Король крови и рубинов

hassliebe

чувство, колеблющееся между

ненавистью и любовью

             Отец не любил ничего нового.              Как и все чистокровные вампиры, живущие не один век, он с трудом принимал изменения, стремительно происходящие вокруг него. Чтобы не видеть, как разрушается Сеул, он поселился в Пукчоне, окружив себя традиционными корейскими домами, и когда он и Хисын по утрам прогуливались вдоль не особо высокого каменного ограждения, останавливаясь у каждого вишневого дерева, встретившегося им по пути, он представлял себя потомком всего того же знатного аристократического рода. В то время вокруг себя он создал иллюзию, которую вот-вот собиралась разрушить приближающаяся война, и искренне верил в эту иллюзию, как ребенок.              К тому моменту обучение Хисына в вампирской академии подошло к концу, и вот уже несколько лет он служил под покровительством собственного отца; вся суть его работы сводилась к тому, чтобы выбить из вампиров любого рода показания; впрочем, пытки позволялись только по отношению к полукровкам, стервятникам и куклам, но ни в коем случае никогда наказание не применялось к чистокровным вампирам. Тогда еще не существовало никакой тюрьмы в Рубиновой пустоши. Показательный суд над Сонхуном — первый, пожалуй, в долгой вампирской истории и в то же время невероятно абсурдный — должен был пройти лишь через несколько лет.              Отец не любил ничего нового; даже распорядок дня у него оставался один и тот же, редко когда что-то в списке его занятий менялось, тем более менялось неожиданно. Отец начинал утро с непродолжительной прогулки в полном молчании, и Хисын сопровождал его на протяжении всего пути; наслаждаясь окружающими его видами, мужчина курил опиум. Затем он тратил несколько часов на чтение газет и литературы, старательно выводил каждую букву в собственных заметках и письмах — в это время Хисын обыкновенно тренировался во внутреннем дворе. Под вечер мужчина ужинал в обществе сына, обсуждая последние новости, и умудрялся выпить столько вина, что алкоголь делал его размягшим, как кусок глины, и только в такие моменты Хисын редко, но все же о чем-либо осмеливался попросить. Порой пьяный отец просто укладывался спать, однако гораздо чаще вино будоражило кровь в его венах, и мужчина не мог обойтись без развлечений с кем-нибудь из человеческих слуг, без какой-либо разницы: женщина ли, мужчина ли… пожалуй, только дети его нисколько не интересовали.              Однако того же нельзя было сказать о господине Чоне.              Хисын помнил этого вампира еще с тех самых пор, когда сам был человеком — это был лучший друг его приемного отца, и он нередко приезжал в их уединенную резиденцию. Мужчины часто выпивали вместе, часто бродили по внутреннему двору, любуясь цветением вишни, но еще чаще они оба, нисколько не стесняясь наготы друг друга, насиловали человеческих женщин. Если собственный отец вызывал в Хисыне неподдельный страх, то господин Чон — лишь глубокое отвращение. Внешне он был красив, как и всякий чистокровный вампир, и молод, и женщины, оказывающиеся в уединенной комнате, с интересом посматривали в его сторону — Хисын сам был тому свидетелем. Однако занятый с ними ленивым сексом, господин Чон не менялся в лице — красивом, но холодном, — и даже самые лучшие из куртизанок не могли доставить ему никакого удовольствия. Казалось, в этот момент он видел нечто другое перед собой, и лишь эта иллюзия вызывала тень улыбки на его лице.              Отец однажды сказал:              — Ничего уже не может принести ему наслаждения. Порой мне кажется, что, будь его воля, он бы уже давно заснул вечным сном, навсегда погруженный в собственные фантазии.              Глава Сапфирового рода унаследовал уникальную способность к созданию иллюзий. Он мог целую вечность обманывать самого себя, но даже столь уставший от мира многовековой вампир рано или поздно должен был утомиться и от собственных грез. Поэтому ему нравилось насылать морок на других вампиров. Даже в их первую встречу он попытался погрузить Хисына в мираж, но был удивлен, заметив, что ребенок совсем не изменился в лице: он лишь нетерпеливо приподнялся и попытался пошевелить стопой, по которой тут же расползлись мурашки — уж слишком долго ему пришлось сидеть в одной позе, поджав под себя ноги.              Тогда в жизни Хисына не было ничего, чего бы он по-настоящему хотел.              А затем в этих иллюзиях появилась Вонен.              Именно ее он увидел, когда человеческий слуга открыл перед ним тяжелые массивные двери прямо в густую темноту театральной ложи. Она стояла напротив него, загадочно улыбаясь. Ее пустые, безжизненные глаза уставились прямо на него. На мгновение опешив, Хисын постарался сохранить невозмутимое лицо. Уж больше полугода он не видел Вонен, однако ощущал ее призрачное присутствие везде, куда бы он ни пошел. Как и в детстве, она неотступно следила за ним, наблюдая со стороны, однако не осмеливалась подойти ближе. Хисын совсем не ожидал увидеть ее прямо здесь, подле древнего вампира. Ее пухлые губы растянулись, и в темноте блеснули ее белоснежные зубы.              Окинув ее ничего не значащим взглядом, Хисын прошел мимо.              Молчаливая Вонен лишь посмотрела ему в спину, продолжив неестественно улыбаться.              — Снова не удалось? — раздался спокойный голос — ровный и лишенный каких-либо эмоций. Прежде чем сесть в одно из кроваво-бархатных кресел, Хисын расстегнул пуговицу на пиджаке. Из зала доносилась громкая музыка балета. Прошедший мимо ложи официант едва слышно чертыхнулся и разбил стеклянный бокал. Кто-то из сидящих ниже откашлялся в сжатый кулак. Хисын мог уловить каждую нить звука в непрекращающейся какофонии, однако он не мог услышать даже пусть и крайне редкого, но стука сердца ни в груди господина Чона, ни в груди молчаливой, больше похожей на выловленную из пруда рыбу Вонен.              — Вы что-то сделали? — как ни в чем не бывало спросил Хисын. Официанта он ленивым жестом попросил наполнить бокал.              Господин Чон лишь громко хмыкнул в ответ. Он курил самую обычную сигарету, и в темноте изредка вспыхивал оранжевый огонек. Будто повязанная невидимыми нитями молчаливая Вонен бесшумно подошла ближе, и ее руки обвили шею Хисына; мгновение — и девушка присела ему на колени. Ни единый мускул не дрогнул на лице молодого человека. Даже редкое биение его сердца осталось таким же ровным, как и прежде. Несмотря на то, что она сидела прямо на его бедрах, Вонен, казалось, ничего не весила, как если бы она оказалась соткана из газа; господин Чон разочарованно взмахнул рукой, и в то же мгновение тело Вонен рассеялось, как сигаретный дым.              — Не могу поверить, ты до сих пор ни о чем не мечтаешь.              У способности господина Чона существовал один-единственный изъян: мужчина не мог видеть, что именно являлось в грезах людей, попавших под его влияние. Однако он чувствовал, что его сила действовала, а значит, что-то Хисыну на самом деле являлось, и все же мальчишка оставался таким же непроницаемым, как и всегда. Раз за разом насылая на вампира самую страстную фантазию — исполнение желания, — господин Чон даже не мог представить, что Хисын казался таким же пустым, как и прежде, потому что он из последних сил сдерживал себя рядом с настоящей Вонен, что уж говорить об ее симулякре. Скрывать свои эмоции и чувства под маской безразличия стало первым уроком, который Хисын усвоил, в течение многих десятилетий живя рядом с приемным отцом.              — Идеальный палач, — добавил господин Чон. — Твой отец должен гордиться, что ему на замену придет столь беспристрастный и бесчувственный вампир.              Хисын едва заметно усмехнулся.              — Мы еще не говорили о том, стану ли я хранителем. Пока что меня устраивает моя роль простого судьи.              — Как по мне, хранителям стоило принять тебя в свою организацию в тот же день, когда ты осудил мальчишку из Рубинового рода на вечную ссылку в пустошь. По моему скромному мнению, это был не просто суд, а самое настоящее театральное представление. Ты с таким желанием взялся за это запутанное дело — неужели этот мальчишка так сильно тебе надоел? — Господин Чон коротко затянулся сигаретой и насмешливо посмотрел на Хисына. Сероватый дым повис меж их лицами, как очередная иллюзия.              Наверное, все дело было в обычной ненависти — в той самой ненависти, что расползалась подобно черной плесени в закрытом гробу. Хисын настоял на том, чтобы лично вести это дело, потому что всем сердцем ненавидел Сонхуна, главу Рубинового рода, а не потому что желал справедливости. И хоть никому не были ясны источники этой ненависти и мотивы несправедливого, доведенного до абсурда наказания, все сходились в одном и том же мнении: в прошлом существовало нечто такое, что Хисын и Сонхун не смогли поделить, и Хисын по-своему решил отомстить рубиновому королю. Никто из них, свидетелей того затянутого, похожего на феерию судебного процесса, даже не догадывался, что Хисын желал лишь одного — несправедливым вердиктом он хотел напомнить остальным: «Видите? Вы это видите? В следующий раз это будете вы. Каждый раз это будет кто-то из вас, кому повезет меньше. Вы ничего не стоите. И ваша пресловутая «чистокровность» — просто концентрированный гранатовый сок, текущий по дряхлым венам».              Кто бы мог подумать, что следующим окажется господин Чон.              — Оставим разговор о том суде, — предложил Хисын, удобнее усевшись в кресле. — Лучше скажите мне, в какой момент вы перешли дорогу Сону?              Господин Чон изогнул пробитую пирсингом бровь, однако во взгляде было больше скептицизма, чем заинтересованности.              — Сону? Ты о младшем сыне Рубинового рода?              Хисын хорошо знал, что Сону был, в общем-то, средним сыном — ведь существовал еще не знакомый ему Джей, о котором он знал пока что лишь его имя. Но на то Хисын и звался чудовищем вампирского мира, что ему было ведомо то, о чем другие даже не догадывались. И рано или поздно он вскроет и эту напрочь прогнившую тайну.              — Полгода назад он пришел ко мне и предложил выгодную сделку, — признался Хисын. Он наклонился и длинными пальцами подхватил бокал, полный кроваво-красного вина. — Однако чтобы выполнить условия этой сделки, я должен признать главу Сапфирового рода преступником и приговорить его к пожизненному заключению, как когда-то сделал это с Сонхуном. Безусловно, я не верю, что никто из нас не совершал злодеяний, и если так посмотреть, каждый из нас достоин вечного заключения, однако я хотел бы узнать, что сделали вы, чтобы Сону просил меня об этом?              — Мальчик мой, — проговорил господин, — если бы я помнил, сколько зла и, главное, кому я его причинил, увы, мой разум давно бы вскипел, — он тихо рассмеялся, хотя глаза у него оставались все такие же безжизненные, как и у иллюзии Вонен. — Поведай мне лучше, согласишься ли ты на сделку и исполнишь свою часть уговора?              Хисын прижался губами к бокалу и посмотрел на вампира поверх стекла. Прежде чем ответить, он сделал неспешный глоток и растер терпкость алкоголя кончиком языка. Господин Чон потушил сигарету, размазав, будто кистью, серебристый пепел о керамическое дно.              — Я бы не сказал, что предложение Сону заманчивое и то, что он пытается мне предложить, я невероятно сильно хочу, однако и упустить это было бы глупо. Но замахнуться на ваш авторитет, да к тому же пойти против лучшего друга моего отца… Мне показалось, что, если я так поступлю, недолго мне останется жить. Поэтому я и пришел сюда, чтобы поговорить с вами и услышать ваше мнение.              — Дипломатия вампиров, — медленно проговорил господин Чон. — Уже порядком тошнит от это лицемерия.              — Только от вашего решения зависит то, как я поступлю, — напомнил Хисын.              — Сукин ты сын, — угрожающе усмехнулся мужчина. — Твой отец ведет разговоры абсолютно так же. Если бы не знал, подумал, что ты действительно его дитя. Даже Николас не так похож на него, как ты.              Что-то в его глазах на мгновение застыло до ледяной корки.              — А Николасу ты дал такой же выбор? — спросил он, зорко взглянув на Хисына. В его вопросе звучало нечто иное: «И этот приговор ты извратил по собственному желанию?».              Хисын решил, что он не станет лгать:              — К сожалению или к счастью, Николаса погубила его же глупость.              Несколько мгновений господин Чон внимательно разглядывал Хисына, будто в первый раз видел. Человеческий ребенок, сирота при живых родителях, единственный выживший в кровавых подпольных играх, — подумать только, в кого же он превратился… Чудовище?.. Да нет же, самый настоящий монстр. Если он замахнулся на господина Чона, вероятно, когда-нибудь он не побоится даже собственного отца. И что же тогда он изменит в древних, как сама цивилизация, вампирских законах? Как подчинит себе весь этот хрупкий мир? И продолжит ли он путь, уже давно намеченный его отцом? А станет ли он точно таким же тираном?..              Господин Чон еще раз закурил.              — Чтобы меня приговорили к пожизненному заключению, должно быть преступление, очевидно. Ты уже что-то выяснил?              — Вам ведь известно, что ваш сын работает на меня? — спросил Хисын вместо ответа.              — Который из? — без какого-либо интереса спросил мужчина. — У меня много сыновей, но дочерей, наверное, еще больше.              — Даниэль.              Очевидно, что господин Чон даже не задумался, а был ли у него сын с таким именем. Наверное, с подобной отрешенностью на всех взирал сам Зевс, когда к нему приходило очередное его дитя, рожденное неизвестно от какой женщины; в этом бессмертные боги и такие же бессмертные вампиры были похожи друг на друга: и те, и другие нисколько не ценили свое потомство, пока кто-нибудь из детей не совершал подвига — и тут же оказывалось, что подвиг-то был совершен исключительно при поддержке вечно живущего родителя.              — И что он? — господин Чон затянулся. — Предал собственного отца?              — Не совсем. Лишь поделился, что понятия не имеет, куда делать его старшая сестра, Лиз… или, кажется, в семье ее звали иначе?.. — Хисын сделал вид, будто призадумался. — Дживон, верно? Так как Даниэль уже много лет служит мне верой и правдой и отлично справляется со своими обязанностями, я подумал, что он заслужил длительный отпуск, который он, безусловно, захочет провести в Сапфировой равнине, в кругу семьи… вот только он с такой грустью говорил о Лиз, что я предложил ему, может, мне нужно разобраться, куда именно исчезла девушка?..              Господин Чон прищурился. При этом чем дольше Хисын говорил, тем шире становилась его улыбка.              — Пригрел же на груди змея, — медленно проговорил мужчина, прежде чем он в очередной раз затянулся сигаретой.              — Я бы хотел предупредить, что по моей инициативе в Декрете о безопасности в скором времени появится небольшое изменение: смерть полукровки приравняется к смерти чистокровного вампира, и любой, кто убьет полукровку, получит наказание в таком же размере и с такой же строгостью, как если бы смерть настигла короля. Это значит, что вы ничего не сможете сделать с Даниэлем. Он окажется дома, в Сапфировой равнине, и, конечно же, проведет небольшое расследование. А так как Лиз, скорее всего, мертва и, скорее всего, мертва по вашей вине, собрать доказательства — лишь дело времени. Вот мой план. Именно так я поступлю, если вы того пожелаете.              — А если нет? — с вызовом спросил господин Чон.              — Я отступлю, — спокойно признался Хисын. — И навсегда забуду о… — он притворно усмехнулся, —… как, говорите, ее там звали?.. Джинён? Дживун? Я даю вам право выбора, господин Чон. Все же вы лучший друг моего отца и вас я знаю дольше, чем Сону… несмотря на то, что его предложение, между прочим, мне симпатично.              Господин Чон одним сильным выдохом исторг из себя весь сигаретный дым и смял остаток сигареты в керамической пепельнице.              — В тюрьме сидеть мне еще не приходилось… — призадумался мужчина. — Хороший опыт для фантазий… Есть в этом нечто пленительное, не находишь? А какие интересные личности оказывались в тюрьме! Какие деятели искусства! И как здорово им удавалось, не испугавшись заключения, продолжать борьбу за справедливость и свободу… А стал бы я сам писателем в таких условиях?.. Так и представляю, как сижу в одиночной камере и, поглядывая в зарешеченное окно, старательно вывожу букву на жалком клочке тетради, и каждая линия так глубоко врезается в лист, чтобы никогда не оказаться оставленной без должного внимания…              — Спешу вас огорчить, но даже тюрьма в Рубиновой пустоши — это буквально огромное пространство в горах, за которым никто не следит. Я предоставлю вам самые лучшие условия, господин Чон. Вы будете жить у себя на родине, в Сапфировой равнине, на всем ее наземном, да и в подземном пространстве. Следить за вами тоже никто не будет и никто не узнает про ваши маленькие… человеческие тайны. Вы будете делать все, что вашей душе угодно, просто теперь на некоторое время вам запретят покидать пределы равнины. Забыл добавить: просто было бы хорошо, чтобы вас не видели за пределами Сапфировой равнины.              — И когда же меня оправдают?              — Сразу же, как мне удастся разгадать план Сону. К слову, если он окажется рядом с вами, не позволяйте ему к вам прикасаться. Я был бы очень рад, если бы он не узнал о нашем уговоре.              Хисын поднялся и неспешно застегнул пиджак.              — Я не прошу ответить мне сейчас же или сегодня, я дам вам достаточно времени на рассуждение. В следующий раз, когда мы встретимся, просто скажите, согласны вы или нет, и я пойму, как мне действовать дальше. Приятно было с вами увидеться, господин Чон, — он протянул руку. — Полагаю, мне следует заранее поздравить вас с удачной покупкой на сегодняшнем аукционе?..              Но вместо того, чтобы просто пожать в ответ протянутую ладонь, господин Чон сомкнул длинные, бледные пальцы на чужом запястье и резко рванул на себя — Хисын сорвался вниз, однако удержался на ногах и вгляделся в обсидианово-черные глаза напротив. Лишенные какого-либо блеска, глаза казались доньями глухого колодца, полного илистой воды. С такого близкого расстояния Хисын как никогда прежде осознал, каким же древним был вампир, сидящий напротив него — глубоко древним, покрытым пылью, однако нисколько не опасным. Он жил так долго, что уже давно лишился самого вкуса к жизни; его не интересовали закулисные игры, политические склоки, чужое горе, вопиющая несправедливость, нескончаемые страдания детей и их матерей, расовые теории, получившие новое объяснение в контексте современного общества, — ничего из этого не было ему интересно. Он лишь жалко утолял голод, продлевая себе жизнь, потому что смерть ему казалась такой же скучной, как и все вокруг — а значит, не было никакого смысла к ней стремиться раньше времени.              Мужчина насквозь пропах сигаретным дымом. И чем-то таким гнилостным, чему Хисын не мог дать точного определения.              — Уж не знаю, к чему ты стремишься, Хисын, — он покачал головой, — но если это окажется интереснее, чем то, что некогда предложил твой отец, хорошо, я соглашусь на твои условия и позволю меня наказать. Обещаешь, что я получу истинное наслаждение от всего, что последует за этим?              Губы Хисына растянулись в жуткой улыбке.              — Поверьте, господин, ничего интереснее вы в своей жизни больше не увидите.       

***

       Неспешный стук ее каблуков эхом оттолкнулся от мраморных стен.              Цок. Цок. Цок.              Человеческий слуга поспешил помочь:              — Прошу, сюда.              Вонен на мгновение остановилась в холодном, каменном, но искрящимся золотом коридоре и поправила белоснежный мех, лежащий на сгибе ее локтей. Она критически оглядела саму себя: все ли было в порядке, не помялось ли ее кровавое платье, сидящее на ней, будто вторая кожа, не опали завитые тяжелые локоны?.. Она с трудом сглотнула и краем глаза заметила, что человеческий слуга поспешил раскрыть перед ней массивные двери, но Вонен неожиданно вскинула руку и спросила:              — Скажите, вы случайно не знаете, куда ушел мужчина, который тоже должен быть здесь?              — Отошел приветствовать одного господина, сказал, что вернется к началу аукциона. Мне известить его о вашем приходе?              — Не стоит, — ответила Вонен и ступила в мрачную ложу. — Принесите побольше вина.              — Да, госпожа, — ответил юноша и, поклонившись, закрыл за собой двери.              Вонен прижалась низом живота к мягкой, обитой кроваво-красным бархатом перегородке и окинула взглядом утонувший во тьме зал. Медленно пространство наполнялось не только людьми — бешеное биение их сердец заставило Вонен подавиться слюной, — но и такими же, как и она, вампирами. Чтобы скрыть свое присутствие, Вонен пришлось полностью остановить собственный сердечный ритм и перестать дышать. Сколько же их было здесь? Один, казалось, прямо напротив… и еще один, только сидящий сильно выше… Множество детских голосов мешало Вонен настроиться: нет, никто из этих детей не ревел во весь голос, однако то и дело кто-нибудь из них громко всхлипывал. Под сценой? Вряд ли… где-то дальше, может, в гримерной? Два, три… нет, наверное, пять… Кому сегодняшней ночью достанутся дети?              Когда Вонен осознала, что чьи-то поспешные шаги приближались к дверям, она обернулась через плечо.              Она услышала, как человеческий слуга предупредил, что в ложе уже кто-то есть.              Двери распахнулись, и на пороге застыл Хисын.              Несколько мгновений Вонен разглядывала его в ответ, а затем полностью развернулась и снова поправила мех, свисающий с ее рук. Льющийся из-за спины Хисына свет выбелил ее лицо, тень от длинных, густо накрашенных ресниц легла на ее впалые щеки. Вонен собиралась что-нибудь сказать: может, глупое «привет», или очевидное «давно не виделись», или совсем уж постыдное «ну ты же пригласил меня на аукцион и пообещал купить драгоценности, как же я могла отказаться», но неожиданно Хисын грубо провел рукой по волосам, окончательно взъерошив локоны, затем по лицу, пока не впился отросшими клыками в мякоть ладони. Что-то похожее на прерывистый смех вырвалось из его горла. Будто удивленный чему-то, Хисын прошептал:              — Как я мог осуждать хранителей?.. Я ведь точно такое же животное.              Вонен нахмурилась:              — О чем ты?              Его улыбка показалась неуместной и неожиданной, однако Вонен застыла, глупо разглядывая его изогнутые полумесяцем губы. Глаза Хисына сверкнули, зажглись нешуточным огнем. На мгновение показалось, будто он хотел ударить самого себя. Хоть мужчина и остановился всего в нескольких шагах от нее, Вонен не могла не заметить, как его внимательный взгляд упал прямо на ее едва видневшуюся грудь; дольше положенного Хисын разглядывал белоснежную кожу и манящую, глубокую линию; когда же он с огромным трудом взял себя в руки и вновь посмотрел на Вонен, девушка вдруг увидела, как тяжело он сохранил маску спокойствия: покрытая трещинами, она вот-вот должна была разлететься на острые кусочки.              — Не ожидал увидеть тебя здесь.              — Врешь, — усмехнулась Вонен.              Хисын замер.              — Вру. На самом деле я заметил пропажу второго билета еще неделю назад, — честно признался он. — И все это время надеялся, что ты придешь. И вот ты… здесь.              Нечто похожее на онемение вдруг расплылось внутри ее затылка — будто мурашки пробежались прямо по голому черепу. Если бы Вонен не пыталась намеренно скрыть собственное существование, ускорившееся биение сердца с головой выдало бы ее настоящие чувства.              — Я долго думала, приходить или нет, — соврала Вонен.              Хисын ничего не ответил, лишь одним едва заметным движением руки позволил слуге уйти, а затем он провел ладонью по пустому пространству прямо перед собой — будто протер экран от пыли. На озадаченный взгляд девушки он ответил:              — Теперь нас никто не услышит.              Вонен когда-то уже слышала о подобной вампирской способности, однако отчетливо помнила, что ее владелец был давным-давно… убит? или же съеден? Что-то внутри девушки похолодело — наверное, ее обратившееся в мертвый камень сердце.              — Я хочу все объяснить, — медленно проговорил Хисын, как только удостоверился, что их действительно никто не слышит. — Возможно, ты не совсем правильно поняла меня тогда… той ночью…              — Ах, да? — горько усмехнулась девушка. — Опять я во всем виновата, верно?              — Нет, — поспешно выдохнул вампир. Он выставил перед собой руки ладонями вперед, будто пытаясь остановить Вонен или, если это понадобится, вовремя ее схватить и не позволить уйти. — Все не так. Это я виноват, я неправильно ответил на твой вопрос… — он поспешно облизнул губы, —… поэтому мой ответ можно было понять по-своему…              — Тогда скажи сейчас, — предложила Вонен. — Правду, я имею в виду. Просто честно ответь на вопрос: ты, как и моя сестра, тоже ел младенцев?              Хисын обескураженно посмотрел на нее в ответ, и его губы дрогнули.              — Я ел вампиров, но это были не младенцы, а чистокровные, которых хотел устранить мой отец и заполучить их способности.              Вонен негромко рассмеялась:              — Думаешь, это тебя хоть немного оправдывает?              Нахмурившись, Хисын покачал головой.              — Нет, конечно же нет.              — Это просто… — Вонен задохнулась от возмущения, — несправедливо! Значит, за смерть чистокровных вампиров Ли Хисына судить не могут, а Чан Вонен, которой вменяют убийство сестры и просят применить к ней высшую меру наказания, очень даже легко могут признать преступницей и отловить, как дикое животное, так? Ах, я забыла добавить, что до сих пор никто так и не установил, а была ли та самая Чан Вонен действительно в этом виновата!              Хисын опустил руки. Выглядел он при этом так, будто Вонен дала ему звонкую пощечину — хотя руки ее на самом деле так и чесались ударить стоящего перед ней вампира.              — Ты ведь и сама знаешь, какой несправедливый этот мир, — тихо проговорил он с лицом мученика.              — Это вряд ли должно меня утешить.              — Я и не пытался, — он тяжело вздохнул и прикоснулся длинными пальцами к переносице — к тому месту, где обычно находились очки. Хисын прикрыл глаза и сказал: — Ты должна понимать, что кому-то выгодно признать тебя преступницей. Но это невыгодно мне, поэтому тебя до сих пор не осудили. Пока я жив, никто к тебе и пальцем не притронется, уж это я обещаю.              Вонен собирался тут же ответить нечто колкое, напомнить ему, что, наверное, и избиения на тренировках в вампирской академии тоже попадали под слова «никто к тебе и пальцем не притронется», однако когда она уже приоткрыла губы, чтобы вытолкнуть из себя жалкое обвинение, она вдруг поняла, что в этом не было никакого смысла. И, если быть честной, она не могла ни в чем обвинить Хисына. Ведь и эти полгода она жила, мыслями все время возвращаясь в ту ночь, и всякий раз пыталась отыскать такую причину, которая позволила хотя бы оправдать его — оправдать, что он, возможно, тоже, как и Гаыль, ел младенцев… И даже если тогда, полгода назад, она не могла больше видеть его, теперь, изголодавшись по нему, Вонен собиралась принять каждую его ошибку, очистить его от совершенных им же преступлений… Сколько бы горя ни нанес Хисын ей в прошлом, она всякий раз его прощала. И всякий раз, как влюбленная дурочка, верила только ему одному. Для нее просто не существовало другой правды, кроме правды, поведанной Хисыном.              — Говоришь, тебе это невыгодно… — медленно пробормотала Вонен, сама еще не совсем понимая, что ей хотелось спросить, —…но ты не сказал, считаешь ли ты меня преступницей, — она замолчала и выжидающе посмотрела на него.              — А сама как думаешь? — шепнул Хисын.              — Если бы я могла предположить, основываясь на каких-либо фактах, то, наверное, не стояла здесь и не спрашивала тебя напрямую. Я никогда… никогда не могла понять тебя. Тебя и твои поступки, — честно призналась она. — Ты столько раз говорил одно… а потом делал совершенно другое…              И все же Вонен до сих пор ему доверяла. Неудивительно, что, увидев, как она, едва оправившись после очередного избиения, снова и снова следовала за Хисыном, одноклассники называли ее дурочкой. Потому что именно ею она и была — просто глупой дурочкой.              — Я уже очень много лет веду это дело, — ответил Хисын, — но есть несколько моментов, которые до сих пор вызывают у меня вопросы. Несмотря на то, что из-за этих нерешенных вопросов в расследовании невозможно поставить какую-то логическую точку и сказать: «теперь-то я все понял», я все же склоняюсь к мнению, что ты ни в чем не виновата, — брови его чуть сильнее сошлись на переносице. — Бо́льшая часть моей жизни связана с твоим делом, и теперь… — он покачал головой, на мгновение прикрыл глаза, а когда снова посмотрел на Вонен, в его зрачках вспыхнул огонь. — Мне неведомо, для чего я существую, если не могу сбросить с тебя эти никчемные обвинения. Если я не могу обелить твое имя, доказать всяк живущему, что ты невиновна, то моя жизнь ровным счетом ничего не стоит.              — Я не просила… — от собственной наглости у Вонен разом перехватило дыхание. Она и сама чувствовала, какие злые слова кололи кончик языка, но ей хотелось, как же ей хотелось сделать Хисыну больно просто потому, что его безграничная преданность бороздила в сердце Вонен глубокие раны. — Я не просила тебя… — снова попыталась она, но увидела, что Хисын холодными, жгуче-ледяными глазами уставился на нее в ответ.              — Я знаю, ты не просила, — раздался его тяжелый голос, но Вонен почувствовала, что в его словах не было злости, не было и ненависти — только какая-то неясная, глухая боль, с которой Хисын все никак не мог смириться. — Ты никогда и ни о чем меня не просила. И никогда не попросишь, — он сделал вдох, как если бы задыхался, опадающий на соленое морское дно. — Ты не просила, но я сделал это, и мне не нужны ни твое одобрение, ни твой гнев, ни твоя благодарность. Ты можешь лишь смириться. Я продолжу делать все возможное, чтобы никто тебя не преследовал; если ты снова уйдешь, я продолжу за тобой приглядывать, а если не смогу лично, то попрошу своих верных людей; даже если сейчас тебе ничего не угрожает, я не могу гарантировать, что это навечно. Я буду собирать материалы, использовать гнусные методы, а иногда и вовсе убивать, но лишь для того, чтобы однажды предстать перед судом, перед собственным отцом, и во всеуслышание сказать, что Чан Вонен никогда не была, ни косвенно, ни прямо, виновата в смерти своей сестры.              Она долго не могла ответить. Каждое слово, тяжелое, свинцовое, будто пуля, вот-вот готово было пробороздить в сердце Хисына очередную дыру, но в конце концов Вонен лишь шагнула ему навстречу, смотря ему прямо в глаза.              — А если все же я ее убила? — спросила она, подойдя ближе.              Всегда спокойный Хисын вдруг изменился в лице. Неожиданно он прикоснулся к ее талии и заставил прижаться спиной к мягкой бархатной перегородке. При такой неслыханной близости разница в их росте показалась очевидной: Хисын нависал над ней, и Вонен пришлось приподнять подбородок, чтобы продолжить смотреть ему прямо в глаза. Ее положение могло измениться в любое мгновение по ее собственному желанию, однако она не стала прибегать к вампирской способности — ей ведь нисколько не хотелось сбежать. Окруженная сильными мужскими руками, Вонен на самом деле пришла в тихий восторг, но не подала виду.              Склонившись над ней, Хисын прорычал:              — Зачем тебе так играться со мной, Вонен?              Мускусный запах его парфюма вскружил голову. Отвечая, Вонен смотрела на бледные губы:              — Тебе никто не поверит…              — Мне плевать, — резко ответил Хисын.              — У тебя нет доказательств.              — Как и у них.              Мертвое сердце Вонен болезненно забилось о ребра.              — Никто не станет тебя слушать, — с досадой проговорила Вонен. — Они не слушали меня, так почему тебя должны послушать? Бессмысленно — пытаться спасти меня от наказания. В этом мире только два человека знают, что случилось в ту ночь, но одна из нас мертва, а другой никто не хочет верить.              — Я верю тебе.              Вонен так и хотела ответить ему — «да как твоя вера поможет мне?!», — но как только девушка подняла тяжелый взгляд на Хисына, она вдруг предельно ясно поняла, что Хисын никогда и не разбрасывался громкими словами. Он сказал, что долгие годы защищал Вонен — и был прав, потому что на жизнь Вонен так никто и не покусился; он сказал, что врал собственному отцу, и паутина шрамов на его теле до сих пор темнела на бледной коже; он сказал, что даст ей свободу, и до сих пор ни разу ни в чем не ограничил. Он дал ей все: от обуви и одежды до спортивной машины и дома. Он терпел ее, когда она обвиняла его в преследовании, в фальсификации, и прощал, когда она его обижала. Ни разу он не сказал, что жалеет, что спас ее; что прошел через боль и позор, а теперь думает, что все было зря. Он — единственный, кто все эти годы видел Вонен; единственный, кто ей верил…              Прижимаясь спиной к ограждению, она почувствовала, как у нее задрожали ноги. Вонен осознала, какой жутко тяжелой оказалась ее собственная прическа, это сплетение густых и длинных волос на ее затылке. Наверное, и Хисыну показалось так же, ведь мгновением спустя его пальцы принялись медленно вытягивать из волос длинные шпильки.              — Я докажу всем, что ты невиновна, — шепнул Хисын.              Завитые локоны один за другим падали на ее оголенные плечи.              Вонен слабо улыбнулась.              — Ты сам недавно сказал, что пока ты жив, никто ко мне и пальцем не притронется.              Хисын хрипло ответил:              — Позволь сделать небольшое исключение…              Вонен блаженно прикрыла глаза.              Она даже не догадывалась, как в это же мгновение изменился взгляд Хисына. В его голове не осталось ни единой светлой мысли; он напрочь забыл о том, что еще несколько минут назад неприкрыто угрожал чистокровному вампиру, способному разрушить всю его жизнь. Забыл, что где-то отдаленно слышал смех Сону, забыл, что хотел с ним поговорить, забыл даже, для чего ему вообще понадобился этот аукцион… Взгляд его сделался тяжелым; со стороны могло даже показаться, что выражение его лица стало суровым, как если бы Хисын смотрел прямо на своего заклятого врага; однако дело было в том, что он с жадностью разглядывал девушку, которую хотел…              Связать.              Отвезти к себе домой и запереть в комнате.              Он желал ограничить ее свободу.              Сделать все возможное, чтобы никто больше не знал и даже не помнил о ее существовании.              Хисын снял последнюю шпильку и отступил; Вонен несколько раз взмахнула длинными ресницами и подняла взгляд на вампира.              — Так лучше? — осведомилась она.              Хисын молча оглядел ее распущенные волосы. Встрепенувшись, Вонен пригладила волнистые локоны, чуть повернув голову и опустив взгляд. Ее наращенные ногти зацепились за серьги из белого золота и горного хрусталя, и Хисын, заметив отблеск украшений, пораженно замер на месте.              — Очень красиво, — глухо проговорил он.              Непонятно, что именно он имел в виду: ее струящиеся, как речной поток, волосы, упавшие на оголенные плечи, или же ее саму, всю ее, представшую перед ним. Тем не менее Вонен улыбнулась ему в ответ. Краем глаза она заметила какое-то движение на сцене — это вышел ведущий с очередным антиквариатом в руках. К собственному удивлению Вонен заметила, что в попытке добиться истины они оба пропустили значительную часть аукциона. Впрочем, даже прикрываясь кокетливыми словами о том, что она пришла только для того чтобы Хисын купил ей парочку украшений, на самом деле она явилась с одной-единственной целью: приблизиться к вампиру, за которым всегда наблюдала лишь со стороны.              Хисын не сводил с нее пожирающего взгляда.              Кажется, антиквариат его тоже мало интересовал.              Он думал о том, как предложить Вонен вернуться вместе с ним домой. Несмотря на то, что он сам же предлагал ей свободу и не просил ничего взамен, отныне он еще сильнее, чем прежде, желал лишь одного — чтобы девушка всегда находилась возле него, всегда в поле его зрения. Он так долго жил, наблюдая за ней лишь со стороны, и не чувствовал этого страха вперемешку с какой-то странной, неописуемой одержимостью, что теперь Хисын поражался самому себе. Ему хватило несколько месяцев отчасти совместной жизни, чтобы убедиться в мысли, что сколько бы он ни врал самому себе, он не сможет любить Вонен лишь издалека, лишь самой светлой любовью из всех…              Черт.              Хисын спешно развернулся и отошел к креслам.              Черт, черт, черт!              Все ведь могло разрушиться в одно мгновение. Его всегда идеально выстроенные планы никогда ведь не предполагали романтической близости с Вонен, гораздо вероятнее был сценарий, в котором Хисын просто… передавал Вонен Сонхуну, как это и было решено еще полвека назад, однако же и тогда все рухнуло из-за неожиданно прорезавшегося характера девушки — удивительно, но маленькая Вонен оказалась не такой уж и покладистой и не такой уж и верной женой. Тогда его ошибка — он ведь не учел, что девушка просто взбунтуется и пойдет всем наперекор — едва не стоила ей жизни.              Для самого себя он все никак не мог придумать счастливого финала.              Хисын мог бы с уверенностью сказать, что с вероятностью в один процент в течение нескольких лет он останется в живых. Дело было не в неизлечимой болезни, развитие которой Вонен замедлила в силу своих способностей, и даже не в чистокровных вампирах, воспринимающих его как угрозу для собственного существования. Просто у него никогда не было иного выхода. Он сам для себя уже давно решил, чем же закончится история его жизни… Но теперь это осознание оседало горечью на языке. Он уже ничего не мог изменить, но и смириться у него нисколько не получалось. Особенно теперь, когда, казалось, Вонен не собиралась уходить…              — Хисын, — тихий голос у него за спиной разрезал тишину зала.              Он обернулся и увидел, что девушка стояла у перегородки, жадно, почти болезненно напряженно разглядывая сцену. Будто ребенок, увидевший желаемую игрушку на полке магазина, Вонен несколько раз взволнованно подпрыгнула на месте и легким взмахом руки поманила его к себе. Озадаченный ее поведением Хисын подошел ближе и проследил за направлением ее взгляда, однако он уже знал, что именно девушка хотела ему показать.              Колье-воротник из белого золота и с крупными изумрудами. Украшение холодно поблескивало в свете софитов, а изумруды, врезанные в него, отбрасывали густые, темные отблески, как если бы в глубине камней клубилась жизнь. Колье лежало на шее модели, как змея, обвившаяся вокруг шеи.              Вонен резко втянула воздух и восхищенно выдохнула:              — Как у мамы…               Но к украшению должны были прилагаться и серьги с изумрудом, и массивное кольцо, однако на девушке-модели было лишь само колье. И все же Вонен не могла оторвать глаз от сияния драгоценных камней. Уже больше полувека она не видела ничего из фамильных украшений, полагая, что во время войны родовое имение разграбили до основания, перевернули вверх дном, растащили по кусочкам, а позже продали на точно таких же аукционах. Если хотя бы одно украшение — да даже простое кольцо с крохотными изумрудами — вдруг неожиданно оказалось у Вонен, ее сила возросла бы в разы.              Вонен резко обернулась, уже готовая почти на грани отчаяния схватить Хисына за руку и, отбросив всякую сдержанность и стыд, умолять его во что бы то ни стало купить это колье, однако слова так и не сорвались ее губ: он уже опередил ее. Сидя в одном из кресел, он подписывал бумаги, а рядом стоящий человеческий слуга замер в ожидании. Закончив, Хисын щелкнул ручкой и передал документы парню в униформе.              — Отличный выбор, господин, — вежливо проговорил парень и поклонился. Он мельком, исподлобья, взглянул на Вонен и шепнул Хисыну, полагая, что девушка ничего не услышит. — Вашей спутнице наверняка понравится колье, — и затем чуть громче: — Поздравляю вас с покупкой!              Вонен будто лишилась воздуха.              — Ты купил колье?..              — Конечно, — без тени сомнения ответил он, поднявшись с кресла и бросив на нее спокойный, отчасти изучающий взгляд. — Или ты хотела что-то другое?              — Я… — но Вонен не смогла продолжить: все ее мысли путались. — Я верну долг.              Хисын нахмурился.              — Пожалуйста, — произнес он тихо. — Давай ты не будешь позорить меня такими словами.              Человеческий слуга, держа бумаги прямо перед собой, с интересом наблюдал за их разговором. Вонен резко повернулась к нему, будто ухватившись за возможность отвлечься от собственного смятения:              — Скажите, а могу я сразу получить?.. — она запнулась, бросив быстрый взгляд на Хисына. — Если ты позволишь, конечно… все-таки ты заплатил за колье… и все же я бы хотела… — она прикоснулась ко лбу и свела брови. — Мне страшно, что оно снова исчезнет… Прошу, Хисын…              — Позволите девушке сразу забрать свой подарок? — осведомился вампир.              — Никаких проблем быть не должно, — слуга вытянулся, как если бы к его спине приставили прут. — Я провожу вас.              На выходе, у массивных дверей, Вонен обернулась и спросила:              — Ты не пойдешь с нами?              Хисын стоял в полумраке театральной ложи, где свет софитов почти не достигал его лица, оставляя черты в зыбкой тени. Лишь едва заметное движение уголков губ выдало его — это была не то улыбка, не то лишь намек на нее.              — Мне нужно за кое-кем проследить, поэтому я не могу отлучиться. Но ты ведь вернешься… правда?              Вонен задержала на нем внимательный взгляд — на мгновение дольше, чем следовало, — а затем мягко улыбнулась ему в ответ.              — Правда.       

***

      Мягкий, ленивый смех донесся до Вонен раньше, чем она успела понять, кому он принадлежит, и в этом запоздалом узнавании таилась будто свернутая на груди тревога, скользкая и холодная, как тело змеи. По пути обратно, захватив с собой колье, она остановилась перед зеркалом, чтобы еще раз взглянуть на себя и удостовериться, что теперь украшение ее рода принадлежало ей и никуда не исчезло. Изумруды, обнимающие ее тонкую, длинную шею, мерцали глубоким светом. Едва услышав этот смех за своей спиной, Вонен не обернулась, лишь пристально взглянула в отражение. И тогда — в самом краю отражения — она заметила его. Мужчина стоял прямо позади нее, прижавшись спиной к мраморной колонне. Все вокруг них будто бы искрилось, даже рама, в которой держалось зеркало, даже высокий потолок, выбеленный, с узором лепнины, которую покрыли сусальным золотом.              Вонен расправила плечи, на которых лежала меховая накидка, и медленно развернулась.              — Какой-то вечер встречи выпускников получился, не правда ли? — усмехнулся вампир. В его голосе прозвучала легкая насмешка, от которой по спине пробежал холод.              — Что ты здесь делаешь? — отозвалась Вонен; голос ее показался ледяным. — Ты должен быть в Рубиновой пустоши.              — Это почему же я там должен быть? — фыркнул Сону. — Я ведь не преступник… — он насмешливо посмотрел на Вонен и прищурился. — А вот ты…              Он оттолкнулся от мраморной колонны и медленно приблизился, и все это время Вонен не спускала с него напряженного взгляда. Будто оценивая ее с разных сторон, Сону обогнул ее худую фигуру, чуть задержался за спиной и затем встал прямо напротив нее на расстоянии вытянутой руки — достаточном, чтобы Вонен, если бы она того захотела, одним точным ударом разворошила его грудную клетку. Но она не могла позволить себе подобной роскоши.              — Как же давно мы не виделись, невестка, — улыбнулся Сону. Будто вспомнив что-то особенно забавное, он покачал головой и цокнул. — Совсем ты забыла о своем муже… ни разу не навестила за столько-то лет!              — Заткнись, — прошипела Вонен, едва сдерживаясь от злости. — У меня нет мужа: я давно разведена.              Сону вскинул брови, и в его взгляде мелькнуло откровенное удовольствие, как у человека, который слишком долго ждал момента, чтобы нанести удар.              — Попроси как-нибудь между делом Хисына показать тебе документы, — любезно предложил Сону, как если бы речь шла о чем-то незначительном. — Знаю, вы там заняты выяснением своих… непростых во всех смыслах отношений, но лучше с этим не затягивать. Ты удивишься, но, вообще-то, твой брак с Сонхуном все еще действителен. По вампирским законам, очевидно.              — Я подавала прошение хранителям, и мне приходил ответ… — так и не договорив, Вонен с силой прикусила губу; ей показалось, что в жалкой и неуместной попытке оправдаться не было никакого смысла, да и Сону будто бы нисколько не был заинтересован в ее словах. Она замолчала, ощутив, как внутри поднималось глухое раздражение, направленное, однако, не столько на Сону, сколько на саму себя.              Что, в сущности, меняло это знание? То, что ее брак все еще считался действительным… или что Сонхун по чужим законам, по навязанной ей воле оставался ее мужем? Как будто она тут же вернется в Рубиновую пустошь и попросит у Сонхуна прощения…              Устало вздохнув, Вонен добавила:              — Что тебе нужно?              Сону щелкнул пальцами.              — Очень хороший вопрос, невестка. С него-то и следовало начать! Но я бы не сказал, что мне что-то нужно от тебя, — его ладонь неожиданно опустилась на ее оголенное плечо и едва ощутимо сжало его. В голосе Сону послышалась неясная грусть — напрочь лживая, как, впрочем, и все остальные его эмоции. — Невестка, ты так дорога мне. Ты ведь жена моего любимого брата! И мне так печально видеть, что ты, вместо того чтобы вернуться к мужу, тратишь нервы, все силы и время — все, в общем-то, что у тебя при себе осталось — на одного вампира, который этого нисколько не заслуживает…              — Это не твое дело, — предупреждающе рыкнула Вонен.              — Нет-нет, невестка! — притворно воскликнул Сону, округлив от удивления глаза. — Как же не мое дело! Ты ведь и сама знаешь, я желаю тебе лишь счастья! А значит, я должен тебе обо всем рассказать!              Неожиданно из внутреннего кармана пиджака он вынул смятый лист бумаги, пожелтевший и истлевший от старости — казалось, вот-вот письмо распадется на неровные кусочки, тонкие, как крылья бабочки. Он протянул письмо Вонен.              — Ты ведь несколько раз писала хранителям с просьбой расторгнуть брак после того, как Сонхуна признали преступником, — негромко напомнил он. — Разве нет? Ты уж извини, письму больше полувека, за его сохранность не ручаюсь, но, кажется, здесь все еще можно увидеть чужой почерк — знакомый тебе почерк, не так ли?              Его пухлых губ коснулась легкая, насмешливая улыбка. Все это время застывшая до состояния статуи Вонен с ненавистью в глазах смотрела на вампира. Ее едва не трясло от глухой, рвущейся наружу злости, и чтобы справиться с эмоциями, ей пришлось вонзиться отросшими ногтями в мякоть собственных ладоней — мгновением спустя кожу стянуло от пролитой крови, теплой и настоящей, в отличие от разворачивающегося перед ней цирка.              Сону хохотнул:              — Ну же, глянь, невестка. Это ведь твое письмо?              — Мое, — прохрипела Вонен, и голос ее прозвучал так, будто каждое слово приходилось вырывать из пересохшего горла. Она бы узнала это письмо из тысячи других.              — А что написано вот тут, сверху? — лениво указал Сону.              Вонен с трудом оторвала тяжелый взгляд от лица Сону и посмотрела на красные буквы — показалось, будто кто-то нечаянно пролил кровь на бумагу. Поверх ее крайне отчаянной просьбы о расторжении брака крупными, алыми буквами было написано лишь несколько слов:              «В просьбе отказать».              И чуть ниже подпись:              «Ли Хисын».              Что-то хрупкое, истонченное вечными страданиями вмиг разбилось внутри Вонен, и просочившаяся скорбь затопила все ее тело. Тем не менее Вонен нисколько не изменилась в лице. Она лишь медленно вытянула руку и осторожно прикоснулась к клочку истлевшей бумаги, расправила глубокие заломы, прикоснулась к буквам, пытаясь проверить, не были ли они нанесены лишь недавно — лишь только для того, чтобы спектакль, разыгранный Сону, удался, достиг своей неизвестной цели.              Не зная, куда выплеснуть всю скопившуюся в ней боль, Вонен глухо прорычала:              — Зачем ты показал мне это?              — Ну как же, Вонен, ты ведь моя невестка, жена моего брата, — проговорил Сону, прикоснувшись к одному из локонов, выбившихся из ее некогда прически — движение могло бы показаться почти нежным, если бы в нем не скрывалась холодная отчужденность. — А он ведь тебя до сих пор ждет, Вонен, ждет и верит, что ты жива. У него ведь больше никого не было, ты его единственная и законная жена, и он будет хранить тебе верность до самой смерти…              Если бы кто-то задел оголенный нерв, боли и то оказалось бы меньше.              — Да пусть подавится этой своей собачьей верностью. Зачем же он ждет меня, если нисколько не любит?              Сону громко рассмеялся прямо ей в бледное, бесцветное, как нефрит, лицо.              — Тогда почему ты отдаешь предпочтение Хисыну? Что, думаешь, любит он тебя? А вот это письмо, — он ткнул прямо в смятую бумагу, — разве не доказательство его равнодушия к тебе? А у него ведь много твоих писем, Вонен, — его глаза как-то странно блеснули — хотя, впрочем, и все вокруг них искрилось; даже золото пылало, как неприкрытое пламя, и Вонен показалось, что она вот-вот задохнется в дыму. — Неужели ты веришь, что вампир, приближенный к хранителю, мог не знать, что какая-то жалкая королева каждый месяц своей замужней жизни строчила эти письма с прошением о расторжении брака?.. И при этом просила выйти замуж — удивительно! — за этого самого вампира! Самой-то тебе не смешно, невестка?              От все никак не утихающей злости она почувствовала могильный холод, тянущийся от мраморных плит и колонн, и потому сильнее закуталась в белоснежный мех, обняв саму себя руками. Ее взгляд был похож на взгляд отловленного дикого животного, еще способного укусить протянутую руку, но уже сдавшегося от идеи побега.              — Откуда у тебя это письмо? — тихо спросила она.              — Украл.              — Где оно хранилось? — ее голос ни разу не дрогнул. — И где остальные письма?              — Вот именно это мне в тебе и нравится, невестка! Какие всегда правильные вопросы задаешь! Даже во время обучения ты была такой же: только учитель что-то объяснит, а у Чан Вонен уже вопрос наготове, уже что-то нужно ей уточнить, дознаться до самой сути, рука никогда не опускается… Мне так жаль, это ведь, наверное, я виноват, что тебя обязали выйти замуж за Сонхуна: я как-то сказал ему, что, наверное, если у него не получится с Гаыль, может, пусть посмотрит на ее младшенькую сестрицу, она ведь так старается учиться, жаль, правда, что глупа…              — Где. Еще. Письма? — медленно проговорила Вонен, пропустив мимо ушей очередное оскорбление.              — Ну а что тебе даст это знание? — Сону развел руками. — Найдешь и сожжешь эти письма?..              — Сону! — ее голос резко прорезал воздух.              —… или ты боишься, что кто-то еще об этом узнает?              Сону подошел ближе, но Вонен попыталась отстраниться. Плевать, вдруг решила она. Она ведь хорошо помнила этого вампира, отлично помнила, как умело он игрался с другими, как раскладывал чужие эмоции на причину и следствие и как сплетал из клубка никем в полной мере не контролируемых чувств отдельный спектакль лишь для себя одного. Проявить интерес означало полностью попасть в его тугие сети.              — Ты ведь не смогла насладиться каждой комнатой в доме Хисына, верно? — шепнул ей на ухо Сону.              Вонен со скрипом сжала зубы. Непонятно почему, но ей захотелось похвастаться:              — К твоему сведению, я осмотрела абсолютно каждый угол.              — А как же его спальня? — Сону тихо рассмеялся, увидев, как Вонен вскинула подрагивающий подбородок. — Брось, дорогая, я же видел твои воспоминания. Ну сколько времени ты провела в его доме? Столько же, сколько сейчас находишься в бегах. Полгода под одной крышей с мужчиной! А он так и не пригласил тебя в свою спальню?.. Или он, извини меня, импотент, или ты, извини меня, совсем дура.              Окинув Сону взглядом, полным отвращения, Вонен развернулась с единственным желанием уйти как можно дальше и навсегда забыть этот разговор, который она нисколько не хотела продолжать. Но Сону грубо схватил ее за запястье и, резко дернув, развернул девушку к себе.              — Ну куда же ты? — он насмешливо взглянул на нее. — Я ведь помочь тебе желаю… Проберись к нему в спальню, — быстро сказал Сону, растеряв собственную веселость. — И отыщи… что-нибудь. Ты поймешь что.              — И как же я окажусь в его спальне? — усмехнувшись, спросила Вонен и прищурилась. — Ты ведь сам сказал, что я, видимо, дура, раз уж меня до сих пор там не было.              Сону склонил голову, разглядывая ее с откровенным пренебрежением.              — Так ведь и сейчас, видимо, дура.              — Отпусти, — угрожающе проговорила Вонен, сверкнув глазами.              — Ну что мне тебя, всему учить? Не знаешь, как мужчин соблазнять? Просто сядь ему на лицо — он тут же забудет абсолютно обо всем.              Вонен не сдержалась:              — Да пошел ты! — ее голос дрогнул от злости, от той вязкой, липкой боли, что застряла где-то под ребрами. Шаг назад, подальше от Сону, дался ей с огромным усилием. — Я ухожу!              — Пароль можно будет ввести только один раз. Всего восемь цифр.              Вонен отвела взгляд, пытаясь собраться с разрозненными мыслями, но внутри нее все продолжало бурлить, как в жерле пробудившегося вулкана. Она провела языком по пересохшим губам, и, поразмыслив немного, несмело предположила:              — Чья-то дата рождения…              Сону криво улыбнулся.              — Дата рождения единственной любви всей его жизни. — Сказав это, он отпустил Вонен и отступил на шаг. — Тебе придется вернуться в дом к Хисыну, даже если ты этого не хотела, и пробраться в его спальню. Но зато ты наконец-то получишь ответы на все волнующие тебя вопросы. Я думаю, это стоит того, чтобы рискнуть.              Вонен так и не смогла ответить. Когда Сону ушел, она все еще стояла в холодном коридоре, сжимая пальцы в кулаки так сильно, что нарощенные ногти болезненно впивались в кожу — что-то на ладони запульсировало, как если бы ей в руки вложили сердце. В голове эхом звучали слова Сону:              Единственная любовь всей его жизни.              Вонен бездумно прикоснулась к обвившей ее шею изумрудной змее и размазала кровь по белому золоту.              Под стать ее такому же кроваво-красному платью.