Момент отражения

      Долгие годы он считал своё тело инструментом.       Так было проще. Удобнее.       Искажённые ощущения меняли восприятие, и в тот день, когда он получил приказ уничтожить Шенсул, началось медленное падение в глубокую пропасть отторжения.       Сольф пытался избавиться от самого себя с таким усердием, что попросту забыл, что когда-то было иначе. Когда-то он чувствовал голод, сонливость и усталость, не смакуя их, будто изощрённое наказание. Даже боль была другой и ощущалась по-другому, несмотря на то, что раны затягивались так же быстро и неестественно.       Измученный вид Тейрина напомнил, что человек, даже выносливый и сильный, на самом деле ужасающе хрупкое существо.       Накрыв лицо предплечьем, он дышал так, будто на грудь положили тяжёлый камень. Кто-то сменил ему повязку, рубашка смятым комом лежала в ногах. В воздухе витал запах свежей крови и горький, чуть сладковатый — лекарств.       Сольф приблизился, ловя в себе, будто откровения, забытые отголоски желания помочь.       — Тейрин, знаешь, — тихо заговорил он после долгого, тяжёлого молчания. — Я уже могу забрать твою часть раны без серьёзного вреда для себя.       Втянув воздух поглубже, Тейрин убрал руку. Подрагивающие ресницы распахнулись. Своенравная синева обожгла искренним возмущением.       — Нет уж.       — На мне заживёт быстрее и…       — Что? Не нравится, когда кто-то ворует твои травмы? — сухие губы внезапно растянулись в ехидной, чуть болезненной ухмылке. — Теперь ты ведёшь себя так же, как в день нашей встречи? Так у тебя не выйдет заморочить мне голову.       Сольф присел на стоящий рядом стул — видимо, кто-то поставил его сюда, пока он отскребал от себя грязь и кровь.       — Послушай…       — Нет уж, это ты послушай. Если собрался по второму кругу ныть, что это твоё предназначение и судьба, я тебя нахрен придушу прямо сейчас.       Сольф раздражённо прищурился.       — Ты восстановишься через неделю или две. Мы просто зря потеряем время.       — Этот ублюдок ждал триста лет — пара недель погоды не сделает, — с чувством возразил Тейрин.       — Ты уж извини, но чтобы достичь цели, тебе придётся использовать меня. Именно так — использовать. Если ты не готов и будешь колебаться, то очень быстро поплатишься за свою глупость.       — То, что я считаю тебя напарником, а не оружием и не средством, делает меня слабым?       — Если твой будущий противник — Киан, да. Делает. Он, в отличие от тебя, не побрезгует всеми доступными средствами и методами, — Сольф вдруг успокоился, отвернувшись. — На самом деле… намного безопаснее будет оставить всех остальных в стороне.       — Что ты имеешь в виду?       — Если не хочешь подвергать опасности друзей и близких, ты должен их оттолкнуть. Меня Киан убивать не станет. Но Соту или Джео, при необходимости, пустит в расход. Аселет и Инклем в самой большой опасности, но у них, по крайней мере, есть те, кто может их защитить...       Тейрин тяжело выдохнул и снова сморщился от боли. Что за упрямец.       — Может, мне сходить попросить какое-нибудь лекарство?       — Я уже принял, просто действует оно медленнее, чем предыдущее… Джео пообещала, что эффект будет мощнее.       — Тогда я лучше пойду, чтобы не мозолить глаза.       — Нет, лучше… — Тейрин будто потянулся к нему, но сразу одёрнул себя. — Терпеть в одиночку намного хуже.       Они обменялись многозначительными взглядами.       — Но я не собираюсь тебя... использовать, — продолжил Тейрин. — И хватит уже об этом.       — Обсудим позже, — сдался Сольф. — В таком случае, дай хотя бы осмотреть твою травму.       Мрачное выражение лица сменилось на удивлённое и растерянное.       — Зачем? Я ведь…       — Я говорю о зеркале, — пояснил Сольф, закатывая рукава.       — Ты можешь, ну… как Сота?       — Нет. Я не могу услышать чужой истеритм. Но своё зеркало и зеркало владельца чувствую на ощупь.       — И ты хочешь прямо сейчас?..       — Чем быстрее я пойму, насколько всё плохо, тем лучше.       Тейрин не ответил, но стал с воспалённым любопытством следить за каждым его движением.       Вообще-то Сольф много раз прикасался к зеркалу — как только он научился это делать, он искал пути и способы обойти запреты или ослабить связь с владельцем. Это было оправдано, хоть и ничего не изменило.       Он не ожидал, что ощущения будут совершенно другими — что сама структура зеркала Тейрина окажется иной.       Оно скользнуло под пальцами нежной тенью, будто гладкая прочная ткань. При этом снималось и тянулось, обволакивая их. Собственное зеркало Сольфа было настолько рыхлым и холодным по сравнению с ним. А уж о зеркале Киана не стоит и говорить — оно не имело границы и слоилось, как старая бумага или зола.       Заворожённо изучая его, Сольф поднял ладони выше, стараясь прислушиваться только к тактильным ощущениям. Обнаружить разлом должно быть быстро и легко. Должно быть…       И всё же отвлекающее физическое тепло перетягивало на себя его внимание. Проигнорировав короткий нервный вздох, Сольф коснулся воспалённо-горячих мест под ушами и двинулся обратно, медленно соскальзывая по плечам, ключицам и торсу.       Тейрин был прекрасно сложен. Выточенное тренировками, сильное тело оставалось в боевом тонусе, несмотря на то, что он явно перестал гнаться за силой, после того, как месть потеряла смысл. И всё же благодаря постоянным путешествиям он не ослаб...       К счастью, Сольф нашёл, что искал, прежде чем сумбурные мысли увели его куда-то не туда.       И именно в этот момент Тейрин коснулся его. Аккуратно тронул сползающую на лицо влажную прядь и убрал её за ухо.       Сольф пугливо замер, словно попавший в силки зверь.       — Прости, — выдохнул Тейрин, отняв руку, словно от огня. — Я по привычке…       — Ничего, — Сольф отодвинулся так быстро, что едва не потерял равновесие. — Я нашёл её. Она очень глубокая.       — Насколько всё плохо?       Растерянность сошла быстро, но справиться с возникшим напряжением оказалось не так просто. Если они в ближайшее время не определятся, как следует вести себя друг с другом, то это превратится в серьёзную проблему.       — Зеркальные травмы непредсказуемы, — Сольф старался делать вид, что его ничуть не заботит их глупое поведение, похожее на знакомство двух животных разных видов. — Самая частая проблема в том, что такая боль парализует. Думаю, ты бы не хотел внезапно потерять способность двигаться во время боя. Помимо этого, возможно появятся необъяснимые или неуместные эмоции. Тревога, беспокойство. В этом месте твой истеритм начнёт расслаиваться с пульсом, а значит, возможны слабые проявления магических сил. Без осколка они не станут стабильны, но всё же могут создать проблемы.       — Её нельзя вылечить, как рану, которую тебе нанёс килладжей?       — Нет, не в этом случае. Некоторые травмы остаются на поверхности и затягиваются сами. Некоторые можно залатать. Но не такие. Она слишком глубокая. Я могу лишь изменить ход энергии в твоём зеркале, чтобы минимизировать последствия.       Сольф потёр ладони друг о друга, будто пытаясь стереть ощущение тепла чужой кожи. Тейрин усмехнулся.       — Ты так много знаешь.       — Не сказал бы, что много. Все мои знания касаются зеркал или битв. Потому что только этим я и жил всё это время.       За окном начинало смеркаться. Как странно — время шло, и мир продолжал существовать, как ни в чём не бывало. Сольфа всегда обезоруживала непостижимая безмятежность природы. Одно существо погибает, но рядом с ним муравьиный строй продолжает свой бесконечный путь, птица вьёт гнездо, и настоящее, горячее солнце, поднятое самым могущественным магом во вселенной, скользит по синему шву. Кто-то уничтожает чей-то маленький, ничтожный мир, отнимает жизнь, а облака тлеют на закате, и ветер несёт навстречу запах полевых цветов…       — Ты призвал Мейталь, — после недолгой тишины, сказал Тейрин.       Сольф кивнул. Удивительно, что эта тема всплыла в разговоре лишь сейчас — он полагал, что она будет одной из первых. И ждал, пожалуй.       — Я не был уверен, что это сработает. В конце концов, ты тот, кого она выбрала. Уж не знаю, в чём причина: в том, что я связан с Увечьями, или в нашей жиле, но она просто… откликнулась на зов.       — Она и впрямь была там? Девушка с длинными волосами.       — Да. Судя по разрезу глаз, Мейталь — потомок кахими.       — Почему ты превратил её в глефу?       Сольф хмыкнул.       — Это не я. Она приняла свою настоящую форму. Может быть, Мейталь как-то связана с Другой.       Тейрин удивлённо моргнул. Сольф задумался, глядя куда-то в пустоту.       Всего одного появления хватило, чтобы всё, наконец, прояснилось. «Не нужно сомневаться, что я обладаю волей. Я человек» — вот о чём она хотела им сказать там, на поле боя.       Хотел бы он поговорить с ней по-настоящему.       — Как тебе это удается? — переждав новый приступ боли, прохрипел Тейрин.       — Что?       — Четыре солнца, — голос дрогнул. Боль снова тронула черты — только вот уже не физическая. — Я думал, что это невозможно. Почему никто больше… не мог? И не может?       — Всё просто. У меня четыре истеритма, — безразлично пояснил Сольф. — Когда мы встретились, я не помнил об этом и тем более не помнил, как они звучат. У обычных магов всегда один истеритм, потому и солнце одно. Вот и весь секрет.       — Но… как?       — Думаю, я должен был родиться творцом. — Чтобы чем-то занять руки, Сольф собрал волосы, почти высохшие после водных процедур, и перекинув их на плечо, скрутил в жгут. — Но что-то случилось, и моё зеркало разбилось.       — Сота говорил, что обитатели не нападают на творцов.       — Да. Они их боятся.       — Боятся?..       — Слышал когда-нибудь легенду о Пяти Совершенных?       Тейрин попытался немного приподняться. Бледность растеклась по лицу, но отразившаяся на нём решимость намекала, что снова упрашивать его не быть дураком бессмысленно.       — Нет.       — Она очень старая, — Сольф скривился, чувствуя, что вот-вот заговорит словами Киана. — Я понятия не имел, что существует причина, по которой творцы стали считаться монстрами. Мне всегда казалось это странным — ведь… они могут создавать вещи из ничего. Разве это не повод, наоборот, обожать их?..       — Такая сила пугает.       — Да. Но дело вовсе не в их могуществе. Дело в цене творения.       — Расскажешь?       Наконец, лекарство начало действовать — морщинка между бровей Тейрина разгладилась, боль отступила. В его взгляде заиграло живое любопытство.       Сольф расслабленно кивнул.       — Так было сказано…       Не может творец причинить зла по природе своей.       Пусть каждый, кто прочтёт эти строки, знает, что вера в творцов самая чистая! Не случалось никогда такого, чтобы одарённый творением совершал плохие деяния.       Их души чисты, и за это бездна-колыбель даровала им способность рисовать ладонями, раскрашивать мир в новые цвета. Поднимать города взмахом руки, проливать на иссушенные земли живительные дожди, осыпать бедных яствами, богатым даровать счастье.       Самая главная роль их — озарять мир своим присутствием!       Помни, если представится случай встретить творца на своём пути:       Не может творец причинить зла по природе своей.       К концу Светлого века пришло известие, что Превосходнейший Арх Ситиор разыскивал исключительных детей.       Поиски шли старательно и терпеливо — его люди приходили в дома, опрашивали каждого, подолгу патрулировали улицы и проверяли даже самую незначительную зацепку. Разговоров и слухов было много, но всё сводилось к тому, что постепенно, среди беспризорников, воспитанников домов брошенок, и тех, кого перепуганные родители прятали по подвалам, нашлось пятеро претендентов.       Советники ждали от них очень многого — эти дети должны были стать наградой, великим деянием. С силой творения Митшаот должен был обрести невиданную славу, богатство и мощь.       Так и случилось.       Бартек был первым. Сперва семья прятала его, будто прокажённого, а потом отдала за сундук драгоценных камней — судя по бледным лицам, его способности до смерти пугали их. В самом деле, что за создание они породили, раз оно неделями не просит ни еды, ни воды? Живёт, что-то ворочая в пальцах, да бормочет глупости под нос.       Второй в замок Ситиора привели девицу. Она была очень худа, без остановки озиралась по сторонам, и волосы её горели пронзительной рыжиной. За неё семье пришлось пообещать большой кусок северных земель — даже так отдавать её не хотели, и Ситиор был готов отступить, но в последний момент Элесса догнала отъезжающую повозку и попросилась к нему сама.       Третьего Совершенного ребёнка звали Юнсей. Молчаливого юношу нашли в подвале: родной отец пытался убить его. Долгие недели он не доверял никому и отказывался говорить о прошлом, не веря в своё чудесное спасение. Он запомнился всем бледным лицом и удивительными выцветшими глазами, глазами старика на лице ребёнка.       Четвёртая наделала много шума. Когда её забрали из дома для брошенных, она кричала, по пути к замку вырывалась и стоя под клёнзовыми сияющими сводами просила отпустить, пока достопочтенный Ситиор не предложил ей сделку.       Последним творцом, привезённым во дворец, был мальчишка по имени Хейлих. Он был самым тихим, спокойным и рассудительным из всех, и сразу согласился на все предложенные условия. Учителя говорили, что с самого начала его глаза горели недобро и холодно, но Ситиор принял это за груз тяжкого магического бремени.       Все они не раскрыли пока своих способностей — лишь прошли проверку и подтвердили свою силу.       Бартек вырастил яблоко в ладонях и предложил его своему благодетелю.       Элесса сотворила заколку для волос.       Юнсей протянул Ситиору маленькую копию дворца.       Рута положила на стол обоюдоострый кинжал.       Хейлих сделал маленькую механическую птичку, которая поразила всех, кто наблюдал за испытанием — она издавала задорные механические трели и поднимала маленькие крылышки, словно намереваясь взлететь.       Через три дня на юных творцов надели наручи смирения представили Ветшим Ситиора как Пять Совершенных.       С этого дня началось время процветания Митшаота.       Нет такого закона, что мог бы ограничить творца. Нет такого запрета. Всё, что человек может придумать — он может получить просто так, безвозмездно, отдав лишь маленькую толику своей силы. Они посланы нам самой природой как вознаграждение за боль и страдания бренной жизни.       Они — наше спасение.       Большую часть времени Совершенные вели себя как семья. Они проводили часы и дни вместе, и очень скоро стали братьями и сёстрами друг другу — и как это обычно бывает, между ними стало зарождаться соперничество.       Они спорили о том, кто создаст больше роскошных домов, инкрустированных камнями и украшенных золотыми жилами, кто выдумает и оживит существо посложнее просто ради того, чтобы впечатлить толпу. Они боролись за внимание каждую секунду, и развитие способностей превратилось для них в соревнование.       Города поднимались из земли одним движением руки. Каждый день воплощались чьи-то мечты. Полноводная река сокровищ текла в ладони почитателей Совершенных. На каждый незначительный праздник устраивались богатые пышные балы. А для защиты от врагов была создана величайшая и сильнейшая из армий.       Последним, самым невероятным творением Совершенных был Сад Цветов — место, в котором росли все существующие в мире растения.       Ослеплённые роскошью и великолепием, люди становились всё более жадными и требовали больше богатств, больше удобств и благ. Они хотели новых дворцов и новых платьев, невозможных лакомств... и Совершенные дарили им это, за что их чествовали ежедневно.       Так шло до тех пор, пока не стала известна цена творения.       Присоединись же к нашим шагам. Иди с нами — вперёд, туда, где сотворённный мир станет божественным и отринет всё человеческое, чуждое. Сбросит с себя, как шкуру, всё злое и порочное. Иди с нами, по следам творцов. Иди же!       Темнейшая из ночей началась с пронзительного крика.       Золотой Юледен охватило необъяснимое волнение и непонимание. В первые часы, как это обычно бывает, никто никому не верил.       Не верил, пока кто-то из благородных адильеров не рассеялся облаком чёрного пепла на глазах у изумлённой толпы.       Тишину улиц наполнили вопли и стоны, плач и суета. Началась паника. Волна страха поглощала каждого, до кого успевала дотянуться. Тот, кто мог бежать, бежал, но от страшной кары не было спасения. Тот, кто бежать не хотел, хватался за свои богатства, прятался в углах великолепных дворцов и взывал к Совершенным, но ничто не могло остановить невидимую силу, пришедшую поглотить их тела.       Тогда люди узнали о существовании обитателей невидимого мира. Мира, из которого творцы, сами того не ведая, вытягивали силы для своих свершений, чем и навлекли страшную беду: те, кого так жестоко грабили на протяжении десятков лет, пришли вернуть украденное.       Творение опасно. Творение — ошибка. Оно должно быть запрещено, навсегда, навечно.       Арх Ситиор приказал немедленно остановить ужасную напасть.       Дословно: уничтожить обитателей во что бы то ни стало.       Таким был приказ правителя, привыкшего выигрывать одну войну за другой. Рута предупредила, что у них нет ничего, чем можно победить невидимых существ, и попытки это сделать только ухудшат их положение.       Но владыка, давно привыкший ко вкусу всемогущества, не стал её слушать.       Первые же попытки убить обитателей привели к гибели нескольких городов — невидимые существа словно не могли насытиться, ничто не могло утолить их голод. Не было способа поймать незримое, не было тех, кто мог противостоять им хоть минуту.       И тогда, ценой почти всех своих жизненных сил, Рута создала зеркальный слой, сделав обитателей одного мира гостями в другом.       Это и впрямь немедленно дало результат: смерти прекратились. Обитатели отступили, но реальность, прошитая свежими кровоточащими жилами-пуповинами, содрогнулась — каждый человек испытал новое единство на себе.       Зеркальная агония длилась долгие три дня.       Как только Арх смог подняться с постели, он явился за Рутой. Запечатав жалкие остатки её сил, Ситиор запер Совершенную в темнице под своим невероятным замком.       Четверо оставшихся продолжили служить ему верой и правдой, но поступок Руты что-то изменил безвозвратно. Арх больше не доверял своим верным слугам и начал накладывать на них всё больше запретов, боясь снова разгневать невидимый мир.       Из-за пережитых зеркальных страданий, страха и опасений его рассудок помутился. Но хуже всего было то, что его подданные больше не хотели жить как обычные люди. Они начали всё чаще проявлять недовольство, а когда стало не хватать еды и вкусного питья, и вовсе взбунтовались.       Запуганный и разъярённый Арх приказал армии уничтожить всех недовольных. Хейлих выступил против его решения и остановил армию, не дав совершить геноцид.       Таким образом второй Совершенный был лишён сил и отправлен гнить в темницу следом за Рутой.       Присоединись же к нашим шагам. Иди с нами — вперёд, туда, где человеческий мир окрепнет и поднимется из пепла. Сбросит с себя, как шкуру, всё сотворённое и порочное. Иди же!       Спустя несколько дней Ситиор принял решение: чтобы вернуть себе власть, он решил напомнить людям, что бывает, если кто-то идёт против воли Превосходнейшего Арха.       Трое Совершенных не хотели повторить судьбу отступников и подчинились.       Процветающее королевство погрузилось во тьму. Улицы заполнили чудовища и остатки армии, а творцы — совсем недавно почитаемые герои и чуть ли не боги… превратились в палачей.       Стало запрещено просить, желать большего и верить.       Но и те двое Совершенных, что сидели в заточении, скованные наручами смирения, поджидали своего часа. Благодаря сумятице они смогли освободиться, сбросить оковы и сбежать.       Но ушли они не одни.       Оказалось, всё это время слуги Ситиора продолжали приводить творцов во дворец. Только вот судьба их была незавидна — видя, каким могуществом обладают Совершенные, он калечил их и запирал в темнице, боясь, что кто-то из них однажды обратит силу творения против него. Но убивать не спешил, надеясь, что однажды найдётся способ сделать из них безвольных рабов.       Покинув Митшаот вместе со слабыми, изувеченными творцами, Рута и Хейлих создали уникальную живую крепость. Живую крепость — Венец творения.       И никто не удивился тому, что очень скоро Ситиор приказал оставшимся Совершенным избавиться от бывших соратников.       Нет такого закона, что мог бы ограничить творца. Всё, что человек может придумать — он может получить, заплатив чужими жизнями. Они посланы нам самой природой в качестве наказания за наши проступки.       Они — наше проклятие.       Может быть, тирания Ситиора устояла бы, если бы Юнсей прямо во время боя не перешёл на сторону отступников.       Но даже так и та, и другая сторона обладали невероятной силой. Битва монстров и творений длилась недолго. Но в этом сражении четверо Совершенных погибли, а вместе с ними канула в небытие величайшая из армий.       После того, как потерявший рассудок и могущество Арх, был свергнут, последний выживший Совершенный стал известен как Мятежный Творец Хейлих. А героиня, соединившая миры и сбежавшая с ним — как Другая.       Так закончилось время страшного процветания Митшаота.       Не может творец причинить добра по природе своей.       Пусть каждый, кто прочтёт эти строки, знает, что вера в творцов самая тёмная! Не случалось никогда такого, чтобы одарённый творением совершал добрые деяния.       Их души прогнили, и за это бездна-колыбель дала им способность нарушать законы природы, раскрашивать мир в мёртвые цвета. Пить людские души, заливать иссушенные земли их кровью.       Самая главная роль их — очернять мир своим присутствием!       Помни, если представится случай встретить творца на своём пути.       Помни, человек!       Не может творец причинить добра по природе своей!       Сольф умолк, и какое-то время они сидели, думая каждый о своём.       — Когда Митшаот был восстановлен, эта история оказалась под запретом. Как и вера в творение. До нас дошло лишь эхо — Другая, наручи смирения… теперь оковы пустоты. Венец. Я был на том месте, где был возведён Сад Цветов. Люди разрушили всё до основания. Даже Юледен был выстроен заново.       — Получается, раньше Арх правил в одиночку?       — Похоже, Тандем был создан в качестве защиты от подобного. Да и Ветшие получили куда больше полномочий именно поэтому.       — В этой истории Хейлих не выглядит злодеем. Как-то сложно представить, что после он создал Увечья…       — Мы не знаем, что ему пришлось пережить после того, как он выбрался из той бойни. Как и то, что он вкладывал в свои творения. Например… если Мейталь хранит в себе сознание или образ какой-то девушки, может, её поведение — это не его воля и желание?       Тейрин рассеянно уставился на дуальный синтатин на своей руке.       — Творцы чем-то похожи на тоналей. Магическая эксплуатация, неразумная власть над жизнью и смертью.       Будто отражение в зеркале, Сольф неосознанно повторил его движение. Только вот на его ладони не было ничего, кроме тонких линий на коже.       — Нет никакого смысла обладать огромной силой, если ты сам себе не принадлежишь. Потому что рано или поздно тобой воспользуются, как оружием. Такова человеческая природа.       Тейрин сглотнул и закрыл глаза.       Сказать ему на этот счёт оказалось нечего.

* * *

      Оказывается, Сольф отвык от таких взглядов.       Отвык от всего — от отвращения и ненависти. От праведного гнева тех, кто желал ему самой страшной смерти. Впрочем, он мог их понять, потому что слишком долго желал себе того же.       Весь опустевший Шенсул был в их распоряжении, поэтому Инклем выбрал для собрания подходящий просторный дом, в котором раньше собирались какие-то важные господа, теперь, скорее всего, разнесённые ветром по улицам города.       Сольф сидел напротив двух отрядов Адинства и Кантилерии, будто на суде. Только на этот раз он лишь подыгрывал им, и они прекрасно это понимали. Ничто не помешало бы ему и без солнц убить их одним ударом, кроме договорённости и условного перемирия.       — Именем Адены, — открывал представление, конечно же, Инклем. — Сольф лир Шайлок, также известный как Шолот, понимаешь ли ты, что попытка обмана повлечёт за собой вмешательство Рислоека и твоё немедленное заключение?       — Понимаю.       — Хорошо. В таком случае должен уведомить, что вся информация, полученная в ходе собрания, запрещена к разглашению.       Он обвёл властным взглядом всех присутствующих, пресекая последние шепотки.       Тейрин тоже был здесь, несмотря на плачевное состояние — пожалуй, только из-за него данная чудесная встреча не состоялась в тот же день, когда Сольф пришёл в себя. Инклем ждал, когда племяннику станет получше, зная, что он обязательно появится.       — Наше соглашение будет скреплено документом, который в дальнейшем будет предъявлен Судейству Рислоека во избежание усложнения ситуации. Это ясно?       — Вполне, — кивнул Сольф.       Взгляд Аселета даже не ударил его — если бы он мог вложить в него каплю магической силы, на лице Сольфа осталась бы зияющая рана.       Инклем начал с общих описательных вопросов про нападения, ответы на которые многим были известны. Сольф отвечал сдержанно и ёмко, и постепенно настроение наблюдателей менялось с обычного презрения и страха на жадный интерес.       — Итак, ты утверждаешь, что всегда совершал преступления по приказу? — холодно уточнил Инклем.       — Верно.       — И все они, начиная с инцидента в Шенсуле, отданы одним человеком?       — Да.       — И? Каковы его цели?       Сольф сделал глубокий вдох.       — Киан хочет проникнуть во Вместилище Мирес-шаота.       Адильеры переглянулись. Брови Инклема дёрнулись к переносице.       — Во Вместилище?..       — Я так и сказал.       Он внимательно вглядывался в лица. Никто, кроме Инклема не показал, что удивлен или хоть немного понимает, о чём речь.       — Это живое место, которое подчиняется лишь воле Ветших, — осторожно добавил Сольф. — Чтобы открыть Вместилище нужно, чтобы все двенадцать дали своё согласие. Иным путём внутрь не проникнуть.       — Но… зачем?.. — Инклем поднялся и упёрся в стол ладонями. Его глаза словно горели изнутри.       — Он верит, что внутри находится Четвёртое Увечье мятежного творца Хейлиха.       — Что за чушь? — вдруг подал голос Аселет. — Откуда такое предположение?..       — Не знаю. У Киана было время, чтобы выяснить.       — Что ещё тебе известно?       — Мейсмир считает, что Четвёртое Увечье хранит знания Хейлиха. Знания, которыми Архи и Ветшие пользуются по сей день. Все тайны зеркал, невидимого мира и творения.       Инклем казался обескураженным.       — Но зачем он нападал на города?       Сольф опустил взгляд.       — Чтобы создать символ непобедимого зла. Он хотел запугать Ветших, чтобы они открыли Вместилище.       Инклем зло усмехнулся.       — Он мог разнести только Юледен! Или сам Мирес-шаот!       — Думаете, не пробовал?       — У нас нет подтверждений…       — На самом деле проблема в том, что среди Ветших есть один особенный.       Инклем чуть ли не сцарапывал свежий лак со стола от желания узнать всё, здесь и сейчас. Удивляться было нечему — он наконец-то подобрался к причинам гибели брата настолько близко.       — Среди них есть один тональ, — договорил Сольф.       Реакция была именно такой, какую он ждал — все без исключения уставились на него, будто он признался в том, что является живым воплощением луны.       — Что?       — Это защита от шантажа и угроз. Только тональ не даст согласия открыть Вместилище, потому что его сдерживает приказ. Одиннадцать сломаются — двенадцатый нет. Если он погибнет, живым местом это тоже трактуется как отказ. Киан смог выяснить, что его задача — дать согласие только в том случае, если под угрозой окажется весь Митшаот.       Инклем склонился над столом, вглядываясь в его лицо.       — Но он был остановлен. Что помешало ему довести план до конца?       — Я.       Сольф повернулся к Тейрину, который стоял в другом конце комнаты, нервно сжимая кулаки.       — Я предал его и смог прервать цепочку нападений вместе с Адинством Вальпалона и отрядом Сохранения.       — Как?       — С помощью обычного сговора, — Сольф снова повернулся к Инклему. — Не все приспешники Киана были им довольны. Одна девушка захотела остановить его так же сильно, как я. В отличие от меня она могла отлучаться, и в итоге смогла договориться с Адинством. Совместными усилиями мы пленили и заточили Киана в темнице. Дальше им должны были заняться метекторы в Далтумуре, но они проиграли.       К концу фразы его голос стал отчаянно-насмешливым.       — Все проигрывают.       Понимание постепенно проникло в каждого. Сольф видел, как удивление превращается в осознание и ужас. Он и сам это чувствовал, понимая, что Киан не будет побежден обычными средствами.       — Она разорвала вашу связь? — неожиданно спросил Тейрин.       — Да, — кивнул Сольф. — И погибла в том же бою. Как и многие из Адинства. Кто-то из живых может подтвердить мою…       — Нет, — внезапно обрубил Инклем. — Все из отряда Сохранения… убиты.       Наступила зловещая тишина. Сольф потёр висок.       — Тогда я последний, кто знает об этом.       Едва возродившись, Киан отправился убивать всех, кого смог запомнить в лицо — ничего нового, но сердце испуганно сжалось в груди.       — Должен предупредить. За эту информацию он убьёт любого без колебаний. Не советую относиться к ней легкомысленно.       Инклем первым взял себя в руки.       — Как именно ты остановил его?       — Хитростью. Это больше не сработает. Теперь единственный способ — разрушить Трон. Но без творца, равного по силе Хейлиху, уничтожить Увечье не получится.       — Почему нельзя просто запустить его в это Вместилище? — вдруг спросил кто-то из адильеров. — Может, Четвёртого Увечья вообще не существует, а столько людей погибло…       Поднялась волна жаркого обсуждения. Сольф не особо прислушивался — он знал всё, что мог здесь услышать. Эти варианты, предложения и вопросы он проигрывал в своей голове так много раз, что мог предсказать каждый.       Когда болтовня начала превращаться в ругань, Сольф поймал снисходительный взгляд Инклема и собрался было покинуть комнату, но Аселет перегородил ему дорогу у самого выхода, намекая, что хочет поговорить. Тейрин нагнал их в коридоре, ведущем на задний двор.       — Если всё, что ты рассказал — правда… Значит, все, кто связались с тобой, погибли, — сказал Аселет.       Выбравшись на улицу, Сольф спустился по ступенькам и присел на последнюю.       — Да, — не стал отрицать он.       Аселет обошёл его. В обычно уверенных и лёгких движениях было столько тяжести, что Сольфу стало его искренне жаль. Он хотел бы убедить его, что защитит Тейрина во что бы то ни стало, но сам в это не верил.       Но внезапно его волнения отошли на второй план, когда Тейрин произнёс:       — Ты ранил Соту.       Аселет побледнел.       — Что?..       — Ты ранил Соту, когда он пытался тебя остановить.       Сольф повернулся. Этого он ожидал меньше всего — чтобы Тейрин взял и ударил в самое больное место, когда Аселет был меньше всего к этому готов? Ещё и проигнорировав просьбу Соты?       — Моя судьба настолько тебя волнует, что ты потерял контроль — и чудом не убил его, — зло продолжил он. — Из-за меня ты готов отбросить годы тренировок в Интарге, похерить всё, чего достиг. Я… не хочу этого. Не хочу таких жертв.       Сольф не удивился, когда увидел в глазах Аселета слёзы. Его крепкая, хоть и потрёпанная скорлупа, полностью разрушилась — он больше не мог скрывать своих эмоций или сдерживать их.       Несмотря на свои жёсткие слова, Тейрин шагнул к нему и мягко, бережно прижал к себе.       — Я больше не ребёнок, которого ты должен защищать каждую секунду своей жизни.       — Ты мой брат, — надрывно выдохнул Аселет. — Ты — всё, что у меня есть.       — Это не так. Не только я. Все переживают.       Сольф с интересом наблюдал за ними. У этих двоих было уйма проблем: недопонимания, недосказанности, излишняя осторожность, но они постепенно заполняли пустые места. Аселет заменил Тейрину семью, и его страх был естественным последствием возложенного на плечи бремени.       Вообще-то, чем дальше, тем больше Сольфу нравился Аселет, его отчаянная решимость и даже какое-то безрассудство. Он был из тех, кто первым бросится на выручку, повысит голос и ринется в драку, и от такого поведения его останавливала только воля.       Но увы, не в том случае, когда дело касалось Тейрина.       Они разомкнули объятия.       Тейрин сделал шаг назад, внезапно развернулся и пошёл прочь. Каким бы неожиданным не было это отступление, он позволил им остаться наедине.       А это уже значило очень многое.       Аселет медленно опустился на ту же ступеньку. Растрепанные длинные волосы соскользнули с плеча, закрывая его лицо.       — Ты мог бы снова разорвать нашу жилу и стать моим владельцем, — сказал Сольф.       — Я думал об этом, — честно признался Аселет. — Но он никогда меня не простит.       Он надавил на веки пальцами.       — Я и сам не смог бы, — его неуверенный голос был совершенно не похож на обычный, требовательный и сильный. — Почему он не сказал мне?..       Каким-то образом Сольф догадался, что речь теперь шла о Соте.       — Хотел тебя защитить. Вы все только этим и занимаетесь, разве нет?       Тишина сковала их. Теперь Шенсул был неестественно тихим: он превратился в мертвый город, полностью лишился шума жизни. Он будто спал, не желая просыпаться, второй раз за время своего существования полностью опустошённый, выпитый досуха.       Сольф уже думал, что на том всё и закончится, как Аселет вдруг, едва слышно сказал:       — Прости.       И это было так странно, почти невозможно.       — Прости, — повторил Аселет, будто сам не был уверен, что сказал это вслух. — Я не должен был решать за него и за тебя.       — Ничего, — ответил Сольф. — На твоём месте я бы не смог остановиться. Ты имел полное право забрать мою жизнь тогда. И имеешь сейчас.       Аселет горько хмыкнул и поднялся почти с прежней решимостью. В его взгляде больше не было ненависти, но боль осталась, и им всем было нужно время, чтобы она ослабла.       Когда он ушёл, с ветки дерева сорвалось несколько пронзительно-жёлтых листьев.       Сольф рассеянно проследил за их полётом.       Интересно, как долго он продержится на этот раз.