легла на Джея тяжелым пятном. Будто водой разбавленный свет от восковых свечей задрожал, а затем и вовсе исчез; все пространство церкви погрузилось во мглу, и в этой темноте глаза Сонхуна горели яростным огнем.              Джей не издал ни звука. Чудовищная боль двигалась внутри него, то погружаясь в глубину органов, то выплывая на поверхность кожи, как если бы чья-то жестокая рука медленно проходила вдоль позвоночника, разрывая привычный порядок тела. Джей промычал что-то нечленораздельное, когда боль прошла по спине ослепляющей и горячей вспышкой. Он задыхался, но все еще молча терпел наказание, его пальцы судорожно скребли пыльный и мокрый от его же крови камень. Боль не была мгновенной — Сонхун намеренно растянул ее, заставив Джея прочувствовать каждый миг, каждую секунду наказания.              В конце концов это не могло длиться вечность, и сила отступила так же внезапно, как и пришла. Джей тряпичной куклой рухнул на пол, тяжело дыша, тело его дрожало, как при долгой лихорадке. Его ряса пропиталась кровью и сделалась еще темнее, чем прежде. Сонхун безразличным взглядом осмотрел брата. В его лице не было никакого удовлетворения, лишь усталость и тот самый страх, который он так отчаянно пытался скрыть. Ничего не сказав, он отвернулся, оставив Джея на холодном камне, и вышел из церкви.              Над Рубиновой пустошью всходило кроваво-красное солнце.              Рассветные лучи обагрили верхушки деревьев.              Чьи-то шаги раздались недалеко от церкви, под ногами хрустнула высохшая ветвь. Еще совсем неясно прозвучал стук чужого сердца. Сонхун сошел с паперти и направился в сторону лесной тропинки через частокол из деревянных крестов. В это мгновение он подумал, что, возможно, убьет стервятника, если он покажется ему на глаза, но когда он увидел Чонвона — судя по всему едва проснувшегося, потому что он до сих пор не мог нормально открыть сонные глаза и попеременно зевал, прижимая ко рту руку, — Сонхун вдруг остро ощутил, что сотворил нечто ужасное.              Чонвон, вздрогнув от испуга, спешно и молча поклонился ему и прошел мимо, направившись к церкви.              Сонхун остался стоять на месте и разглядывать кровавые верхушки деревьев. Он услышал, как Чонвон быстро взобрался по короткой лестнице и еще до того, как раскрыл тяжелую металлическую дверь, позвал Джея по имени. В ответ раздалась тишина. Еще было темно, солнце лишь немногим прикасалось к деревьям и крыше церкви, внутри же здания ничего не было видно, но ни с чем нельзя было перепутать один лишь запах крови, который, казалось, пропитал собой даже холодный камень. Что-то изменилось в прежде ровном сердечном ритме. Какой же оглушительной показалась эта тишина! Раздался шаг, затем еще один. И после в спину толкнулся истошный крик.              — Сонхун!..              Король неспешно обернулся.              — Это… — Чонвон едва мог говорить от потрясения. — Это ваших рук дело?..              Сердце его трепетало, будто крылья маленькой птицы, и будь полукровки слишком оголодавшими, они бы наверняка потянулись в сторону чарующего звука; признаться честно, Сонхун и сам почувствовал укол жажды. На глазах Чонвона набухли крупные слезы. Сонхун ничего не ответил — он не мог найти в себе никакого оправдания.              — Кто… сделал… это? — задыхаясь от слез, дрожа от подступающей истерики, слабым голосом спросил Чонвон. Пальцы его бессильно дрожали, когда он указал в сторону распахнутых дверей. — Кто?..              Из глубины церкви раздался вздох, и Чонвон на мгновение обернулся, но тут же его лицо исказила невыносимая боль, и набухшие на глазах слезы скатились по бледным щекам. У него затряслись руки, которыми он прижимался к дрожащим губам — он попытался подавить всхлип. Сонхун подошел ближе, но остановился у подножия каменной лестницы. Покрасневшие от слез глаза Чонвона умоляюще взглянули на него.              — Это сделал я, — нехотя признался Сонхун.              Чонвон замер. Несколько секунд он просто смотрел на него, не моргая, как если бы до него не сразу дошел смысл услышанного.              — Почему?.. — прошептал он. Голос его был страшно тонким, надломленным. — Зачем?..              — Когда Джей придет в себя, — ответил Сонхун, избегая его взгляда, — спроси у него сам. Не думаю, что он тебе признается, но, возможно, объяснит, почему это было необходимо.              Сонхун развернулся, собираясь уйти, но еще до того, как он почувствовал это, он услышал свист камня, летящего в его спину. Острый край впился в его лопатку, но боль оказалась краткой, почти несущественной, однако потрясение накрыло Сонхуна мгновенно, тяжелой волной, за которой тут же поднялась старая, никогда не угасающая злость. Сонхун обернулся, глаза его сверкнули отчетливой ненавистью.              — Ты… — задыхаясь от гнева, проговорил король.              Чонвон держал в поднятой руке еще один камень. Плечи его крупно дрожали, дыхание сбилось, но взгляд оставался прямым и твердым.              Ненависти в его глазах было не меньше.              Сонхун медленно выпрямился, будто сдерживая не боль — ее действительно почти что не было, — а нечто куда более разрушительное.              Чонвон не собирался отступать. Рука его все еще дрожала, но не опускалась. Камень, зажатый в пальцах, был неровным, острым, испачканным кровью не Сонхуна, а Джея. Чонвон даже не сразу это заметил; он почувствовал только, как в груди разорвалось что-то живое, как дыхание сделалось рваным, неглубоким, будто легкие отказывались работать.              — Ты не имел права, — хрипло сказал он. — Не имел…              Сонхун не сводил внимательного взгляда с камня, зажатого в его пальцах.              — Опусти руку, — приказал он без малейшего желания услышать сопротивление.              — Нет, — почти шепотом ответил Чонвон.              Сонхун замер. На долю секунды — всего на одну крохотную секунду! — в его глазах мелькнуло сомнение, но оно тут же утонуло в привычной холодной решимости.              — Знаешь, что больше всего выводит меня из себя? — спросил Сонхун. — Непослушание.              — Поговори об этом со своим тюремным психологом и проработай уже наконец-то эту детскую травму, — едко ответил Чонвон, кривя обескровленные губы.              Сонхун опешил. Никогда прежде никто из стервятников не мог говорить с ним в таком тоне, а Чонвон не скрывал презрения. Сонхун резко вскинул руку, и воздух между ними сжался, будто перед сильным ударом грома.              — Собираешься убить меня? — тихо спросил Чонвон, глядя прямо в глаза королю. — Давай. Тогда тебе не придется больше притворяться, что это ради заведенного тобой же порядка.              — Что ты о себе возомнил? — усмехнулся Сонхун. — Ты просто стервятник, который получил лишь немного милости со стороны моего несмышленного брата — и вот ты уже думаешь, что можешь разговаривать со мной в подобном тоне?! Ты ничего из себя не представляешь… и для Джея ты ничего не значишь.              — Это ложь… — Чонвон задохнулся от слез.              Нащупав пульсирующую от боли нить, Сонхун слабо улыбнулся. Было нечто пострашнее физической боли, боли, что рано или поздно отступала, как вода после сильного цунами, — это была боль сердечная, которая прорастала метастазами глубоко внутри и от которой не было никакого спасения.              — Я могу описать тебе то будущее, которое ты сильнее всего боишься. Оглянись, — Сонхун вытянул руку и обвел все исколотое крестами пространство возле церкви. Чонвон нехотя осмотрелся вокруг. — Когда-нибудь Джей придет на это кладбище, окинет взглядом разрушенные кресты, проросшую на могилах траву, и тогда он поймет, что никого не помнит, что прошло слишком много лет, чтобы знать каждое имя, каждую человеческую особенность, все это пестрое многообразие характеров и поступков. Когда-нибудь на этом кладбище окажешься и ты. Джей — последний, кто вспомнит о тебе, но никто не обещал, что это будет вечно.              — Это не так… — неуверенно ответил Чонвон. Пораженный до глубины души, он отступил и едва не рухнул на каменную паперть. — Больше… больше не подходи к Джею!              Чонвон еще мгновение смотрел на Сонхуна — с отчетливой ненавистью, с глухой болью, с разбитой верой — а потом резко развернулся и бросился к распахнутым дверям церкви.              Тошнотворный запах крови забился в нос. Чонвон всхлипнул и в неясной темноте осторожно пошел вперед, туда, где у алтаря лежал, прижавшись животом к холодному камню, обездвиженный Джей. На осклизлых от крови камнях он едва не поскользнулся. Остановившись, он несколько раз глубоко вдохнул, хотя от запаха крови его сильно тошнило, но лишь так он смог успокоить собственное сердце и охладить бьющийся в припадке разум. Аптечка. Ему нужна аптечка, и где-то в церкви она находилась… вот только где? — Чонвон не мог вспомнить, его разум был в абсолютном беспорядке. Он кинулся к боковым дверям, облазил все небольшие комнаты, но так и не смог найти ничего похожего хотя бы на бинты. Он вернулся, но к тому моменту Джей уже пришел в себя и неподвижно, болезненно выпрямленный сидел на коленях у алтаря, уставившись пустым взглядом на покрытые кровью холодные камни. Вставшее солнце пробивалось сквозь витражи обличающим светом, подчеркнувшим его неживую бледность, заострившиеся черты, глубокие тени под глазами.              — Джей… — тихо проговорил Чонвон, остановившись в дверях. — Я не могу найти аптечку…              Несколько секунд Джей не реагировал, как если бы тихий голос Чонвона не сразу достиг его ушей. Затем уголки его губ едва заметно дрогнули в болезненном подобии улыбки.              — Я ведь чистокровный вампир…              — Это не значит, что ты не чувствуешь боли!              Крик вырвался прежде, чем Чонвон успел бы его удержать. Он ударился о каменные своды, отразился эхом раскатов грома и вернулся к ним искаженным. Чонвон шагнул вперед и опустился рядом с Джеем на колени и увидел все, что Джей старательно пытался скрыть: нервное дыхание, напряжение в плечах, дрожь всего тела.              — Дай… дай я посмотрю, — выдавил Чонвон, протягивая руки.              Чонвон осторожно прикоснулся к ткани рясы на его спине, уже твердой от засохшей крови, — и тут же замер. Ткань прилипла к коже и нисколько не поддавалась. Сердце Чонвона болезненно сжалось. Для смертного любые страдания вечноживущего выглядели ничтожными, ведь не существовало муки сильнее, чем осознание собственной конечности. И все же Чонвон впервые понял: есть боль, что не знает различий между вечностью и мгновением — боль видеть разорванным того, чье имя уже стало твоим дыханием…              Ему пришлось медленно, мучительно-осторожно отлеплять сросшиеся ткани рясы от измученной кожи. Пальцы ощутимо дрожали, когда он подцеплял край рясы, боясь потянуть слишком резко, а материя сопротивлялась, будто не желая отпускать. Джей стиснул зубы, его пальцы заскользили по камню, но ни звука не сорвалось с его губ. Когда же ткань наконец-то начала отходить, Чонвон почувствовал, как под пальцами дрогнула живая плоть, как теплая кровь стянула кожу. Он замер, сильно зажмурившись.              — Прости, — прошептал он. — Прости меня…              Он продолжил дальше, сантиметр за сантиметром освобождая спину. Ткань рясы отходила неохотно, с тягучим сопротивлением, и под ней открывалось то, от чего перехватывало дыхание: раны, нанесенные Сонхуном, зажили неправильно: криво и поспешно, будто сама плоть не знала, как ей следовало срастись. Перекошенные следы тянулись вдоль позвоночника, напоминая вспаханную неумелой рукой землю, израненную и брошенную.              Рдяно-багряная спина Джея снова закровила. Запах железа смешался с холодом камня и утренним воздухом. Чонвон вздрогнул, но, сорвав последний кусочек рясы, почувствовал странное, горькое облегчение. Прижавшись покрытым испариной лбом к оголенному плечу Джея, Чонвон бесшумно расплакался, сотрясаясь в рыданиях. Джей поднял ослабевшую руку (любое движение далось ему с трудом) и провел ладонью по чужим волосам.              — Сонхун не прав, — его голос был хриплым и низким.              — Что ты имеешь в виду?.. — прошептал Чонвон, не поднимая головы. Его губы все еще касались кожи на плече Джея.              — Я никогда тебя не забуду.