Момент отражения

      Тейрин вздрогнул.       Лицо почти не изменилось, но импульс, вспыхнувший в жиле, раскрыл Сольфу все оттенки эмоций, которые он хотел увидеть.       Тщательно подавленная надежда заиграла где-то в сердце зарева его сложных, многогранных чувств. Раскрылась, расцвела, постепенно вытягивая за собой и всё остальное. Любовь. Нежность. Отчаяние.       И стоило только на мгновение отвлечься, что-то случилось — или Сольфа оглушила пьянящая лёгкость, или он вдруг взлетел. Оказалось, его подхватили, подняв над землёй. Чтобы затем, оттащив куда-то в тень, азартно опрокинуть на дерево.       Глухо засмеявшись, Сольф сполз по шершавому стволу и с готовностью подставил шею для укуса. Связь постепенно превращалась в какое-то подобие чтения мыслей, маскируясь под интуитивные действия.       — Тейрин... прошу... пожалуйста, сделай меня своим.       Тейрин приостановился. Оставив злой поцелуй на прохладной бледной коже, отстранился и упёрся ладонью куда-то за его плечом.       — Ты точно... уверен?       Он поймал затуманенный взгляд Сольфа. Серьёзность не оставляла места привычной игре в непонимание.       И на самом деле Сольфу хватило бы даже просто смотреть на него так, всю ночь. На растрёпанного, притягательного, счастливого. Он редко видел Тейрина настолько эмоционально вовлеченным и открытым.       Выходит...       Любовь — это не только про боль и накатывающий страх потери? Это ещё и про свет, способный затмить звезды и эксцеры. Который теперь практически прожигал Сольфа насквозь — стоило только слегка ослабить узел.       — Уверен. Я уже твой. Давно. И это лишь... моё желание.       — Твоё желание, — повторил Тейрин практически ему в губы. Его ресницы словно сияли в странном мистическом свете.       Он коснулся щеки Сольфа с необычной трепетной нежностью. Затем плавно потянул за ремешок, расплетая его косу.       — Ты вообще знаешь, как сильно я тебя люблю? — спросил он, ласково рассоединив пальцами волнистые мягкие прядки.       — Не понимаю, как ты можешь, — честно ответил Сольф. — И как я могу — тоже не понимаю... после всего, что со мной было, странно, что я всё ещё способен. Может, это потому что ты просто потрясающий.       Тейрин заулыбался.       А затем снова нежно поймал его губы, вовлекая в глубокий, медленный, важный поцелуй-договор. О чём он был — они оба знали и не знали одновременно.       Сольф фыркнул прямо в губы, почувствовав, как язык Тейрина мягко борется с ним, в то время как его рука боролась с завязкой плаща. И победила — в конце концов, он ведь был предметником, и очень даже ловким, когда нужно.       Словно в отражении, он повторил его движение, правда, его рука быстро запуталась и пришлось рассечь узелок истелесией.       — Вредитель, — беззлобно поддел Тейрин.       Ткань сползла с его сильных плеч, и Сольф с нескрываемым удовольствием положил на них ладони. Следующим слетел редингот, о сохранности которого как всегда никто не заботился.       — Я люблю тебя, — повторил Сольф, прижавшись к уголку нервно подрагивающих губ. — Люблю...       Ему нравилось это произносить. Не только признаваться, но и признавать, с головой погружаясь в собственную честность. Зачем он пытался это исправить, изменить, подавить? Спрятать даже от самого себя?       Да и как можно спрятать что-то настолько важное?       — И я тебя, — вторил Тейрин, всё больше пропуская в голос волнение. Он наверняка мог повторять это эхом ещё десятки раз.       Наконец-то стало важно показывать и проявлять чувства такими, какие они есть на самом деле.       — Ты боишься? — вдруг с некоторым удивлением распознал Сольф.       — Ещё бы. Я же знаю, с кем имею дело, — пошутил Тейрин.       Получалось не просто: иногда он замирал, чтобы успокоиться, и Сольф сжимал подрагивающие плечи, выражая готовность ко всему, что он захочет сделать.       — Ну, в этом вопросе... мне точно нечем тебя удивить, — хихикнул Сольф.       Затем он завёл руку за голову Тейрина, погрузил пальцы в волосы на затылке.       — Ты не сделаешь ничего плохого, — добавил Сольф с уверенностью. — Я знаю. Поэтому... перестань переживать.       Открыть своё сердце посреди заброшенного сада оказалось намного проще, чем в подходящей, комфортной и понятной обстановке. Это место и ночная тишина поддерживали ощущение предела, края, за который вот-вот придётся зайти. Словно завтра не наступит, а если и наступит, то не для всех, а значит, есть только этот миг. Этот... момент.       Оставив несколько лёгких поцелуев на его щеках, Тейрин вдруг серьёзно кивнул.       — Я... мне нужно кое-что. Подожди немного, ладно?       — Сбегаешь? — Сольф плавно опустился на брошенные у мощных корней плащи.       — Не дождёшься.       Сольф умолк, не в силах больше отвечать, но Тейрин испарился на такой ничтожный отрезок времени, что он его почти не заметил. Этого хватило, только чтобы погрузиться и сразу выплыть из одурманивающего густого удовольствия от прикосновения к нити, соединившей их зеркала.       — Здесь всегда было столько звёзд? — прошептал Сольф, почувствовав, что Тейрин вернулся.       — Может быть, раньше это не имело значения?       Он посмотрел на Тейрина так же внимательно, как на небо.       — Ты тоже сияешь.       — Конечно. Ты ведь сказал, что любишь меня.       — Ты знал.       — Знать и признать — это разное, Сольф.       — Разное… и правда разное. Совсем.       Тень накрыла его сверху, заставив невольно заулыбаться. Если бы он мог, он расцеловал бы и её тоже. В конце концов, именно с неё той странной ночью всё и началось...       Тейрин толкнул его на лопатки и сразу же устроился между ног. Уверенно нащупав пуговицу штанов, легко избавился от лишней преграды. И как только Сольф почувствовал трепетное прикосновение к себе, он, наконец, расслабился.       Расслабился, заглянув в звёздное полотно.       Позволил себе и стон, и дрожь, и жалобный вздох. Наверное, он впервые чувствовал себя не разрушительной пустотой, а кем-то другим — живым, настоящим, необходимым, желанным.       Оберегаемым, любимым существом.       Расслабился.       И именно поэтому следующий поцелуй был совсем другим.       Жгучим, немного горьким: Сольф попытался вложить в него и своё настоящее отчаяние. Мысль о том, что с некоторых пор он боится потерять Тейрина. Эти эмоции, глупое наслаждение, неуместное в это время счастье, тем не менее исцеляющее самые глубокие раны.       — Ну что ты... — мягко откликнулся Тейрин. — Всё будет хорошо. Ты веришь мне?       Сольф кивнул.       Он знал, каково это — быть с мужчиной. С ним делали всё, что можно сделать с человеком, чтобы утолить сексуальные потребности, но сейчас он не хотел об этом даже задумываться. Какая разница, кем он был до Тейрина, если настоящая жизнь началась с момента их встречи?       Пока Тейрин зубами тянул пробку из бутылочки исцеляющего геля, Сольф с азартом занялся его рубашкой. Забрался под неё ладонями, с чувством погладил крепкие бока. Затем стянул ткань с плеч и не удержался — оставил жадный поцелуй на покрывшейся мурашками коже.       — Сольф, — весело фыркнул Тейрин. — Ты что, засос на мне поставил?       — На мне, — хихикнул Сольф, слегка дёрнув плечом.       И правда — след уже переместился на его тело.       С минуту они пытались успокоиться, уткнувшись друг в друга и хохоча по очереди.       — Другая... — отсмеявшись, Тейрин потёрся лбом о ключицу Сольфа. — Ладно, не смеши, а то мы никогда не закончим.       Мягко поцеловав его куда-то в макушку, Сольф покорно помог избавиться от оставшейся мешающей одежды.       Прохлада скользнула по коже, но на самом деле это последнее, что его сейчас заботило — когда рядом было горячее тело и не менее горячие ладони.       Несколько долгих мгновений Тейрин с нескрываемым удовольствием рассматривал его. Светлую кожу груди, плечи, дуги рёбер, впалый живот, соблазнительные бёдра. Затем немного отодвинулся, чтобы капнуть геля из открытого бутылька на пальцы.       Сольф нежно следил за ним.       — Ты всегда... думаешь о комфорте. В сексе, — тихо сказал он.       Согрев гель, Тейрин слегка наклонился над ним и коснулся там, внизу.       — Зачем нужен секс, если кому-то плохо? — справедливо спросил Тейрин. — Я бы не стал...       Он замолчал, полностью сосредоточившись на ощущении.       Сольф потянулся, чтобы его приобнять.       Всё было иначе. Его тело подстраивалось, раскрывалось, откликалось на каждое касание. Словно он был музыкальным инструментом, на котором никто так и не научился играть. Никто, кроме Тейрина. Пальцы настолько бережного хозяина, безусловно, могли высечь из него любую мелодию, и они выбрали музыку глубокого, постыдного удовольствия.       Почувствовав, что слегка вспотел, Сольф стёр испарину со лба, выдохнул и неверяще распахнул глаза, вдруг догадавшись — может, поэтому эксцеры исчезли? Он впервые поднял солнца, потому что его попросили, а не приказали. Поэтому истеритм выстроился в контролируемый пульс? А не в злобный рёв измученного сознания?       — Ты притих. Не больно? — спросил Тейрин, касаясь его изнутри, там, где вспыхивало и нетерпеливо тянуло в ожидании продолжения.       — Нет, я... нет. Это не боль...       Пожалуй, если бы Сольф был творцом, в попытке сотворить кого-то идеального он повторил бы Тейрина до мелочей. Открытое, тёплое зеркало, внимательный взгляд, непокорные тёмные волосы, притягательную смуглую кожу, каждую мышцу сильного тела. Шрамы на спине, быстрые жесты, смех…       Но в особенности — эту чарующе колкую улыбку.       — А что тогда?       — Знаешь… — Сольф приподнялся, чтобы сказать свой секрет на ушко. — Просто проверь.       Он знал, что Тейрин сможет всё изменить. Он уже исправил многое, буквально переписывая, восстанавливая искажённое сознание строчку за строчкой. Словно Сольф и впрямь был одним из разрушенных артефактов на рабочем столе, и его можно было отреставрировать при должном старании.       При должном терпении.       На самом деле, раньше Тейрин казался ему каким угодно, но не терпеливым. Сейчас всё воспринималось совсем иначе. Если он видел, что спешка причиняет только вред, он становился невероятно методичен.       И потому Сольф доверял ему, как себе.       Когда осторожные пальцы, наконец, сменил жар тела, он с готовностью подался вперёд. И удивился лишь тому, как приятно потеплело в животе, стоило Тейрину остановиться, чтобы приласкать его.       — Смотрел бы на тебя такого… вечно.       — Не раскрывай тайн.       — Эй... у меня есть причина.       Улыбка снова погасла, когда Сольф сжал сильные бёдра ногами. В этот раз он подчинялся добровольно... и хотел именно этого. Только этого.       Потому что больше ничего не имело значения, кроме Тейрина, прижимающего его к себе и осторожно проникающего глубже.       Это ощущение — его присутствия, существования где-то под кожей, рядом, на расстоянии руки, Сольф уже давно воспринимал как нечто естественное. Неотъемлемое, постоянное.       Он впервые подумал о том, что существует сила, куда более могущественная, чем творение. Или разрушение.       Сила, способная держать структуры, формы, образы и материю в том виде, в котором она пожелала зеркально воплотиться. В их случае — лишь рядом.       Любовь…       Могла изменить даже реальность.       Тейрин вдруг снова обратился колдовским миражом. Его хотелось почувствовать, будто он мог исчезнуть, так что Сольф положил ладонь на центр грудной клетки. Коснулся, будто глади воды — едва-едва.       Словно прочитав намерение и мысли, Тейрин накрыл его руку своей.       А ведь он уже давно всё знал. Наверное, понял ещё тогда, когда заставил восстановить эмоциональный поток между зеркалами. Потому что, на самом деле, спрятать настолько сильные чувства невозможно.       Даже если не давать им имя, даже если постоянно пытаться от них отвернуться. Они жили и набирались сил, чтобы теперь приковать двух людей друг к другу.       — Да... — слегка двигая бёдрами, Тейрин поднял его ладонь к лицу и поцеловал синтатин. — Вот так.       Удовольствие стало настолько острым, что на глаза навернулись слёзы. Тейрин нежно собрал их губами. И ничего не спросил.       Сольф не помнил, что испытывал хоть что-то отдалённо похожее. Без примеси злости, гнева или отчаяния. Ослепительно яркое, в теле, в сердце. Тейрин тоже — пусть и выглядел собранным, честным и серьёзным, как всегда, беспомощно тонул вместе с ним.       Их тела переплелись так же тесно, как зеркала — стало невозможно и невыносимо хорошо. Звук собственных стонов Сольф слышал словно издалека, плавая в дымке наслаждения. Ощущения телесного и зеркального наслаивались друг на друга, стирая границу, за которую так опасно переступать.       Но Тейрина это, казалось, тоже едва ли беспокоило. Он наконец-то дал волю своей силе, и Сольф почувствовал на себе всё то, что скрывалось за быстрыми оценивающими взглядами. За почти небрежными прикосновениями. За сдержанными объятиями.       Он ждал. Именно такого — звериного, неконтролируемого. Чего-то, что окончательно разобьёт оковы. Для Тейрина слияние значило очень многое, будто он и сам подвёл итог, что-то решил, без слов и громких заявлений.       «Я принимаю тебя по-настоящему.       Тебя, того, чьими руками была разрушена моя прошлая жизнь, и чьими руками создаётся новая».       Такое творение Сольфу стало важнее, чем любое другое — возможность влиять на жизнь одного-единственного человека ценнее, чем уметь поднимать города одним движением руки.       Эхо удовольствия обрушилось на него сперва по зеркальной жиле. На мгновение показалось, что сознание попросту не выдержит такого удара.       В глазах Тейрина тоже на миг мелькнула паника — а потом всё слилось в единую пульсацию и медленно, равномерно схлынуло.       Несколько долгих минут спустя всё смягчилось. Наступила ночная тишина. Шелест деревьев вплёлся в надсадное быстрое дыхание.       В следующий раз поймав тяжёлый, тёмный взгляд, Сольф подумал, что ради этого мгновения без колебаний прошёл бы весь свой ужасный путь снова.       — Если мы проиграем... — глухо заговорил Тейрин. — Знай, что я не жалею ни о чём.       — Я тоже.       Он мягко убрал влажные спутавшиеся пряди с лица Сольфа. После чего прижался лбом к его лбу.       — Тогда прошу, пожалуйста, не плачь.       Слёзы текли сами по себе. Сольф даже не чувствовал их, он думал о стольких вещах одновременно, что почти потерял контакт с собственным телом.       — У тебя самого глаза на мокром месте... — пошутил он, накрыв веки запястьями.       Лёгкий ночной туман обратился волшебной тканью, спрятавшей их двоих от мира. Сольф только в этот момент понял, что Тейрин взял с собой ещё и согревающий камень, чтобы они не замёрзли.       Он тихо рассмеялся.       Как странно. Когда в последний раз он плакал и смеялся одновременно?       Когда возился в саду, ловя зрелые плоды в руки и безобидно радовался тому, что любое животное слушалось его? Когда земля оборачивалась податливой глиной и он мог сотворить из неё что угодно, совсем как в Центропике, ведомый Мейталь?..       В той, другой жизни.       Тейрин повернулся к нему, устроив руку рядом с головой.       — Не думай о плохом, ладно? — попросил он.       Сольф сделал глубокий вдох и повернулся.       — Повинуюсь, господин...       Тейрин хрипло захихикал.       — Ну-ну. Тебе никто не поверит.       — Ладно, давай по-другому... — Сольф хмыкнул, чуть приподнимаясь. — Спасибо, за всё что ты сказал. Но мы не проиграем. Я не допущу этого.       Его серьёзное лицо повторилось отражением — взгляд Тейрина покинули шальные искры. Он кивнул, а потом поднял глаза к небу.       — Так-то лучше.       И Сольф, бегло коснувшись раскрасневшейся влажной щеки, снова его поцеловал.

* * *

      Иногда он всё-таки проигрывал.       В дни, когда были допущены все ошибки, сделаны неправильные выборы и нарушены правила, Аселету снился один и тот же сон.       Сон, в котором он крепко держал Соту за шею, чувствуя как в напряжённом теле бурлит первородная магия. Сон, в котором по красивому лицу скользила не отстранённая мёртвая улыбка, улыбка-маска, слепленная специально для него, а настоящая, живая, счастливая, раз за разом расцветающая под губами, потому что была у него такая особенность — смеяться в поцелуй.       Сон, в котором они могут быть вместе.       Где самое главное решение ещё не принято, и всё замерло, застыло, остановилось. Где навсегда остались ночь, звёздное полотно, дом, второй этаж, мокрая смятая постель и тяжело покачивающаяся плакучая ива под распахнутым окном.       Где навсегда остался вопрос:       — Ты правда этого хочешь?       И мрачное молчание в ответ — потому что давно прошли времена, когда Аселет понимал, чего хотел.       Когда-то он думал, что хотел лишь одного — защитить Тейрина. Это была его миссия. Долг.       Когда маленькая спина брата дрожала под ладонями от сдерживаемых рыданий или он не мог спать, потому что, едва закрыв глаза, видел только мёртвые тела и залитую кровью землю.       Когда Тейрин без сил падал на тренировке или не мог найти себе места, слоняясь туда-сюда. Желание защитить затягивало Аселета, как воронка, как болото, и он сам начинал бегать, трястись и волноваться, зная, что не преуспевает, не справляется.       Он не справляется — и именно поэтому случается непоправимое. Неуместное, инородное.       Солнечный свет во время похорон. Поток свежего воздуха, который не дарит облегчение, а скорее сбивает дыхание и ритм.       Сота врывался в их мир грозой, бурей — принося ещё больше хаоса, но вытаскивая из состояния бессилия. Смеялся, носил сладости, воровал у Каэля вещи, подкладывал в кровать насекомых, залезал через окно, дырявил одежду. Он бегал за Тейрином, когда тот впадал в своё жуткое беспокойство, и ставил ему подножки, чтобы перевести стрелки на себя — подраться с ним, поиграть, заставить его думать о чём-то другом, хоть о чём-то... кроме смерти.       А потом обращал внимание на Аселета — и смотрел. Смотрел этим своим понимающим взглядом, рвущим душу на части, но улыбался светло, невинно. Мол, я вижу. У тебя всё в голове немножечко получше, чем у этого дурака. Хватит и кузнечика на тарелке.       Примерно тогда Аселет переписал свою важную миссию. Он решил, что теперь должен защитить Тейрина хотя бы от пагубного влияния Соты, но на деле пытался защититься от него сам, выставляя брата, как щит.       Потому что он, привыкший к порядку: в вещах, в расписании, в голове, вдруг получил удар по всем фронтам и никак не мог собрать куски своей реальности в единое целое.       Он ненавидел Соту, когда тот заставлял его чувствовать стыд. Или веселье. Или слабость. Или досаду. Он ненавидел Соту — потому что тот мог позволить себе сделать любую глупость и никогда не заморачивался тем, чтобы оправдываться или испытывать чувство вины.       Он ненавидел Соту, потому что у него как будто намного лучше получалось быть для Тейрина братом.       И так, втроём, они тащились вперёд, пока Тейрин не подхватил какую-то заразу и его не увезли в Ланхей на осмотр. Что-то внутри Аселета сломалось, когда Каэль посмотрел на него с осуждением — как ты мог упустить, как ты мог не заметить, что он заболел? Сота понял, а ты нет?       Следующей ночью, уверенный, что его никто не видел, Аселет стащил из самого защищённого сундука в хранилище бутылёк мхуны и налил себе в кружку.       Аселет ненавидел Соту за то, что именно в тот момент он появился из ниоткуда. За то, что взял его за руку, потащил в комнату, толкнул на кровать. Накрыл сверху простынёй, залез в импровизированный домик сам. Достал из кармана маленький кусочек клёнзы и положил между ними.       За то, что он создал какое-то новое измерение, временно открытое только для них двоих. Мир, в котором Аселет больше не был единственным выжившим братом, не был тем, кто должен заботиться и контролировать, не был сомнительным воплощением порядка. Мир, в котором он был уставшим страдающим ребёнком, готовым выпить смертельный яд, потому что внутри него всё болело и ныло, и не заживало уже совсем.       Аселет ненавидел Соту за то, что он посмотрел ему в глаза и сказал:       — Ну?       Что это самое «ну» ударило куда-то в грудь, забрало дыхание, прокололо насквозь. И словно вырвало глубоко засевшую занозу у него из сердца.       Аселет ненавидел Соту за то, что расплакался перед ним.       Но за то, что Сота обнял его двумя руками и прошептал, что ни в чём он не виноват — ненавидеть не мог.       Аселет тогда впервые подумал, что хотел бы, наверное, стать лучше, сильнее. Но у него не получалось.       Рядом с Сотой он попросту не мог быть сильнее.       Миссию снова пришлось поменять: оказавшись в Интарге, Аселет решил, что теперь его единственное желание — остаться в своём уме.       Он решил, что первым делом должен победить одиночество. Учиться, как Сота, дружить, объединять, вдохновлять. Этот процесс захватил его как ничто другое. Он быстро стал лидером во всём, где лидер был нужен. Оказалось, что стремление к порядку не какая-то безумная идея, не попытка поймать потерянное ощущение контроля, а просто часть личности. И если рядом нет того, кто врывался бурей и гонял по морю, словно маленький кораблик, он действительно становился только лучше.       Он приносил пользу.       Новая реальность диктовала условие: несмотря на то, что Сота стал вдохновением, Аселет больше никогда не хотел его видеть.       Но едва покинув Интарг, очень скоро обнаружил себя на пороге его дома.       Когда Сота появился перед ним возмужавший, высокий, но всё с таким же чистым, полным удивления и радости взглядом, Аселет решил, что просто хотел проверить свою выдержку.       Должен же он был чему-то научиться? Как минимум противостоять хаосу. Он был из тех, кто способен без сожаления отрубить безумную голову Адены, и уже держал меч в руках, когда Сота поставил перед ним стакан сливки, улыбнулся и сказал:       — Ну?       И всё. Аселет не хотел больше ничего, кроме него — рядом, близко, сейчас.       — Эй, — позвал Сота, когда они оказались в его спальне, на неприглядно скомканном одеяле. — Ты правда этого хочешь?       — Нет, — ответил Аселет.       Сота запустил дрожащую руку в его волосы. Он тоже не собирался — они всегда одинаково боялись этим делиться. Никому не хотелось признавать, что не отболело, не прошло. И даже долгие годы по отдельности ничего не изменили.       Как Сота врывался в мир Аселета, каждый раз переворачивая всё вверх дном, так Аселет остужал ожоги на его сердце. Отстранённый, но чуткий, строгий, но ранимый, стремящийся к порядку, но проигрывающий самому себе. Аселет, с его почти хрустальной красотой, с родинкой под глазом, с эмоциями, которые он так сильно подавлял, что они потом вырывались ярким потоком — как и в тот раз...       В тот раз, когда они оба хотели быть вместе по-настоящему.       Когда были сплетённые тела; пропитанные горечью, влажные, долгие поцелуи, обрывающиеся вздохи и стоны. Когда была боль, похожая на зеркальную — парализующая, скручивающая на месте.       Когда Сота запомнил подавляюще громкий, густой истеритм, а Аселет убедился, что после ритуала становления магом зеркало Соты осталось прежним, и сказал, с трудом оторвавшись от его шеи:       — Я знал, что ты это сделаешь. Знал, что ты станешь магом.       Ночь заглядывала в окно, мирно шла по кромке времени, пока внезапно не наступил рассвет. Сота замер посреди комнаты и со смехом накинул на голову Аселета простыню.       Ужасно подробный сон — чувствительная иллюзия, красочная картинка, как будто не из этой жизни. Слишком светлая, счастливая и яркая.       Сон, в котором они могут быть вместе, всегда сменяет реальность, в которой Аселет выбрал Кантилерию. Реальность, где после рассвета было утро и ссора, разговор о сути наёмничества, спор, гнев.       Где было прощание у плакучей ивы и те слова:       — Мы больше никогда не должны находиться рядом не по делу. Потому что из-за тебя я не смогу быть Кантиль. Да и... так будет правильно.       Холод в сердце, который ощущался как чувство расслоения, неизменно наступающее после зеркальных вмешательств.       — Да, — растерянно кивнул Сота. — В конце концов, ты стал дефектом из-за меня.       Он был прав и не прав одновременно, но Аселет не стал разубеждать.       Только поморщился от неприятного укола в груди.       Потом, после, Аселет вернулся к тому, с чего начал.       Он хотел защитить Тейрина от монстра, который уничтожил их дом, семью и прошлое. Монстра с прямым тёмным взглядом, за которым, как Аселету казалось, скрывалась сама суть зла — хаотического, неприкрытого, бессмысленного.       Он так сильно этого хотел, что ворвавшийся снаружи поток сострадания снова чуть не сбил с ног.       И когда он нашёл в лесу раненого брата рядом с ним, с этим чудовищем, которого они вдвоём проклинали всю свою жизнь, в нём что-то безвозвратно изменилось. Как если бы его взгляд метектора вдруг увидел не только потоки крови, бледные лица, формы зеркал, плотную пульсирующую жилу, но ещё и какую-то правду.       Что даже если из-за человека всё рушится, гибнет и меняется, чувства могут быть сильнее. Любовь может быть сильнее. И, наверное, неспроста у него почти никогда не получалось следовать за своим желанием — выдуманным и пустым...       Он думал об этом, когда Сота собирал свою сумку, потому что должен отколоться от их отряда через один поворот — им больше не по пути.       Им больше не по пути.       Покончив со сборами, Сота повернулся к нему, тряхнул головой, будто собака, и улыбнулся:       — Ну?       Аселету пришлось снять кольцо, чтобы по тенёте не пошла волна неконтролируемой боли.       — Прекрати, — попросил он. — Пожалуйста.       Он подумал, что не хотел бы смотреть с надеждой и ожиданием....       И когда Сота смиренно отступил, пряча невозможную боль, опять, опять... опять покорно принимая его выбор, Аселет понял, что у него снова не получится.