Король крови и рубинов

      

пепел к пеплу, к праху прах, а мне — идти за тобою на любом твоем пути. last_at

      Дверь за ним с глухим стуком закрылась, и Чонвон, стараясь не расплескать всю воду из медного таза, направился прямиком в процедурную комнату. Та была вычищена до стерильного блеска: белые поверхности отражали свет, в воздухе стоял отчетливый запах свежести, трав и едва уловимой горечи лекарственных настоев. Из приоткрытого окна тянулся еще теплый, нагретый солнцем воздух. Поставив таз с водой на стол, Чонвон задержался на мгновение, глубоко вдохнул — слишком глубоко, как будто вот-вот собирался нырнуть, — и только потом, обернувшись, сказал:              — Сними рубашку, — будто не собираясь услышать никакого протеста.              Джей, неподвижно и молчаливо сидящий на кушетке, тяжело вздохнул и медленно поднял на него взгляд. Вот уже несколько часов он безрезультатно пытался доказать Чонвону, что его раны давно уже затянулись, что все это было излишне, что он справится сам, но Чонвон не хотел ничего слушать. Он видел, что на рубашке, наспех накинутой на плечи, засохли и потемнели крупные пятна крови, видел, каким непривычно бледным был Джей, но каким же привычно скорбным…              Чонвон спешно отвернулся. Пытаясь справиться с нахлынувшими на него эмоциями, — в первую очередь просто стараясь не расплакаться от чудовищной картины, все еще стоящей перед его глазами, — Чонвон поджал губы в тонкую полоску и смочил чистый отрезок ткани в прокипяченной, еще не до конца остывшей воде.              — Пожалуйста, — добавил он уже тише, но в этом тихом голосе было куда больше настойчивости, чем в приказе.              Джей приспустил рубашку, и она повисла на сгибе его локтей. Чонвон невольно задержал дыхание, увидев окровавленную спину вампира: бледная и напряженная, она еще хранила на себе отголосок пережитого. Чонвон неспешно подошел ближе, зажав в руках чистую ткань. Теплый свет, льющийся из окна, лег на кожу неровными полосами, подчеркнув каждую тень, каждый изгиб. Чонвон осторожно прикоснулся к спине влажной тканью, сначала практически невесомо, едва ощутимо, будто боясь причинить боль. Он медленно принялся счищать с кожи засохшую, отходящую чешуйками кровь, ведя рукой вдоль остро выступающего позвоночника, не переставая следить за дыханием Джея (впрочем, ему не требовался воздух, так что вампирская грудь с трудом поднималась, но с таким же трудом и опадала). Мышцы под его ладонью обращались в камень.              Вода окрасилась в розовый оттенок. Сколько бы Чонвон ни выжимал ткань, на ней все равно оставались разводы цвета киновари. Под густым слоем крови оказалась ровная кожа. Ни шрамов, ни рубцов, ни каких-либо следов — ничего не осталось, словно спина никогда не знала боли, словно все, что произошло утром, было лишь дурным сном, ночным кошмаром самого Чонвона. Он остановился, сжав ткань в пальцах, и судорожно сглотнул. Грудь сдавило тупой, тянущейся горечью. Подняв руку, Чонвон провел подрагивающей ладонью по чистой, уже сухой коже, — бесцельно и бессмысленно, не отдавая себе никакого отчета. От этого простого прикосновения к горлу снова подступили слезы.              Сильно зажмурившись, Чонвон отошел к столу, в последний раз намочил кусок ткани в побагровевшей воде и застыл на месте, вцепившись ладонями в край длинного стола, боясь прямо здесь же свалиться в обморок. Едва ему стало полегче, он, вооружившись небольшой щеткой и оставшимся куском самодельного мыла, принялся счищать из-под полумесяцев ногтей кровавую грязь. Обеспокоенный взгляд молчаливого Джея целился ему прямо в спину, будто пытаясь пробить насквозь. Хоть бы что-нибудь сказал! Лучше бы не пытался вразумить Чонвона, напомнить, что его бессмертное тело неизменно скроет все нанесенные ему увечья, а лучше бы рассказал, за что, в конце концов, Сонхун так с ним поступил, ведь если это было наказание, значит, Джей что-то неправильное сделал. Однако Чонвон даже не мог предположить, что же нужно было такого совершить, чтобы так сильно от этого пострадать.              Глубоко погруженный в собственные мысли, он не сразу услышал шепот за спиной.              — У тебя кровь.              Джей оказался так неожиданно близко, что Чонвон крупно вздрогнул и отпрянул в сторону, едва не запутавшись в собственных ногах. Вцепившись в край стола, он застыл на месте, увидев, что Джей держал его за тонкое запястье, спокойно обхватив его в кольцо их пальцев. Его привычно скорбный взгляд осмотрел ладонь Чонвона.              — Кожа лопнула, — констатировал он. — Вот здесь, — он осторожно коснулся указательным пальцем неглубокой раны, пролегающей по всей длине ладони. Чонвон не сразу, но почувствовал пульсирующую боль.              Джей принялся обрабатывать рану так же беспристрастно, как это делали врачи в огромным больницах, где таких неумелых Чонвонов у них было по пять человек в час. Но Чонвон выдернул из его рук ладонь и отвернулся, лишь грозно бросив сквозь стиснутые зубы:              — Сам справлюсь.              Некоторое время они оба молчали. Джей все еще стоял рядом, буквально за его спиной.              — Чонвон…              Чонвон не хотел бы, чтобы Джей услышал, как от едва сдерживаемых слез его голос дрожит, так что решил и вовсе промолчать. Однако его пальцы тряслись. Его плечи тряслись. Даже его поджатые в тонкую полоску губы и подбородок — и те безудержно тряслись. Набухшие на глазах слезы вот-вот должны были сорваться с его длинных ресниц. Но Чонвон был достаточно горд, чтобы так просто сдаться, поэтому он продолжил стоять спиной к Джею, не обращая никакого внимания на неприкрытую печаль в его голосе.              — Чонвон, мне очень жаль…              — Чего? — спросил Чонвон, но голос предательски дрогнул. Сильно зажмурившись, стервятник почувствовал, как горячие слезы прочертили рытвины на его покрасневших щеках. Судорожно втянув воздух, Чонвон прошептал: — За что ты пытаешься извиниться? — чертов бантик нисколько не получался на двух концах разрезанного бинта. — Вроде как я не настолько глуп, чтобы не понять, что если передо мной находятся два человека, один из которых истекает кровью, а второй может заставить второго истекать кровью, то, наверное, среди них есть жертва и преступник. Ты истекал кровью, следовательно, ты — жертва. Только я все никак не могу понять, почему жертве нужно за что-то передо мной извиняться.              — Это было наказание, и я его заслужил.              Чонвон лишь сильнее скривил обескровленные губы. Он все еще злился: на спокойствие Сонхуна, на бессмысленного себя, но почему-то сильнее всего его раздражала эта паломническая уверенность Джея в том, что он был весь пропитан грехом еще до своего рождения, будто грех прилепился к нему, как банный лист, и все никак не мог искорениться. Несколько ударов его сердца Чонвон молчал, но затем он встрепенулся и обратился к Джею:              — А сколько наказаний заслужил я?              Джей шокировано выдохнул:              — О чем ты?..              — Сколько раз меня должны были наказать за мои действия, или за мои слова, или даже за мои мысли? — Чонвон обернулся и с трудом поднял на Джея взгляд усталых покрасневших глаз. — Я ведь не ангельское воплощение, я простой смертный. Если я злюсь — это ведь грех? Один из семи смертных, насколько я помню. А я очень сильно разозлился на Сонхуна в тот момент; Господи, да я даже сейчас все еще вне себя от злости! Так неужели меня не накажут за подобное? Ничего со мной не сделают? Не привяжут на площади к тому столбу и не высекут на глазах у всех? Что это, получается, в этой тюрьме один лишь ты — преступник, и одного лишь тебя нужно наказывать?..       Его голос сильно дрогнул, а под конец длинного монолога и вовсе исчез, растворившись, будто утренний туман. Все никак не прекращающиеся слезы снова скатились по его щекам, но Джей вскинул руку и предельно осторожно стер влагу с покрасневшей кожи. Задохнувшись, Чонвон с силой сжал искривленные губы. Прикосновение холодных пальцев на мгновение его отрезвило, но от мысли, что Джей даже не пытался противиться его словам, Чонвон снова почувствовал приступ удушья. Скорбный вид Джея заставил его сердце болезненно сжаться.              — Прости меня, Чонвон, — прошептал Джей, смахнув отросшие волосы и накрыв чужой лоб холодной ладонью.              — Я так испугался…              Голос Чонвона надломился, рассыпался на судорожных вдохах, как стекло под неосторожным нажимом.              — Я понимаю, — тихо ответил Джей.              — Я подумал, что ты умер!.. — Чонвон больше не мог сдерживать рыданий. — Мне стало так страшно… Было так много крови, что я… я просто…              Он не договорил. Пальцы судорожно сомкнулись на все еще расстегнутой рубашке, ткань жалобно хрустнула под напряжением, и Чонвон, не в силах больше сдерживать себя, уткнулся горячим, покрытым липкой испариной лбом в холодную и твердую, будто могильная плита, грудь. Его обжигающе теплые ладони скользнули по ребрам, кончики пальцев коснулись отчетливо выступающих лопаток, и Чонвон со всей силы прижался к Джею, нисколько не смутившись собственного желания. Все его тело безудержно тряслось, и Джей испугался, что прямо сейчас с Чонвоном случится истерика — его нервы были натянуты до предела, будто гитарные струны, и хватило бы одного неосторожного движения, чтобы эти нервы лопнули, как износившиеся, рыхлые тросы лопались под сильным давлением.              Его душили безудержные рыдания. Полностью принявший боль от собственного наказания, Джей не мог вытерпеть ту непреодолимую тоску, что обрушилась на него от одного лишь взгляда на разбитого Чонвона. В конце концов, Джей ведь был бессмертным, и никакие шрамы надолго не оставались на его теле, но даже понимая это, Чонвон, тем не менее, пролил горькие слезы. Тело действительно вернется к норме. Сознание рано или поздно избавится от воспоминаний о боли. Но рану, которую Джей нанес Чонвону собственным смирением, не перекроет даже беспощадное по своей природе время.              Чонвон постепенно начал успокаиваться. Рыдания поредели, превратившись сначала в судорожные всхлипы, потом же — в тяжелое, прерывистое дыхание. Его тело все еще дрожало, но теперь уже не так яростно; дрожь сделалась глуше, оставив после себя лишь тяжелую усталость. Качнув головой, Чонвон прижался виском к чужой груди; Джей опустил подбородок на темную макушку и зарылся пальцами в отросшие волосы. Закатное солнце, такое же кроваво-красное, как и на рассвете, упало вытянутым прямоугольником на до блеска начищенный пол перед ними. Мутными от слез глазами Чонвон разглядывал несколько крупиц пыли, кружащихся в воздухе.              — У тебя поднялась температура, — обеспокоенно сказал Джей, прижав ледяную ладонь к разгоряченному лбу.              Чонвон попытался что-то сказать, его губы дрогнули, но вместо слов вырвался лишь хриплый выдох Он обессиленно кивнул — или, возможно, это Джей просто хотел увидеть согласие там, где его изначально не было. Он увидел, как ресницы Чонвона слиплись от слез. Он почувствовал, как сила в руках стервятника исчезла, и Чонвон заскользил ладонями по чужой спине, не найдя никакой опоры. Эта вялость напугала Джея куда сильнее предшествующей истерики. Джей извернулся и, осторожно высвободившись из объятий, подхватил Чонвона на руки. Чонвон нисколько не сопротивлялся; он бессильно уткнулся лбом ему в плечо, и Джей почувствовал, каким горячим стало его дыхание, какой неестественно теплой показалась кожа.              Примыкающая к процедурной комнате спальня Джея, которой он редко пользовался, оказалась такой же стерильной. Джей уложил Чонвона на никем не потревоженную кровать, и его ладонь ненадолго задержалась на разгоряченном лбу. От усталости Чонвон прикрыл глаза, тень от его слипшихся от слез ресниц упала на обескровленные щеки. С его приоткрытых, сухих и потрескавшихся губ срывалось прерывистое дыхание. Джей скользнул ладонью к покрытой потом шее. Чонвон вздрогнул, его ресницы затрепетали.              — Холодно, — шепнул он, приоткрыв глаза.              Джей замер.              — Мне убрать?..              — Нет, — неуверенно ответил Чонвон. Он нахмурился. — Нет.              Прошло несколько ударов вампирского сердца — то есть достаточно долго, — прежде чем Джей улегся на кровати рядом с Чонвоном и прижался к нему всем телом. Потревоженный переменой позы Чонвон промычал нечто нечленораздельное, но не отстранился; наоборот, как только Джей нескладно прилег на кровать, не совсем естественно согнув ноги в коленях, Чонвон извернулся и вжался носом в его шею, тут же выдохнув горячий, точно обжигающий пар, воздух.              Что-то странное творилось в этот момент с Джеем. С ног до головы наполненный грустью и горьким сожалением, в это мгновение он не мог не подумать о близости Чонвона. Будто нагретая до кипения на раскаленной до бела конфорке кожа Чонвона полыхала нешуточным огнем, и не было ничего удивительного в том, что, едва не теряя сознание, то и дело проваливаясь в непродолжительный, поверхностный сон, Чонвон тянулся к источнику холода, к чему-то, что могло избавить его от этого жара. Однако Джей глубоко нырнул в омут собственных мыслей и возжелал, чтобы прямо сейчас его снова грубо высекли. Он закрыл глаза, шумно вздохнул и попытался отвлечься на что-то другое: на треск цикад, на шелест листвы, на быстрый стук сердец мелких животных. Он пытался отыскать тишину в звуках окружающего его мира, но нашел себя лишь в дыхании того, кого боялся коснуться. Стоило Чонвону лишь немного двинуться — или даже не двинуться, а чуть сильнее выдохнуть ему в шею, — как все бессмертное спокойствие Джея покрывалось серебристым пеплом.              Но тут же все страшные мысли покинули его, стоило Чонвону лишь немного всхлипнуть и уронить еще несколько крупных, как жемчуг, слезинок. Джей развернулся так, чтобы Чонвон полностью оказался в его объятиях, и погладил его по спине, мучительно медленно проведя пальцами по резко выступающим позвонкам. Он несколько часов пролежал вот так в ночной темноте, поглаживая Чонвона по спине, вслушиваясь в его успокоившееся дыхание и ровное биение сердца, но сам не почувствовал сонливости. Вместо этого он все думал о случившемся, пытаясь понять, мог ли Чонвон… может, лишь только в его самых смелых мечтах, в мечтах, в которых он сам себе боялся признаться… или же нет, таких совпадений просто не бывало… не могло ведь так случится, чтобы между ними образовалась такая связь, которую бы они оба поняли однозначно, но…              Джей упивался его запахом.              На всю вечную жизнь запертый в вампирской тюрьме, Джей так и не научился образовывать связи с другими людьми. Преступников он пытался поставить на путь истинный, но подобное отношение никогда не предполагало более глубокой связи. К стервятникам он относился как к мученикам, но, что страшнее, — и как к неизлечимо больным. Что-то в его голове просто не позволило ему привязываться к каждому, хоть и каждого из них он помнил. Он мог бы сказать, что дружил с Марком, но на самом деле у них было больше разного, чем общего. Сонхун и Сону были его братьями, так что ему не пришлось прикладывать никаких усилий. Джей запнулся на одном-единственном имени.              Джено.              Он-то считал, что обрел истинного друга. Прежде стервятники не проявляли к нему никакого интереса, напрочь уничтоженные собственными страданиями различного рода. Многие из них ненавидели Джея, как, впрочем, и всех остальных вампиров, не выделяя кого-то одного — так нетерпимые к другим нациям люди не могли воспринимать за людей кого-то другого, отличного от них. Большинство воспринимали его как просто доброго человека, способного утешить. Некоторые умудрились отнестись к нему как к лечащему врачу, у которого не осталось никаких медикаментов, чтобы вылечить их от недуга; пытались говорить о налогах, но в Рубиновой пустоши о таком понятии не знали, так что Джей просто не обращал на это внимание.              Джено стал первым, кто проявил к нему интерес. Неподдельный, как показалось тогда Джею. Притворно-наигранный, как выяснилось позже. Из простого любопытства Джей позволил Джено остаться рядом и, конечно же, из этого же любопытства запомнил о нем больше, чем о ком-либо другом. Нечто похожее на первую в его жизни дружбу в итоге обернулось сокрушительным предательством, и Джей искренне верил, что никогда не сможет от этого оправиться. Верил, что у него больше никогда не будет друзей.              Чонвон разрушил это убеждение.              И в итоге создал с ним связь, подобно которой Джей еще никогда не испытывал.              Медленно рассветные лучи бледного солнца осторожно проникли в крохотную комнату. В утреннем мареве уснувший Чонвон показался страшно бледным и уставшим. Веки его все еще были распухшими, но уже не такими красными, как до этого. Прошло еще немного времени, прежде чем Чонвон встрепенулся и медленно открыл глаза.              — Я все еще сплю?.. — хриплым после сна голосом спросил Чонвон.              — Нет.              — Тогда почему мы?..              Впрочем, Чонвон не в первый раз просыпался рядом с Джеем. Но впервые — в его холодных объятиях. Да к тому же прижатым к его оголенной груди.              — У тебя поднялась температура, — напомнил Джей, ненадолго прижавшись ладонью к чужому лбу. — Кажется, и сейчас поднимается.              Чонвон еще не совсем пришел в себя.              — Ладно, — наконец-то сказал он. — Я не хочу сегодня ничего делать.              Еще на час или около того он провалился в сон, и поднимающаяся было температура ненадолго отступила. В конечном итоге, когда он проснулся, Джей наконец-то переменил рубашку на одну из выцветших футболок и принес завтрак, как и всегда скудный: бутылка вина и несколько кусочков сладковатого хлеба. Сам Джей даже не притронулся к еде — он редко испытывал чувство голода, — а Чонвон медленно жевал хлеб, сидя на кровати и посматривая в сторону приоткрытого окна. Он еще не успел доесть, когда Джей взял его руку и, сняв расхлябанный бинт, кое-как повязанный на ладони, растер на лопнувшей коже один из заживляющих кремов.              Он услышал, что что-то произошло с сердцебиением Чонвона.              Продолжая втирать густой, пахнущий травами крем в кожу, он поднял голову и столкнулся с внимательным взглядом Чонвона.              — Ты не ешь, — заметил Чонвон.              — Я не хочу.              — Тебе нужно поесть, — Чонвон был настойчив. — Не наказывай себя голодом.              — Я не наказываю…              — Джей, — строго сказал Чонвон. — Сейчас нет никакого поста. Ты не собираешься позавтракать моей кровью, поэтому, пожалуйста, поешь нормально. Тебе тоже нужны силы. Ты наверняка и всю ночь глаз не сомкнул…              — Мне все это не нужно, — ответил Джей, поднимаясь с кровати.              — Как странно… — совсем тихо сказал Чонвон.              Это прозвучало так горько, что Джей невольно остановился. Он уже сделал шаг к двери, но слова Чонвона будто зацепились за него. Джей обернулся.              — Что именно?              Чонвон вздрогнул, будто бы испугавшись собственной смелости. На мгновение он отвел потерянный взгляд, поспешно провел языком по пересохшим губам, собираясь с силами, и лишь затем поднял глаза на застывшего в дверях Джея.              — Как странно, что ты, готовый всем сострадать, нисколько не любишь, когда сострадают тебе, — он горько усмехнулся. — Ты веришь, что все вокруг достойны спасения. Будто каждый имеет право на прощение… — он сделал паузу, с трудом переводя дыхание. — И когда все станут переходить через ворота в Рай, один лишь ты остановишься по другую сторону, тихонько закроешь перед собой эти врата и останешься на земле единственным из живых существ, — немного подумав, Чонвон совсем тихо, почти шепотом добавил. — Только теперь ты кое в чем ошибаешься.              Он замолчал, будто испугавшись произнесенного. Несколько секунд тянулись мучительно долго. Потом Чонвон поднялся с кровати и шагнул ближе.              — В чем же я ошибаюсь? — спросил Джей, и его голос прозвучал ниже и глуше, чем он того хотел.              Чонвон решительно посмотрел на него в ответ. Столь хрупкий на вид, как фарфоровая кукла, сейчас в его образе сквозило неподдельной уверенностью, от которой вдруг стало трудно дышать.              — Перед этими вратами, — произнес он, — я останусь с тобой. А вот хочешь ты того или нет — мне, честно говоря, уже без разницы.       Он подхватил поднос с остатками еды и протянул его Джею.              — Поешь, — сказал Чонвон совершенно спокойным голосом, но в котором послышался приказной тон.              Джей никогда не чувствовал голода; ел он лишь из крайней необходимости, когда осознавал, что становился медленным и не таким острым на реакции. Неизвестно, откуда он черпал свои силы, но это не был неиссякаемый источник, и он тоже должен был чем-то пополняться: кровью ли человеческой или же хлебом и вином, и все же… Тщательно пережевывая хлеб, Джей наложил на руку Чонвона повязку, а затем одним большим глотком выпил все оставшееся в бокале вино. Складывая посуду, Джей сказал:              — Я хочу сегодня навестить Ники и Сону.              — Отлично, — ответил Чонвон. — Когда?              — Мы могли бы отправиться сейчас, но мне кажется, что ты еще не совсем хорошо себя чувствуешь.              Чонвон хотел сказать, что на самом деле с ним все хорошо, хотя головная боль изнутри пыталась просверлить дыры в его черепе, однако Чонвон осознал, что не стоило скрывать своего состояния перед Джеем — может, хоть так он сам научится честно говорить о том, что испытывал. Неподвижно пролежав на кровати до самого вечера, то погружаясь в сон, то выплывая на поверхность реальности, Чонвон наконец-то почувствовал облегчение во всем теле. Тогда-то они собрались и двинулись в сторону дома Сону.              Вечер будто скатился с вершины Рубиновых гор, как тягучая жидкость, растекшаяся между заснеженными пиками. Воздух оказался насыщен ночной прохладой. Сквозь редкие облака пробивались последние оранжево-розовые блики заходящего солнца, скользя по камням и корнями. Легкий ветер, стелющийся у самой земли, пошевелил траву, лишь немногим коснувшись листьев, оставив за собой прохладный след. Все вокруг становилось тихим, хотя то и дело раздавались приглушенные звуки: в кронах деревьев послышались слабые шорохи, будто кто-то пробирался сквозь листья, но это были лишь крохотные птицы, редкие и осторожные.              Небо заметно потемнело, когда Чонвон и Джей достигли необычного входа в дом Сону. Первые звезды прокололи полотно сумерек, и их блеск показался холодным и отстраненным. Джей принялся спускаться первым в густую мглу уходящего под землю коридора. И хоть это было не первое посещение вампирского дома, Чонвон каждый раз опасался, что его нога соскользнет с лестницы, и весь он полетит вниз, подобно Алисе из детской сказки. Встав на пол, он уже собирался сделать шаг вперед в полной темноте, но неожиданно наткнулся на широкую и твердую спину Джея.              — Что такое? — удивился Чонвон. — Почему мы не идем?              — Кажется, мы не особо вовремя…              Сону явно не ожидал их увидеть.              — Привет, — озадаченно сказал он, раскрыв перед ними двери.              Весь зал был будто перевернут вверх дном, в разных углах комнаты валялись вещи, откуда-то принесенные и тут же забытые. Даже прическа Сону находилась в полном беспорядке, как, впрочем, и прическа появившегося на пороге спальни Ники. Чонвон обвел удивленным взглядом все открывшееся перед ним пространство и хмыкнул:              — Вы куда-то собираетесь?              — А? — не сразу понял Сону; он осторожно присел на край дивана и что-то бегло стер с влажных губ. — Собираемся?.. Ах, да, конечно! Я и Ники-Рики завтра едем в Сеул. Вот и… — отчего-то он тяжело вздохнул. — Собираемся. Да, собираемся.              — Кажется, нам лучше уйти?.. — предположил Джей, взглянув в сторону Ники. — Сонхун сказал, что тебе плохо.              Сону встрепенулся.              — Сонхун?              — Он приходил ко мне в церковь на… — Джей неопределенно взмахнул рукой, не зная, какое следовало подобрать правильное слово для того, что из года в год делал Сонхун, —… на какой-то только ему памятный день и сказал, что ты, Сону, обеспокоен, будто я редко тебя навещаю. Тебя и Ники. И что Ники плохо.              — Судя по всему, я живее всех живых, — усмехнулся Ники, уцепившись руками сверху за дверной наличник и взглянув на Сону.              Странно, но в этой полумгле комнаты Чонвону показалось, что всегда бледные щеки вампира вспыхнули въедливым румянцем.              — Кажется, Сонхун тебе наврал, — нервно хихикнул Сону.              — Удивительно, что вы вообще успели поговорить, прежде чем Сонхун ужасным образом подверг тебя наказанию, — будто мимолетно, между делом заметил Чонвон.              Его слова вызвали какой-то странный эффект: все в комнате застыло. Дыхание обоих вампиров — им, впрочем, никогда не нужное — тут же рассеялось, как утренняя хмарь. Ники нахмурился и вцепился взглядом в Сону, который, в свою очередь, приподняв брови смотрел на Чонвона.              — Что ты имеешь в виду? — он неспешно перевел взгляд на брата. — Джей?.. Что Сонхун натворил на этот раз?..              Джей тоже смотрел на Чонвона, и в его глазах вспыхнуло сомнение. Несколько мгновений он будто пытался поспорить с самим собой, выбрать правильный ответ, но проблема заключалась в том, что правильного ответа не было и не могло быть. Была правда, которую Джей мог продолжить скрывать от брата, от которого редко когда что-то можно было надолго спрятать.              — Прости, — вдруг опомнился Чонвон. — Я не должен был так говорить…              — Сону бы все равно узнал, — Джей качнул головой.              И сделал то, что должен был, по идее, сделать с самого начала: он подошел к брату и протянул ему руку. Сону на мгновение нахмурился, но прикоснулся к Джею. Ему потребовалось лишь несколько ударов человеческого сердца, чтобы просмотреть всю чудовищную сцену; в то же мгновение Чонвон до дрожи возжелал ту же способность — он тоже хотел бы узнать в это мгновение, за что, в конце концов, Джея могли наказать. Неожиданно атмосфера в комнате изменилась. Оттолкнув руку Джея, Сону подскочил на ноги и шокированным взглядом уставился на брата, который стоял перед ним, будто провинившийся ребенок, опустив глаза в дощатый пол.              Каким-то безумным взглядом Сону осмотрел Джея, но, вздрогнув, обратил внимание на Чонвона. Чуть нахмурившись, он переводил взгляд с брата на стервятника, разглядывая их обоих, снова и снова, снова и снова… Ники подошел ближе и нежно прикоснулся к его руке.              — Ты был прав, — лишь шепнул Сону ему в ответ.              Практически бесцветные брови Ники удивленно дернулись, и на его лице застыло такое же выражение лица, как и у Сону всего несколько мгновений назад.              — Джей…              — Не сейчас, — лишь ответил Джей, бегло взглянув на Чонвона. — Не здесь…              Какая-то смутная догадка вдруг вспыхнула в Чонвоне. Сделав шаг вперед, Чонвон осторожно спросил:              — Неужели это как-то связано со мной?..              Три пары глаз впились в его лицо. Джей поморщился, Ники и Сону же смотрели на него так, будто впервые видели.              — Из-за меня?.. — выдохнул Чонвон, подскочив к Джею. — Тебя наказали из-за меня?..              — Чонвон…              — Все гораздо сложнее, Чонвон, — придя в себя, отчасти строгим голосом сказал Сону. — Не думаю, что сейчас тебе нужно это знать.              Чонвон безуспешно пытался поймать блуждающий взгляд Джея, но в конце концов он сдался и, обернувшись, медленно принялся ходить по комнате из угла в угол. В комнате находилось четыре человека — а если быть точнее, то два человека и столько же вампиров, — но почему-то только Чонвону не была известна причина наказания Джея, хотя, как ему казалось, он был достаточно близок к Джею, чтобы оказаться вовлеченным в эту тайну. Но, видимо, ему действительно так лишь казалось.              Атмосфера сложилась гнетущая. Некоторое время никто и ничего не говорил, все были погружены в собственные мысли. Прикасаясь к Сону, Ники о чем-то спрашивал возлюбленного, и вампир едва заметно соглашался кивком головы. В конце концов это не могло длиться вечность, и поэтому Сону, будто приняв какое-то важное для себя решение, обратился к Чонвону:              — Не хочешь съездить с нами в Сеул?              Чонвон тут же обернулся. Джей с содроганием отметил, что его глаза покраснели, но на щеках не были видны мокрые дорожки пролитых слез.              — В Сеул… — повторил он глухо, будто пробуя слово на вкус.              Сейчас Сеул существовал для него как абстракция, как имя без содержания и значения, как фотография, выцветшая до неузнаваемости. Он знал, что у него был дом, знал, что когда-то жил в этом всегда шумном, густонаселенном городе, ходил по зигзагообразным улицам, открывал родные двери привычным движением руки. Но теперь все это ничем в груди не отзывалось — даже хоть каким-нибудь эхом! — ничего внутри не было, кроме тупой, глухой пустоты.              — Ты уже почти год находишься в Рубиновой пустоши, — напомнил Сону. — И ни разу не покидал пределов вампирской тюрьмы. Твои воспоминания все еще не вернулись, так, может быть, что-то вернется, если ты окажешься в Сеуле? Или даже… у своего дома?              Чонвон машинально сжал пальцы и только тогда понял, что остановился совсем рядом с Джеем. Вампир по прежнему старался на него не смотреть, и в этом было что-то почти мучительное: Чонвону казалось, что один лишь взгляд Джея поможет ему принять решение, но Джей стоял низко опустив голову, так что решение пришлось принимать самому.              — А если… — Чонвон запнулся, сглотнул. — А если ничего не вернется?              — Тогда мы хотя бы будем знать, что пытались, — Сону безразлично пожал плечами.              Чонвон перевел взгляд на Джея — и в этот раз вампир все же посмотрел на него в ответ. В этом взгляде не было просьбы, не было уговоров. Лишь тихая, бессловесная поддержка.              Чонвон медленно выдохнул.              — Я не уверен, что готов, — честно признался он. — Но… было бы, наверное, неправильно отказываться от подобной возможности.              — Вот и славно! — воскликнул Сону. — Сейчас уже поздно, может, вы бы хотели переночевать здесь?              Джей обвел внимательным взглядом комнату.              — Мне кажется, своим визитом мы вам сильно помешали, так что, наверное, мы вернемся домой.              — Да брось, — Сону взмахнул рукой и прыснул со смеху. — Все равно атмосферка уже нарушена, пропал вайб. Оставайтесь.              Ники коротко кивнул, Сону ответил ему таким же едва заметным движением головы, и тема будто сама собой закрылась. Чонвон лишь молча согласился — у него не осталось ни сил, ни желания что-либо обсуждать. Сону выделил им комнату для гостей с двуспальной кроватью: видимо, в воспоминаниях Джея Сону нырнул куда дальше, чем изначально предполагал Чонвон. Комната оказалась небольшой, вытянутой вглубь, с низкими потолками и мягким, рассеянным светом, льющимся сквозь небольшое окно. Здесь пахло древесной смолой, чем-то влажным и живым.              Чонвону показалось, что Джей не собирался спать, но когда он повернул голову, чтобы посмотреть на вампира, он с удивлением заметил, что Джей лежал с закрытыми глазами и предельно ровным дыханием, вырывающимся сквозь приоткрытые губы. Спокойствие на его лице делало его моложе… и красивее. Чонвон медленно перевернулся на бок всем телом, лицом к Джею, ощущая холод, исходящий от его бессмертного тела. Чонвон не мог представить собственный день без Джея: они все делали вместе. Вместе завтракали, вместе умывались, вместе делили постель, даже если Джею на самом деле не хотелось спать. Он вдруг подумал о том, как легко Джей согласился на эту поездку, как легко его отпустил. Сам подумал о том, как же он оставит Джея здесь, в Рубиновой пустоши, возле брата, который в любой момент мог рассечь ему кожу.              Он хотел бы сказать:              — Я хочу, чтобы ты был там.              или       — Я хочу, чтобы ты поехал вместе со мной.              Чонвон почти до боли сжал пальцы в складке простыни. Он предельно долго рассматривал бледное лицо Джея, а затем осторожно встал с кровати и вышел вон из комнаты. Остановившись на пороге, он услышал шелест приглушенного шепота, доносящийся из спальни Сону и Ники. Врываться в их комнату Чонвон не хотел, так что лишь сильнее шаркнул ногой; голоса тут же стихли. Дверь приоткрылась, и Сону удивленно спросил:              — Что-то случилось, Чонвон?              Но Чонвон ничего не ответил. Он протянул руку, немо дожидаясь, когда Сону прикоснется к его коже.              — Ох, — выдохнул Сону. Он все понял. — Секреты.              Чонвон догадался, что могло быть интересно Сону — конечно же, то, что последовало после наказания Джея, эта бессмысленная, заранее проигранная схватка между стервятником и чистокровным вампиром. Однако сам про себя Чонвон настойчиво остановился на одной мысли, на одном желании, которое будто кричало в его голове: я хочу чтобы джей поехал вместе с нами я хочу чтобы джей поехал вместе с нами я хочу чтобы джей поехал вместе с нами я хочу чтобы джей поехал вместе с нами я хочу чтобы джей поехал вместе с нами я хочу чтобы джей поехал вместе с нами…              Сону отпустил его руку.              — Боюсь, это невозможно.              — Почему?              — Сонхун, — выдохнул Сону.              Это действительно многое объясняло. Джей был заперт в Рубиновой пустоши вот уже больше семидесяти лет не по собственной воле, но и преступником он не был. Он родился здесь, здесь же вырос и, судя по всему, здесь же и умрет. Неизвестно, от чего конкретно оберегал Сонхун брата, но его удушливая забота была похожа на тяжелые свинцовые кандалы. Что-то явно было не так в этой попытке спрятать Джея, скрыть его от внимательных глаз остальных чистокровных вампиров: не только какое-то опасение за его жизнь, но нечто гораздо глубже и гораздо страшнее… Сонхун ни за что не даст согласие. А уж после того, что наговорил ему Чонвон…              — Но мы ведь можем попытаться? — предположил стервятник, переминаясь с ноги на ногу.              Сону посмотрел на него как на идиота.              — Теоретически, — согласился он. — Есть вероятность в один процент, что он согласится.              Чонвон улыбнулся.              — Тогда мы должны попробовать.              Они вышли из дома Сону под покровом ночи. Сердцебиение Чонвона ускорилось, тревога наполнила все его мысли: а если Сонхун откажется?.. Если он запретит Чонвону общаться с его братом?.. Если прикажет Сону оставить Чонвона в Сеуле: зачем в их вампирской тюрьме этот гнусный стервятник, способный кинуть камень в самого короля?..              Поместье Сонхуна, будто вросшее в скалу, сливалось с камнем, высокие окна смотрели пустыми, черными провалами глазниц. Ни теплого света внутри, ни каких-либо признаков жизни — лишь глухая, давящая тишина. Чонвон остановился, в груди неприятно сжалось от страха. Мысль о Джее, на вечность запертом в Рубиновой пустоши, вспыхнула в сознании с новой, болезненной ясностью. Если Сонхун и правда верил, что поступает правильно, то эта вера была выкована из страха и контроля, а не из братской любви.              — Он услышал нас? — спросил Чонвон, нарушив тишину.              — Конечно, — спокойно ответил Сону. — И он очень, очень зол.              На самый крохотный миг из всех Чонвон усомнился в том, что делает, однако тут же он вспомнил о Джее. Он осторожно последовал за Сону, опустив голову. За их спинами с приглушенным хлопком закрылись двери. Внутри поместья Сонхуна было темно, так темно, что, вытянув руку, Чонвон не увидел собственной ладони. Неторопливые, тяжелые шаги раздались откуда-то сверху, каждый из них словно вбивался в деревянный пол. Сердце Чонвона дрогнуло. Сону раскрыл тяжелые, покрытые пылью занавески, и в комнату пробрался будто водой разбавленный лунный свет, выхватив из темноты очертания мебели.              Сону посмотрел куда-то наверх.              — Брат, — тихо сказал он, поприветствовав Сонхуна.              — Почему ты пришел вместе с этим отродьем? — проскрежетал наполненный яростью голос Сонхуна.              — Вау, привет, Сону! — на лестнице появился Николас. — Какими судьбами? Да еще и со стервятником!.. Ники ревновать не будет?              Сону устало, почти обреченно выдохнул:              — И тебе привет, Николас.              Но Николас уже не слушал его. Он стремительно сбежал по лестнице на первый этаж и, оказавшись рядом с Чонвоном, тут же принялся обходить его по кругу, медленно, внимательно, с откровенным, почти неприличным любопытством рассматривая стервятника. В конце концов он остановился, ухватился пальцами за мальчишеский подбородок и принялся крутить голову Чонвона из стороны в сторону. В ночной темноте лишь только его глаза светились ярко и хищно — тем самым детским озорством, за которым всегда скрывалась опасность.              — Скажи-ка, — наклонившись ближе, выдохнул он, и Чонвону ударил в нос резкий запах перегара, — тебе нравятся мужчины?              — Что?.. — Чонвон так искренне растерялся, что даже не сразу отстранился.              — Николас, — голос Сону стал жестче, в нем зазвенело предупреждение. — Ты на чужой территории.              Николас усмехнулся и, наконец, отпустил Чонвона. Он сделал шаг назад и театрально поднял руки, будто сдаваясь, но в его улыбке не было ни капли раскаяния.              — Извиняюсь, — насмешливо сказал он. — Но, знаешь… запрет еще никогда не делал территорию менее желанной.              Сонхун стоял чуть поодаль, в полутени, скрестив руки на груди: неподвижный, как статуя, холодный, как айсберг. Его взгляд был прикован к Чонвону. Заметив это, Сону выдвинулся вперед.              — Брат, я все знаю.              Сонхун оглядел его как нечто незначительное.              — Поверь, я не удивлен: ты и Джей часто обсуждаете мои методы воспитания в негативном ключе. То, что он к тебе придет, было лишь вопросом времени. Только вот что заставило тебя прийти уже ко мне, да еще и с… — он явно не знал, какое слово следовало подобрать получше, — с ним?              — Господин Сонхун, — начал было Чонвон, но его остановил громкий хохот вампира.              — Господин! Господин? Вы только послушайте его! Снова господин!.. А буквально вчера еще был просто Сонхуном, а в мыслях, наверное, и вовсе сволочью.              — Ну, — протянул Сону, виновато взглянув на Чонвона, — что-то такое было, да…              — Я прошу прощения за свои действия: мною двигало потрясение от увиденного, и я испугался, что вы убили Джея… Мне очень жаль. Видимо, я никогда не пойму вампирского мира и не осознаю, за что, в конце концов, Джей подвергается наказанию, но пока он сам считает, что заслуживает кары, я покорно отступлю и не буду больше… вмешиваться.              — Ты что, покалечил брата? — хохотнул Николас, взглянув на Сонхуна. — Подожди… — он обратился к Сону. — Под «чужой территорией» ты имел в виду не себя?.. Ха! Ха-ха-ха-ха! Сонхун, ты что, реально сильно испугался, что твой брат пойдет по кривой дорожке?              — Он уже пошел по кривой дорожке.              — Сонхун, — произнес Чонвон негромко, но отчетливо.              Густая бровь у вампира едва заметно приподнялась.              — Я знаю, — спешно продолжил Чонвон, — что не имею права просить — особенно после того, что сделал и как с вами говорил. Я просто человек. Обычный стервятник, который здесь, в Рубиновой пустоши, не имеет права голоса и вообще из себя ничего не представляет. Я все еще нахожусь здесь из-за вашего терпения, а не из-за собственного достоинства. И все же…              Он замолчал, собираясь с силами. Сону, Сонхун и Николас молча ждали продолжения.              — Все же я прошу.              Чонвон сделал шаг вперед, и Сону резко обернулся к нему, собираясь что-то сказать, но застыл на месте. Прежде чем кто-либо успел вмешаться, Чонвон медленно, почти торжественно опустился на колени перед Сонхуном. Каменный пол врезался в его колени, холод тут же прошелся сквозь тонкую ткань брюк, впился в кожу, но Чонвон даже не вздрогнул. Он опустил голову.              — Сону и Ники собираются в Сеул и позвали меня с собой. Они думают, что посещение Сеула поспособствует скорому восстановлению моих потерянных воспоминаний. Я очень хочу поехать, но… хотел бы, чтобы вместе с нами поехал Дже…              — Нет.              Чонвон тут же вскинул голову.              — Прошу, Сонхун.              — Ты на все решил позариться, что я так много лет выстраивал в собственном доме? — Сонхун отлип от стены и медленно шагнул вперед. — Ты понимаешь, что сейчас просишь меня не о какой-то прогулке: ты просишь меня ослабить цепи, на которых я десятилетиями держал Джея.              Чонвон задохнулся от возмущения.              — Он ведь не животное, которое…              — Ты знаешь еще меньше, чем Джей узнал за столько лет жизни, и все же решаешься перечить мне? — в глазах Сонхуна вспыхнул холодный, злой огонь. — Хотя бы раз в твоей пустой голове должна была появиться мысль, что, если Джея до сих пор не разу не отправляли в Сеул, то, вероятно, это не остальные люди, или стервятники, или полукровки, или даже чистокровные вампиры могли ему навредить, а он сам представляет угрозу.              Пальцы Чонвона сжались в кулаки, отросшие ногти больно впились в ладони.              — Тогда скажи мне, — тихо выдохнул он, — в чем именно заключается эта угроза.              Сонхун прищурился. В этом взгляде было что-то изучающее, словно Чонвон перестал быть для него живым существом и превратился в проблему, от которой требовалось как можно быстрее избавиться.              — Ты правда думаешь, что я должен отчитываться перед тобой?              — Я думаю, — голос Чонвона дрогнул, но не сломался, — что если ты держишь его взаперти столько лет, называя это защитой, то ты не совсем правильно используешь корейский язык. Потому что сейчас это звучит не как забота, а как страх.              Сону резко повернул голову, Николас едва заметно выпрямился — оба понимали, что слова Чонвона были шагом за грань дозволенного. Сонхун замер. Внезапная тишина заполнила зал. Вампирские глаза сузились, холодные, почти что каменные, но в их глубине блеснула искра, которую Чонвон не мог назвать ни гневом, ни удивлением — это было что-то гораздо древнее, опаснее.              — Сону, — обратился Сонхун к брату, — отведи его обратно.              — Нет, подождите!.. — Чонвон приподнялся. — Постойте!.. Сону, подожди… Сонхун! — имя ударилось вампиру в спину. — Что насчет… что насчет… — он принялся оглядываться, осматривая пространство вокруг, как если бы покрытые тонким слоем пыли вещи могли дать ему какой-то ответ. — М-мое желание… — Чонвон шумно выдохнул. — Мое посмертное желание…              Глаза Сонхуна сузились.              — Вы говорили: «все, что угодно, кроме вечной жизни», — напомнил Чонвон. — Я могу пожелать что угодно.              — И это желание должен исполнить Джей, а не я, — уточнил Сонхун.              — И Джей его исполнит. Если я пожелаю, чтобы он поехал со мной в Сеул, то…              — Ого, как извернулся, — присвистнул Николас.              — Сонхун… — Чонвон встал на ноги и шагнул вперед. — Если что-то пойдет не так, буду виноват лишь я. Я не перекладываю на кого-то ответственность, лишь я один понесу наказание, если что-то случится… вплоть до смертной казни.              Глаза Сонхуна сузились еще сильнее до тонкой, почти невидимой линии. На мгновение показалось, что вот-вот, прямо сейчас последует вспышка, но вместо этого несколько ударов человеческого сердца стояла тяжелая тишина.              — Ты слишком легко разбрасываешься словами о смерти, — наконец-то произнес он. — Люди всегда так делают, когда им кажется, что они поставили на кон все.              — Мне не кажется. Я действительно ставлю все. Все или ничего.              Сону напрягся, словно собираясь вмешаться, но Сонхун поднял руку. Он медленно прошелся вдоль стены, проведя пальцами по холодному камню, будто проверяя, на месте ли еще дом, на месте ли те границы, которые он так долго, с таким усилием возводил. Он остановился у окна, за которым ночная тьма казалась особенно густой, почти вязкой.              — Я не согласен с тобой, — произнес Сонхун после долгой паузы. — Я по-прежнему считаю, что ты ошибаешься. Что ты не понимаешь, какую ответственность берешь на себя, не осознаешь, что смерть гораздо ближе, чем кажется.              Чонвон задержал дыхание.              — Но, — продолжил Сонхун, — я больше не уверен, что сам это понимаю.              Он медленно обернулся. В его взгляде не было ни милости, ни уступки, лишь странная, пугающая пустота.              — Пусть Джей поедет с вами в Сеул, — обратился он к застывшему от изумления брату, но тут же вернул все внимание Чонвону. — Не потому что ты прав и не потому что ты меня убедил.              Уходя, Чонвон услышал возглас Николаса:              — Потрясающе! Ты боялся, что твой брат пойдет по кривой дорожке, но сам же на эту кривую дорожку его толкнул. Хороший ты брат, Сонхун, ничего не скажешь…