Глава 12.
29 апреля 2022 г., 11:47
Шепот. Едва различимый, лезущий из стен, из пола, из темноты. Кто-то будто хватает за руку. Резкий толчок — и он открывает глаза. Никого. Ни души рядом. Только тишина, от которой гудит в ушах.
Он в подвале. Кажется. В углу тускло мигает лампа, создавая тревожные тени на стенах. Повсюду кровь, обломки камней, пятна на полу, чей запах отдаёт гнилью. Воздух затхлый, тяжелый, будто застывший. Здесь явно кто-то умирал. И не один.
Саске лежит на холодном бетоне. Он не привязан. Просто лежит, как выброшенная кукла. Ни голода, ни жажды. Будто тело — это не его. Мысли разбиты, время стерлось. День? Ночь? Сколько он здесь? Он не знает. Только эти голоса вокруг. Чужие. Смешанные. Словно кто-то шепчет ему в затылок, тянет за кожу, за кости, за душу.
Дверь со скрипом открывается.
—Что с ним? — голос Мадары хлесткий, лениво-недовольный. Он спускается в подвал, словно в кабинет, словно не идёт к подростку, который сидит здесь уже второй день, не двигаясь, не моргая почти. Будто он — не человек, а тень самого себя.
—Всё по-прежнему. Ни звука, — Обито, уже без маски, приближается и с силой бьёт Саске по щеке. Громко, зло, с хрустом. Тот падает на бок, но взгляд его — такой же пустой. Пугающе мёртвый. В глазах — ни жизни, ни боли. Только бездонная тьма.
—Ничего с собой не было? — Мадара садится на корточки, берёт Саске за волосы и заглядывает ему в глаза. Тишина в ответ. Абсолютная. Он словно стеклянный. Треснувший.
—Были таблетки. Пустая упаковка. Что-то знакомое… — Обито роется в груде грязной одежды в углу, вытаскивает измятый блистер. — Сероквель.
—А, да. Знаю, — Мадара встаёт, выпрямляясь. — Дерьмовая штука, но работает. Я достану. Он нам нужен живым.
Его голос — спокойный, как у врача. Но каждый оттенок — холодный. Слишком холодный. Мадара действительно работал в психиатрии. Только вот лечением это не назовёшь. Он ломал тех, кто и так был на грани. Он добивал, маскируясь под помощь. А теперь у него в руках — Саске. И это действительно страшно.
***
Боль разливается по телу волнами, будто каждую кость, каждую мышцу сжимают тисками. Саске открывает глаза — резко, судорожно, словно выныривает из чёрной бездны. Голова раскалывается, желудок скручен в тугой узел. Всё внутри — один сплошной ком боли и усталости. —Саске… Тонкий, ледяной шёпот доносится будто из ниоткуда. Он эхом отскакивает от бетонных стен. Привычный. До жути знакомый. Голоса здесь всегда были. Он уже привык к ним, как к боли. —Ты отвратителен, — шепчет один голос. —Ты ублюдок. Ты ничто, — вторит другой. Он хочет что-то сказать, но изо рта вырывается только хрип, похожий на стон. —Я убью тебя… и его, — голос становится ниже, злее. Словно рычит прямо у уха. Саске вздрагивает. Пальцы дрожат, грудь ходит тяжело. Нет. Нет. Только не это. —Отстань! Не подходи! — он резко выкрикивает, не в силах различить, реальность это или нет. Дверь подвала медленно скрипит, впуская в тьму фигуру. Он узнаёт его сразу. Мадара. —Саске, смотрю, пришёл в себя, — спокойно произносит он, подходя ближе. Хватает Саске за горло. Тот даже не смотрит на него. Его взгляд направлен в сторону, в пустоту. Или… на кого-то? —Расскажи, что ты сейчас видишь? — Мадара присаживается напротив, наблюдая, как черноволосый дышит сбивчиво, будто только что выбрался из плена собственных демонов. Он выглядит ужасно: растрёпанные, грязные волосы, подёрнутые пеленой глаза, руки мелко дрожат. —Ничего, — едва выдавливает Саске. На секунду тишина сгущается, но потом взгляды сталкиваются. Саске смотрит прямо в глаза Мадары — остро, злобно, без страха. Тот, кто минуту назад дрожал, теперь дышит ровнее, будто пытается вернуть себе контроль. —Где я? — его голос ломкий, но твёрдый. —В моём подвале. Но ненадолго, — Мадара прищуривается, тянет губы в кривую, почти весёлую улыбку. — Мы скоро едем… кое-куда. Уверен, тебе понравится. —Ясно, — коротко бросает Саске, не отводя взгляда. —Вот и хорошо, — отвечает Мадара с опасной легкостью, вставая и направляясь к выходу. За ним снова закрывается дверь, оставляя Саске наедине с тишиной… и голосами.***
Он мог бы сидеть в подвале ещё долго. Молчать, ждать какого-то чуда или подачки судьбы. Но это было бы глупо. Слишком наивно для него. Сейчас не время тонуть в болезни или теряться в мыслях о мягких локонах и небе в глазах Наруто. Нужно было сосредоточиться. Трезво и чётко оценить ситуацию — и вырваться. Не просто ради себя. Ради Джирайи. Ради того, кто стал для Узумаки опорой. Ради того, кому Саске теперь обязан. Вокруг — пустота. Ни звука. Ни души. Будто Мадара нарочно оставил ему пространство. Будто ждёт — посмотрим, на что ты способен, Учиха. И, если он и правда думает, что Саске не воспользуется этим, значит, сильно его недооценивает. Замок на двери был дешёвый, примитивный. Пара ловких движений — и замок щёлкнул. Всё, как он и рассчитал. Осторожно выходит. Перед ним — две лестницы и стены, покрытые запёкшейся и свежей кровью. Он смотрит на неё безэмоционально. Не впервые. Но ощущение всё равно неприятное. Давящее. Он сделал шаг, потом ещё — и замер. Голоса. Мужские. Где-то наверху. Он не чувствует страха. Он давно с ним на “ты”. Но настораживает другое — он не чувствует их вовсе. Ни эмоций, ни присутствия. Пусто. Будто кто-то слепил ему шестое чувство. И тут: —Куда направляемся? Голос возник, как будто сам воздух прошептал. Тихо. Ясно. Очень знакомо. Саске резко разворачивается, и сердце будто на секунду пропускает удар. Единственный человек, чьё присутствие он никогда не мог ощутить. Единственный, кто был невидим даже его интуиции. Шисуи.***
Маленький Саске сидел за столом, запихивая в себя еду с тем аппетитом, каким может есть только ребёнок, когда никто не мешает. Мама просила оставить угощение другим, но сейчас ему было всё равно. Он ел — и ел с жадностью. Но кое-что упустил. Парень в другом конце комнаты наблюдал за ним. Тихо. Невидимо. —А ты разве уже не ел своё пирожное, Саске? — прозвучал голос. Мальчик вздрогнул. Медленно повернулся и увидел подростка с доброй, почти насмешливой улыбкой. Сердце Саске сжалось от неожиданности: он не почувствовал его раньше. Это было невозможно. —Ты кто? — спросил он, пятясь в угол, глядя на незнакомца с опаской. —Шисуи, — спокойно ответил тот. — Друг Итачи. Рад знакомству. Он подошёл и протянул конфету. Саске немного поколебался, но взял. На лице появилась лёгкая, неуверенная улыбка. Но глаза оставались внимательными. Он следил за каждым движением. А Шисуи, наклоняясь к нему, только мягко добавил: —Не бойся. Я на твоей стороне. Когда-то Шисуи сказал: «Не бойся. Я на твоей стороне». Тогда, в детстве, Саске поверил. Доверился, как никому. И это стало ошибкой. Увы, прекрасной ложью. —Что тебе нужно, Шисуи? — Саске не сводил взгляда с того, кто стоял перед ним. Шисуи выглядел всё так же: прямые чёрные волосы, тёмные глаза — почти как у Итачи. Бледная кожа, спокойная осанка. Высокий, уверенный, почти незаметно знакомый. Почти. —Саске, я хочу помочь, — спокойно произнёс Шисуи, показывая раскрытые ладони в примитивном жесте доброй воли. Саске фыркнул. Горечь подступила к горлу. —Хватит, блять, врать. Сколько ты уже работаешь на мудака Мадару, а? — он плюнул в сторону, будто хотел выплюнуть всю накопившуюся злость. —Ты и сам, смотрю, не особо от нас отличаешься, — усмехнулся Шисуи, но в голосе не было издёвки. Скорее, усталость. Горькое напоминание: они все в этой грязи, просто по-разному тонут. —Ладно. Какой у тебя план? — Саске не стал углубляться в прошлое. Сейчас главное — выбраться. И спасти тех, кто всё ещё верит в него. —Слушай внимательно…***
Весна. Мягкий вечерний свет ложится на подоконник. Закипевший чайник давно напоминает о себе, но женщина за столом не шевелится. Она смотрит в окно, вдаль, за горизонт. И словно замерла во времени. Запах кофе тихо заполняет кухню. Он тянет за собой воспоминания — о тех, кого больше нет рядом, о тех, кто потерялся. Но она не хочет слышать. Не хочет видеть. Не хочет чувствовать. Мир стал слишком шумным, слишком острым. И ей осталась лишь тишина. Жизнь? Нет. Это не жизнь. Это — тупое выживание. Бессмысленное движение в толпе сильных, где слабые падают и исчезают. Она давно признала себя одной из них. Признала и осталась лежать на дне. Не потому что не могла подняться — потому что не захотела. Так было легче. И больнее. Девушка встала, так и не притронувшись к остывшему кофе, и медленно направилась в свою комнату. Её когда-то любимую. Ту, что казалась ей уютной, почти родной. Сейчас — просто пространство, забитое старыми вещами, пылью и хламом. Хотя нет. Хлам — это в других домах. Здесь — остатки воспоминаний. Цветочные, розовые обои. Выцветшие. Как память. Телевизор уже давно показывает лишь серо-чёрный шум, но его никто не выключает — пусть гудит, хотя бы напоминает о времени, которое идёт. А она стоит, смотрит в никуда и чувствует, как выскальзывает из жизни. Не сразу, но верно. Она аккуратно опускается на пол, где среди всего старья вдруг находит альбом. Её свадебный. Единственное, что стоило сохранить. Первая страница — она и её муж под аркой. Нарядные, счастливые. Лёгкий румянец на лице, в животе — первый ребёнок. Тогда она чувствовала себя нужной, любимой, живой. Несколько страниц — старший сын гладит её округлый живот, когда она ждала второго. Ещё одного Учиху. Он родился слишком бледным, с глазами бездонно-чёрными, пугающе глубокими. Но она полюбила его раньше всех — с тех пор, как впервые почувствовала, как он толкается внутри. Его ножки, его первые движения — всё это было её личным чудом. Он подрос. Ему было всего пять или шесть, когда Микото поняла: он слишком умён, слишком проницателен. Даже если сам того не осознаёт, она видела это. Мать всегда чувствует. А потом… потом был первый раз. Первый срыв. Первый крик. Первая попытка убить брата, просто за то, что тот хотел его обнять. —Как ты справишься с этим, Саске?.. — Микото прошептала, закрывая альбом. Горькие слёзы капали на обложку. Она всё ещё любит его. Больше жизни. Но и боится. Бесконечно боится. Он не был создан для мира. Не создан для любви. Он — ребёнок боли. Рождённый страдать в этом аду болезни, которая лишь крепче впивается в плоть. Он просто не был рождён… жить.***
План Шисуи оказался неожиданно простым — и потому опасно эффективным. Пока охрана уходила на обед, у них было всего пятнадцать минут. Этого оказалось достаточно: Саске справился с замком за считаные секунды, Шисуи — с маршрутом выхода. Он знал каждый угол, каждый коридор. Они бежали, не оборачиваясь. Всё сработало. Слишком хорошо. И именно это настораживало Саске. Он ощущал странное, липкое предчувствие. Что-то не так. Что-то… слишком просто. Слишком чисто. Будто кто-то позволил им уйти. Или наблюдает, не вмешиваясь. И от этой мысли внутри всё холодело. –Шисуи, в чём суть? – Саске резко останавливается, как только они приближаются к черте города. Город — это опасность. Их там найдут. Он убежал оттуда не просто так. Зачем же возвращаться? –Я уже говорил: хочу помочь, – спокойно отвечает Шисуи, оборачиваясь. Но Саске не сводит с него напряжённого взгляда. –Кому? И с каким умыслом? – его голос колючий, почти режущий. Он чувствует ложь. Ложь всегда пахнет одинаково — приторно, с горечью на послевкусие. –Ты бы мог хоть раз не кипятиться? – Шисуи с шумным вздохом опускается на землю и достаёт пачку сигарет. Протягивает одну Саске — как будто этот жест что-то меняет. –Нет, Шисуи. Я тебе не верю, – Учиха берет сигарету, затягивается, и на мгновение напряжение в плечах отпускает. Но внутри всё равно что-то не так. Что-то царапает изнутри, словно напоминая: ты забыл. Ты кое-что потерял. Или кого-то. –Всё под контролем. Поедем ко мне. Успокоишься. Я на твоей стороне, – Шисуи улыбается слишком уверенно. А Саске уже знает. Он раскусил его. Этот план давно стал для него открытой книгой. Теперь интересно, что будет, когда всё рухнет? Когда лезвие окажется у горла «друга»? –Ага, верю, – Саске усмехается. Маска на месте. Он становится тем, кем быть проще – глуповатым мальчишкой, который вроде бы ничего не понимает. Удобная роль. Особенно когда тебе нужно выиграть время.***
Он курит. Одну за другой. Пустая пачка летит в мусорное ведро, а сам Саске сидит на чужой кухне. Идеально чисто. Слишком чисто. Шисуи, как ни странно, оказался весьма гостеприимным. Даже уютным. Но это ничего не значит. Совсем ничего. Что-то гложет изнутри. Мысль. Пустота. Отсутствие. Он забыл кого-то. Нет, не что-то. Именно кого-то. Это ощущение, как рваная ткань на сердце — будто от него вырвали тёплый, живой кусок души. Он не может вспомнить, но чувствует потребность. Острую. Почти болезненную. Когда это началось? После таблеток? После отключки в подвале? Он поднимает взгляд на звёзды, на яркую луну. Красиво. Но холодно. –Что же ты забыл, Саске?.. – шепчет он сам себе, глядя в ночное небо, в надежде, что ответ спустится оттуда. Или хотя бы память. Но ответа нет. Он тяжело вздыхает и медленно направляется в комнату, которую ему выделил Шисуи. Просторная, аккуратная, даже уютная. Бежевые стены, глубокий коричневый диван, ковёр цвета болотной зелени, стол с ноутбуком — всё выглядит будто идеально подобранным. Комната будто бы дышит спокойствием. Но сможет ли Саске спать в этом спокойствии?***
Солнечные лучи пробиваются сквозь шторы. В нос бьёт яркий, почти приторный запах апельсинов — варенье. Где-то на кухне шкворчат блинчики. Черноволосый медленно поднимается с дивана. Слишком легко для того, кто только проснулся. Возможно, он вообще не спал? Он выходит в коридор, потом на кухню — и замирает. Там, у плиты, стоит парень. Слишком знакомый, слишком… родной. Светлые волосы — цвет спелой пшеницы. И запах… запах морской волны. Он всегда пах так. Всегда. Парень оборачивается, и их взгляды встречаются. Голубые глаза. Глубокие, как океан. Такие родные, до боли. До паники. Саске резко отступает, чувствует, как горло перехватывает тошнотворная волна чувств. Он… его знает. Это важно. Это кто-то важный. Но он не может… Блондин делает шаг вперёд. Его голос мягкий, но настойчивый: — Саске, не забывай имя. Он берёт Учиху за руки, крепко, бережно, сплетая пальцы. — Наруто. Не забывай это имя. И тут он начинает исчезать. Сначала запах. Потом тепло. Потом — само ощущение его присутствия. Саске в панике пытается удержать его: схватить за запястье, за плечо, за щёку. Но пальцы проходят сквозь воздух. Он не может его остановить. Не может удержать. Наруто улыбается сквозь слёзы, подносит ладони к лицу Саске, и его губы нежно касаются губ Учихи. Мягко. Трепетно. Почти призрачно. И всё, чего хочет Саске — это остаться в этом прикосновении. В этой реальности. В этом имени. — Наруто, — шепчет он, хрипло, отчаянно. — Не забывай, — снова повторяет блондин, исчезая окончательно.***
Саске просыпается поздно, среди дня. Не по своей воле — Шисуи громыхает на кухне кастрюлями, напевает себе под нос, и вдобавок включает музыку на весь дом. Неохотно поднимаясь, Саске чувствует странное: что-то внутри дрожит, словно воспоминание, застрявшее в груди. Он подходит к зеркалу. Глаза покрасневшие. Щёки влажные. Волосы растрёпаны. Губы припухшие. Он… плакал? Что это было? Сон? Он не помнит всего, но внутри осталось ощущение. Тепло. Привязанность. Потеря. Имя. — Уже встал? — Шисуи заглядывает в комнату, неся тарелку с макаронами и чай. Тот самый, знакомый до дрожи. Саске не отвечает. Он всё ещё пытается вспомнить… и не забыть. Саске резко подбегает к столу и хватает кружку с чаем, прижимая её к лицу, вдыхая знакомый, сладковатый аромат. Любимый вкус… кого? Кто? Кто это был? В голове мелькают обрывки воспоминаний: чей-то смех, утро за книгами, физика, алгебра, запах утреннего шампуня, тёплые пальцы, осторожно перевязывающие бинты. Всё это было. Всё это — его. Но кто? Чьё лицо скрыто за этим ощущением? –Саске, ты в порядке? – Шисуи подходит ближе, осторожно наблюдая за реакцией подростка. –Что?! – Саске резко отшатывается, отходит к окну. За стеклом — улица, обычная жизнь: машины, прохожие, дети в яркой одежде. И всё это кажется нереальным, будто он смотрит на чужой мир. Пальцы Саске машинально касаются шрама на руке. Он жжёт. Чешется. Как будто напоминает о себе. И тогда в голове словно вспыхивает голос: «Откуда у тебя шрам?» И всё обрушивается. Мгновенно. Как буря, как шквал воспоминаний. Он помнит. Он вспомнил всё — от самого первого взгляда до последнего слова, последнего касания, до тишины, в которую ушёл их смех. Он вспомнил его. Своего. Наруто. Его Наруто. Его свет. Его дыхание. Его руки, его голос, его взгляд. Его жизнь. Всё, что делало Саске живым, — всё было в этом человеке. В этом идиоте с пшеничными волосами и самыми честными в мире глазами. Он его воздух. Он его сердце. Он — его смысл. Саске улыбается. Сначала слабо, неловко. А потом по-настоящему. Глупо. Счастливо. Словно только сейчас снова нашёл часть себя, которую давно считал утерянной.
