Момент отражения

      Первым вернулся свет. Сквозь неплотную темноту век пробились формы, напоминающие узор солнечных пятен.       Вторым пришло ощущение вмешательства. Но не такое, к какому Сольф давно привык — без холода расслоения, боли, парализующего страха. Исцеляющее.       Рядом кто-то был. Кто-то вёл его, ласково звал из темноты. И он доверился. Пошёл за ощущением, словно за путеводной нитью. К его огромному удивлению сознание проявилось так же легко. Без мучений и каких-либо испытаний. Воздух приятно заполнил лёгкие.       Распахнув глаза, Сольф увидел сосредоточенное лицо Руты.       — С возвращением, — сказала она.       Таких мягких пробуждений в его жизни было не больше десятка.       Проморгавшись, он уставился в потолок. В гладкие каменные своды, совсем не похожие на странный, сотворённый и покрытый символами потолок Вместилища.       — Где… где мы?       — В Венце.       — Но… как? Когда мы вернулись?       — Она убила нас одновременно, — голос Киана прозвучал откуда-то издалека.       Осторожно нащупав опору, Сольф сел.       — Я не понимаю.       — Все хорошо, — твердо сказала Рута, придержав его. Оказывается, он лежал у неё на коленях. — Как самочувствие?       — Я… честно говоря, странно… внутри как будто…       Он замер.       — Я голоден?       Бледные губы Руты растянулись в улыбке.       — Да. Потому что теперь ты снова человек.       Сольф перестал дышать. Ему послышалось? Так?       — Что?..       Он уставился на неё во все глаза.       И вдруг — почувствовал. Вернее услышал.       Его истеритм. Настоящий, первоначальный. Он больше не глушил, не перебивал сам себя, казался точным и ровным. Гармоничным. Через тело не проходила чужая энергия. Никакого ледяного фона, накатывающих волн эмоций, мерцания жилы.       Словно в трансе, Сольф посмотрел на свои ладони. Изучил руки.       Знака принадлежности на коже тоже не было.       — Но ведь это невозможно.       — Конечно, возможно. Я сотворила тебе новую жилу. Вернула связь с сайрис, землёй. Зеркальный слой — мой дом, и теперь, когда моё физическое тело восстановлено, я могу исправить что угодно, Сольф-ан.       Удостоверившись, что он не собирается снова лишаться чувств, она поднялась.       Сольф разглядел Киана в другом конце зала. Тот смотрел в ответ с выжидательным холодом. Он казался каким-то потерянным, даже измотанным. Может быть, потому что ему пришлось перетащить через зеркальный слой в Венец сразу троих? Даже думать о том, как такое возможно, не хотелось. В голове сами собой всплыли слова Тейрина, что когда дело касалось Совершенных, магия выходила за все возможные пределы.       — И ты не стал мешать?       — Я же сказал, что отпущу тебя. Но если ты очень хочешь, то можешь остаться здесь, конечно.       Рута хмыкнула и раздражённо отвернулась.       — Теперь я хочу попросить тебя об одолжении, Сольф.       Постепенно вернулась и телесность. Сольфу казалось, что тело потяжелело в разы — мышцы ныли от усталости и натруженности. Но внутри с каждым ударом сердца всё больше распалялся истинный огонь. И что-то похожее на счастье.       — Всё, что угодно… — сказал он, ещё не понимая, не осознавая, что это взаправду.       — Попробуй призвать Ланхе. Только ты можешь это сделать. Корона даёт тебе право говорить с Королём, с самой зеркальной формой Венца. Если ты сможешь приручить Ланхе, возможно, у нас получится вынудить его проявиться.       Киан вдруг поднялся. Пересёк зал и так же внезапно остановился. Грудная клетка коротко вздымалась, волосы висели, словно плети. Он чуть ли не трясся от гнева, но первая демонстрация могущества явно удерживала от попыток разорвать Руту на части.       — Ты сказала, что ничего не можешь сделать.       — Без Сольфа — да, — невозмутимо отозвалась Рута. О, ей явно нравилось его мучать. — И я всё ещё не уверена, сработает ли это. Ланхей — часть Венца, как тональ — часть владельца. Здесь, в этом месте, запутались миры. Говорить с Венцом нужно сразу на нескольких языках. И теперь всё зависит от Сольфа.       Киан обжёг его враждебным взглядом.       — Посмотрим.       Проигнорировав его выпад, Сольф поднял голову и неспешно приблизился к трону.       Он не помнил ничего. Как приручать, как обращаться к зеркалам существ. Как приказывать. Помнил лишь ужас, поселившийся в его душе, когда он смог разрушить чужое приручение.       Он не знал, сможет ли теперь что-то исправить.       Но должен был попытаться.       — Покажись… Ланхей.       Зловещую тишину, окутавшую Венец, коснулось эхо его голоса. Но ничего не произошло. Ни одна тень не шевелилась. Сольф прикрыл глаза, прислушиваясь к себе, к своему телу и силе. Внутри всё казалось верным. Но что-то было не так.       — Ланхей… — попробовал он снова. — Я хочу, чтобы ты проявил себя.       Ничего. Снова — ничего.       Горькую тишину заполнил хриплый, истерический смех Киана.       — У вас не получится. Совершенные сделали всё, чтобы изуродовать реальность, и никто этого уже не исправит… я буду вечно слоняться здесь, посреди этой грязи и в итоге стану таким же дерьмовым искажённым осколком.       Не обратив никакого внимания на его слова, Сольф коснулся холодного камня трона.       — Каждое живое существо — тайна… — прошептал он.       — Прошу, попробуй ещё, — с надеждой попросила Рута.       Сольф задумчиво растёр в пальцах мёртвую золу.       «Я убью его, если он посмеет к тебе прикоснуться. Убью!»       Он моргнул.       Верно. Верно…       Киан говорил: злые волчьи глаза и слова на незнакомом языке. Но Сольф не слышал, чтобы хоть одно творение могло говорить. Значит, они обращаются не к тому? Он снова поднял голову, набрал в лёгкие воздуха.       И приказал:       — Покажись… Юнсей.       Будто в ответ на его слова в пустоте эха раздался пульс. Затем — надсадное звериное дыхание.       — Что? — тихо спросила Рута. — Сольф?..       Тени расступились. Дальняя стена бывшего тронного зала потеряла чёткость. Подёрнулась едва заметной дымкой. И, наконец, стала меняться, переламываться… в нечто иное.       Появились позвонки изогнутой дугой спины. Длинные линии чёрных, давно сгнивших рёбер. Тяжёлые мясистые лапы с острыми когтями. Страшный череп, узкий, вытянутый, потерявший форму и красоту. Провалы глазниц, из которых сочилась булькающая жидкость. Последними в их жуткой страдающей темноте зажглись тусклые огни.       Слипшиеся комки шерсти были покрыты всё той же тлетворной массой. Кое-где кожа отсутствовала и висела лоскутами.       Через шум крови в ушах Сольф услышал грохот и сдавленное рыдание. Упав колени, Рута закрыла рот ладонью.       — Ю… Юн…       Волк издал рык. Звук не был похож на что-то звериное — он напоминал одновременно и скрежет, и гул, и предсмертный хрип. Повсюду в комковатом теле виднелись дыры и пустоты. Последними появились длинные чёрные нити, вены, расползающиеся по всему Венцу, подобно венам и артериям человека. Мёртвые глаза зажглись белым, ледяным огнём ярости.       — Так это… это и есть… — голос Киана дрогнул. — Это и есть…       — Шолот, — договорил Сольф.       Киан встал рядом с ним, ошеломлённо глядя на монстра.       Несколько долгих мгновений они просто смотрели на истекающего гнилью монстра, не в силах пошевелиться. То, что осталось от Юнсея, превратилось в настоящее чудовище. Долгие годы оно существовало в зеркальном слое, в ловушке, в одиночестве. Совсем как Хейлих и его анкай-ядро внутри Стража.       С трудом подавив ужас, Сольф шагнул ближе.       — Я кое-что принёс тебе… — сказал он и, игнорируя грязь, медленно сел перед огромной мордой. Затем извлёк из кармана анкай-ядро Хейлиха и положил рядом с существом.       Жуткие провалы опустились к маленькой светящейся сфере. Волк слегка подтащил ближе тяжёлое тело, спаянное в единое целое с крепостью и осторожно тронул ядро мордой. Будто понял. Будто… почувствовал.       Яростное сияние в его зрачках погасло, превращаясь в тень, наполненную редкими нежными искрами. Гулкое рычание затихло.       — Я должна была понять... — прошептала Рута. — Должна была догадаться… он присоединил своё зеркало к тому, что осталось от Ланхе, чтобы сделать его сильнее, а потом… он единственный умел… но… из-за нас…       Слёзы текли, но она словно и не замечала этого.       — Он всего лишь хотел нас спасти…       Оскалившись, Волк лизнул анкай-ядро темным сухим языком и взял его в пасть, словно пытаясь спрятать, защитить. Голубой свет пробился сквозь щели острых зубов.       Кое-как поднявшись, Рута шагнула к Сольфу. В её дрожащей ладони материализовалась двухклинковая глефа.       — Не мог бы ты… не мог бы ты это сделать? Пожалуйста?       В ответ на её слова волк тихо заскулил. Словно умоляя прислушаться. Сольф тяжело сглотнул.       Передав ему глефу, Рута присела перед Юнсеем на колени и бережно приподняла уродливую морду. Грязные кости в ранах скрежетали и скрипели от каждого мельчайшего движения.       — Я буду с тобой, Юн. До конца.       Она прильнула к его носу, обнимая руками и пачкаясь в чёрной жидкости.       Сольф тоже зачем-то ласково коснулся холодных костей.       — Ты свободен.       Перед ним вдруг промелькнули другие глаза. Пустые и тусклые — глаза подавленной и приручённой жизни. Глаза Мирты. Здесь и сейчас Сольф впервые подумал, что, может, был всецело прав в тот день. Нет ничего хуже, чем быть пленником своих или чужих желаний.       Плавно подняв глефу, он рассёк шею волка одним быстрым, сильным ударом. Вложив в него всё, что мог. Всё, что осталось.       Плечи Руты дёрнулись. Юнсей вонзил когти в каменный пол и издал последний вздох. Искры в провалах глазниц погасли. Тяжёлое, вросшее в крепость тело рассыпалось чёрными хлопьями. Анкай-ядро с тихим звоном упало вниз. И, наконец, разводы стали испаряться. Даже с трона.       Но как только стены и пол очистились от безобразного налёта, посреди тронного зала появилась высокая изящная фигура. Неплотный полупрозрачный призрак, больше напоминающий осколок, отзвук.       Юноша со светлыми растрёпанными волосами, короткими на висках и длинными на затылке. С мальчишеским лицом, но серьёзным, тяжелым взглядом.       Юнсей нашёл силы проявиться напоследок. Совсем как Рута на поле боя, пытаясь пробиться в реальность из невидимого слоя, в котором была заточена. На прощание он улыбнулся им всем, каждому — с благодарностью и теплотой. И так же неожиданно пропал.       Стало тихо. Только это была совсем другая тишина. Не зловещая. Не увечная. Не пронизанная болью и страданием. Тишина наполнилась глубоким покоем и завершением.       Робко, будто боясь её нарушить, Рута подняла ядро. Прижала к груди и свернулась вокруг маленькой сферы, баюкая её в ладонях. Сольф никогда не видел, чтобы кто-то так горько плакал. Не в силах безучастно смотреть, он положил ладонь на подрагивающую спину.       — Это всё благодаря тебе, — он первым решился нарушить трагичное безмолвие. — Теперь он свободен, и Хейлих тоже. Без тебя они бы остались навечно заточены в тюрьмах, которые создали, пытаясь спасти самое дорогое. Но теперь всё позади. Всё позади, Рута.       — Спасибо... Сольф, но... — она попыталась улыбнуться ему сквозь слёзы. — Но это без тебя ничего бы не получилось.       — Ах, какая драма, — то ли в знак уважения, то ли в знак солидарности, Киан честно подождал, пока атмосфера изменится, но его терпение было не безгранично. — Что ж, раз вы, великодушные герои, закончили с этими двумя страдальцами, не пора ли разобраться и со мной?       Сольф только теперь заметил, что он стоял на коленях перед троном. Его глаза тоже были влажными, будто даже немного сумасшедшими. В руке Киан держал килладжей.       — Что?       Киан небрежно бросил кинжал к его ногам.       — Ты собирался убить меня или как? Забери свою награду.       Опустив глаза вниз, Сольф зло прищурился.       — Знаешь, Киан, я не собираюсь пачкать о тебя руки.       — Ха… ха-ха-ха! Ты серьёзно? Такой гордый! Ты же грезил этим? Разве нет? Я делаю тебе подарок!       Сольф пнул кинжал обратно.       — Больше в твоих играх я участвовать не намерен. Так что разбирайся сам.       Расхохотавшись ещё громче, Киан схватил килладжей. И с демонстративным наслаждением вонзил себе в горло. Но безумная радость почти сразу сменилась непониманием.       Его тело исчезло. Сразу после он воплотился на троне.       Снова.       Длинные волосы скрыли лицо. Кулаки сжались до белизны. Тяжело и зло дыша, он прорычал:       — Почему? Почему?! Он ведь… если его больше здесь нет, мой осколок свободен, трон никто не охраняет, так ведь?! Почему?!..       Стерев влагу с лица, Рута выпрямилась. В голос вернулась твёрдость.       — Уверен, что хочешь знать?       — Да уж потрудись объяснить!!! — рявкнул Киан.       Она печально хмыкнула.       — Это длинная история. Ты точно готов её услышать?       Тон, которым она задала вопрос, звучал настолько повелительно, что Киану не оставалось ничего, кроме как принять новые условия.       Язвительность и ехидство улетучились. Он кивнул, бессильно повесив голову.       — Объясни мне. Пожалуйста.       Сольф неотрывно смотрел на его сломленную фигуру. Сейчас он едва мог его узнать. Ни силы, ни ярости, ни уверенности и величия. Ничего не осталось от злейшего врага. Источник ненависти к миру исчез. И Киан словно бы тоже. Осталась лишь оболочка.       — Я была ребёнком, когда Двускалет напал на Васволех, — дав им всем успокоиться, Рута начала свой самый важный рассказ. — Васволех — так называлась моя страна. Двускалет был жесток в завоеваниях. Они убивали людей и уничтожали всё, до чего могли дотянуться. А мой народ предпочитал жить в гармонии с миром. С магией. С природой… и…       — С Душаями? — спросил Сольф.       Рута обернулась.       — Да. По вашим меркам я росла будущим Архом. Как говорят в Двускалете — принцессой. Последним решением моего отца стал приказ совершить шою лиот. Погубить душая наших земель.       Она ненадолго замолчала, посмотрев на свои сотворённые руки и анкай-ядро.       — Душай — это больше, чем творец. Намного. Наш называл себя Оолун. Он согласился отдать нам себя, чтобы защититься. С его гибелью всё исчезло. Плодородная земля, леса… реки, всё, что было его плотью — стало неживым. Но что делать с кахими…       Киан медленно поднял голову, вслушиваясь в её чуть хриплый голос.       — Старейшими было решено поделить кровь на три равных части. Одну испил мой отец. Одну сохранили. Одну отдали мне… и это стало моей обязанностью. Предназначением принцессы. Я выпила калаф и получила огромную силу творения. Силу нашего душая, чтобы создать испод.       — Создать испод? — переспросил Сольф, изумлённо выдохнув. — То есть...       — Да. Я создала невидимый мир.       — Ты… создала что? Так обитатели — это…       — Мой народ. Искажённый. Изменённый моей рукой. Сохранённый в вечной безопасности. Невидимый мир — это моё творение, но он существует, пока существую я, как и все творения на свете. Тогда я думала, что просто смогу однажды всё обернуть вспять. Что это временно, пока двускалетские псы не уйдут, подавившись выжженной землёй, пока всё это не прекратится… я выпью последнюю часть крови и всё исправлю. В моём мире ничего не осталось. Осталась лишь я, и мне пришлось бежать в Митшаот. И на пути… когда я была слаба… последняя часть крови была украдена.       — Ты была всего лишь ребёнком…       Она удручённо покачала головой.       — К концу Светлого века пришло известие, что Превосходнейший Арх Ситиор разыскивал исключительных детей… — продолжила она чуть певуче, обращаясь к легенде о Пяти Совершенных. — Меня нашли в доме брошенных, где я творила, развлекая таких же никому не нужных сирот. И я была так слаба, что не могла оказать никакого сопротивления. Когда меня привели к Ситиору, он… предложил мне сделку. «Я подарю тебе всё, что ты пожелаешь, девочка, любое моё — будет твоим». Я сказала: «Я хочу, чтобы Двускалет пал». Из-за моих слов началась следующая война. Я стала Совершенной, надела оковы, и Митшаот вступил в бой с армией сатфиков, которую мы создали. Хейлих создал бессмертных лошадей и воинов. Я — оружие для них. Юнсей — места, в которых они могли пополнить запасы анкай. Эти места позднее стали Адинствами… У Двускалета не было ни единого шанса. Я наблюдала за тем, как казнят их шпионов, наслаждаясь каждой каплей пролитой крови. И только потом я поняла, что невидимый мир остался соединён с землёй мира остова. Нашего мира. Творение, которым мы, Совершенные, обеспечили процветание Митшаота, иссушал невидимый мир, потому что кровь принадлежала Оолуну.       — А твой отец? Он тоже был творцом? — вдруг глухо спросил Киан. — Он ведь выпил свою часть, как так вышло, что он тоже стал Обитателем?       — Мы поступили так, чтобы он мог… при возможности, создать путь назад. Но он не смог. И я не смогла. Он искал способ истончить преграду между нашими мирами, чтобы сделать обитателей могущественнее. Для этого он создал Венец.       Сольф уставился на трон, на котором сидел такой же растерянный Киан.       — Но как… он же… существует в нашем мире?       — Нет. Ты видишь его здесь, как и меня. Он так проявляется, но… Венец — это не место. Это… идея. Идея, способная влиять на мир. Она повторяет форму нашего дворца. Тот, кого выбирает трон, становится избранником Обитателей. Он получает страшную силу. Бессмертие. И взамен напитывает невидимый мир энергией из жизней тех, кого поглощает. Сначала это был всего лишь договор. И если выбранный Венцом не исполнял условия, то этот договор расторгался…       Она перевела дух.       — Я узнала об этом намного позже. А тогда мы нашли Венец. Я, Хейлих и Юнсей.       — И… Король кого-то из вас выбрал? — догадался Сольф. — Хейлиха? Он ведь был сильнейшим…       Она усмехнулась.       — Это часть легенды. Хейлих был невероятно талантлив. Придумывал и сочинял. Доводил всех своими странными задумками. Но не он был сильнейшим. Сильнейшим всегда был Юнсей.       Киан и Сольф переглянулись. Понимание, что Шолотом всё это время был именно Юнсей, что-то изменило. Почему-то Сольф не мог ненавидеть Киана как прежде. Он был прав, когда говорил, что является лишь продолжением чужих ошибок, и просто не мог стать другим.       Это зло не принадлежало никому из них. Оно жило и копилось в Юнсее в течении его мучительного существования. Зло отчаяния и бесконечной боли. А значит, вся их чудовищная история... всего лишь момент отражения. Осколок истории Совершенных.       — Он творил, как никто другой, потому что всегда носил в себе этот... гнев. Искал свой дом, но не мог найти. Поэтому ему давались именно места. И поэтому Венец выбрал его. Но Юнсей не оправдал надежд. Он не стал пользоваться силой. И когда Совершенные перешли черту, именно из-за него обитатели отправились на охоту. Случилась Темнейшая из ночей.       — Но почему именно в ту ночь? Произошло что-то из ряда вон? — спросил Сольф.       — Да… Бартек и Хейлих снова повздорили. Бартек атаковал его ночью, Хейлих был ранен. А Юнсей всегда относился к нему по-особому… тот конфликт зародился давно, но стал острее именно тогда. Я создала первую корону в ту ночь, чтобы поговорить с Королём, но после нашего разговора она сразу же разрушилась. Тем не менее, мы оба согласились с тем, что решение только одно. Зеркальный слой.       — Вся магия мира зависит от этого? — Киан потёр лицо ладонями. — Вся магия мира... берёт начало в стычке между кахими и людьми? Ты серьёзно?       — Да, — Рута взглянула на него. — Я всего лишь хотела защитить и тех, и других. И придумала слой, который является фильтром для потока магии между двумя мирами. Обитатели не могли насытиться, и поэтому я сделала их пищу горькой. Я Другая — потому что предала и свой и чужой народ.       Она немного помолчала, собираясь с мыслями.       — И люди, и обитатели начали бояться силы творцов. Мы знали, как зеркальный слой повлиял на людей. Но для обитателей всё стало ещё хуже. При поглощении они получали, кроме силы, агонию… эмоции, воспоминания… Теперь они могут атаковать лишь через риглисс, который сам по себе является платой за удар и раскол зеркала. А удар по зеркалу творца может даже уничтожить обитателя. Но страшнее всего это повлияло на Венец. Из-за меня отец стал пленником этого места. Гибель каждого, кого убивал Юнсей, он чувствовал на себе. Все эмоции, всё… К счастью, он обладает куда большей силой. Тот, кто является владельцем трона, всё ещё питает его, а тот, кто является владельцем новой короны, всё ещё может поговорить с ним здесь, в Венце. И призвать. Потому что он хотел бы избавиться от всех творцов.       Рута указала на трон.       — Всё это время ты кормил невидимый мир, Киан. Каждый, кто умер от твоих рук, стал их пищей.       — Что случилось после Темнейшей из ночей? — не дав Киану вмешаться, снова вмешался Сольф.       — Люди узнали, что такое зеркальная боль… Это длилось три дня. И это самые страшные три дня в истории. Боль, которой не существовало равных, никогда… Для общества, изнеженного роскошью и удовольствиями, она стала расплатой за всё, что они получили от творцов. Когда Ситиор узнал, из-за кого они едва не погибли, он пришёл, чтобы убить меня, но почему-то испугался. Бросил в темницу, запечатав оковы. Когда его народ взбунтовался, он решил подавить бунты с помощью оставшихся Совершенных. Хейлих отказался в этом участвовать. Он уничтожил тела созданных им же сатфиков-воинов. И с ним Ситиор поступил так же, как со мной. Нас заперли в темнице, которую создал Юнсей…       — Юнсей создал и темницу Мирес-шаота?       — Именно поэтому мы смогли сбежать. Юнсей притворялся, что подчиняется Ситиору. И нас по какой-то «случайности» охранял один из последних сатфиков-войнов Хейлиха.       Рута рефлекторно потёрла запястье.       — Мы приказали ему отрубить нам руки.       По спине Сольфа побежали мурашки.       — Так мы избавились от наручей. Без них сила творения была намного слабее, но больше нас ничего не удерживало. Мы обнаружили, что в тюрьме сидят другие творцы. В Митшаоте их оказалось не так уж мало, хотя, безусловно, не много для целой страны. Долгое время мы не могли решить, что делать дальше. Пока мы решали, Ситиор терял разум. Юнсей решил нам помочь, боясь, что он решит казнить нас. Сказал, что мы должны бежать с Ланхеем, ведь Ланхей был Тайной. Волк-отец. Волк-больница. Живое место. Они… так его любили.       Она слегка улыбнулась.       — Хейлих хотел, чтобы мы бежали втроём, все вместе, но Юнсей отказался. Потому что он знал, что будет дальше. Ситиор верил только Бартеку. Он показал ему, где хранится артефакт, контролирующий наручи. И Бартек залил в себя весь остаток калаф, став самым сильным. Но что пугало всех нас — те три дня зеркальной боли повлияли на него хуже всего. Он стал очень жестоким, создавал всё больше чудовищ. И словно сам вот-вот мог превратиться в монстра. Поэтому мы сбежали сюда, в Венец. Здесь мы… поняли, что не сможем ему противостоять. Без наручей мы были такими же, как все остальные. Я давно истратила свою силу. Хейлих тоже. В легенде говорится, что Ситиор отправил остальных Совершенных по следу. Но это неправда. Бартек хотел убить Хейлиха, и он пошёл за нами сам. Элесса стала заложницей, потому что он управлял наручами. Как и Юнсей. А мы с Хейлихом пытались решить, что нам делать.       Голос снова сорвался.       — Это я сотворила зеркало Ланхея и прикрепила его к трону. Предложила использовать его, приручить, заставить охранять Венец. Это была… моя ошибка. Моя. Только моя… Мы не должны были вмешиваться в это сложное, разумное творение… но мы боялись. Бартек обезумел, и мы не знали, что Юнсей вёл его в ловушку. Но ничего не получилось. Когда Бартек понял, что Юнсей предатель, он попытался подавить его через наручи. И Юн…       Она с тоской посмотрела на Сольфа.       — Уничтожил свои руки. Я до сих пор не могла понять, что именно он сделал. Но Венец, Ланхе и Юнсей сошлись в этом месте именно тогда. Он умер у Хейлиха на руках. Ланхей дал отпор чудовищам. Я билась с Элессой и победила. А Хейлих убил Бартека.       — Но ты тоже была ранена, и Хейлиху пришлось…       — Если Ланхей — дитя Хейлиха и Юнсея, то Мей тиаль — дитя Хейлиха и моё. Я знала, как исказить, чтобы стать его инструментом. В отчаянии он пошёл в Мирес-шаот. Мстить. Но даже с моей помощью, чтобы добраться до Ситиора ему пришлось сотворить Стража. Что было дальше — вы знаете… мятежный творец Хейлих… это неправда. Кого из нас можно назвать мятежным — так это Юнсея. Нет никого, равного ему. И уже не будет.       Голос Киана прозвучал безжизненно:       — Что ты хочешь этим сказать?       — Избавить тебя от власти Венца может только творец, равный по силе Юнсею. Тебе придется ждать, когда такой появится. Или ждать, когда Король сам избавится от тебя. Пока ты полезен, ты будешь ему служить. Недавно ты скормил целый город… так что сейчас, Киан, он тебя не отпустит.       Рута поднялась, отряхнула одежду и расправила плечи. Самообладание полностью вернулось к ней.       Киан устало растянул губы в усмешке. Отчаяние сгустилось так, что его можно было почувствовать физически.       — Похоже, тебе придётся найти для меня такого творца, Сольф. А потом заставить подчиниться. Если ты не хочешь, чтобы я уничтожил всё, что тебе дорого.       Переглянувшись с Рутой, Сольф сделал глубокий вдох.       И приказал:       — Встань.       Он сполна насладился тем, как в насмешливых глазах зарождается ужас. Искренний, настоящий, такой, какой не посещал их долгие, долгие годы.       — Ты правда верил, что дело было только в том заигравшемся подонке? — смакуя каждое слово, спросил Сольф.       Послушно поднявшись, Киан уставился на него. Без возможности возразить.       — Что?..       — Я мог бы заставить тебя страдать. Мог бы погрузить в вечный цикл самоубийства. Но на твоё счастье, Киан, я не такой, как ты. На твоё счастье, ты ошибся, и во мне ещё осталось хоть что-то человеческое. Поэтому… ты больше никогда и никому не причинишь вреда. Ты не сможешь даже взять оружие с намерением сражаться с кем-то. Ты никого не убьёшь, а если хотя бы помыслишь — руки будут слабыми, как у младенца. Я разрешаю тебе жить в удовольствие, самой мирной и бесполезной жизнью, какая только может быть у человека. Ничто из твоих выборов не должно привести к чьим-то страданиям. Я запрещаю тебе. Если ты меня понял, скажи «да».       Бледный, как смерть, Киан выдохнул:       — Да.       — Чтобы вернуть волю, ты должен помочь четырём миллионам людей. И запомнить наизусть четыре миллиона имён тех, кому ты скрасишь день своей прекрасной улыбкой.       Киан моргнул.       — Ну как? Каково это — знать, что ты больше себе не принадлежишь и никогда принадлежать не будешь? Даже моя смерть не отменит эти приказы. Они намного глубже и сильнее приказов владельца тоналю, Киан. Я говорю с твоим зеркалом. Сейчас ты приручен, как животное. И это изменит тебя навсегда.       — С… Сольф?.. Я же… я ведь тебя…       — Спас? Освободил? Ты хочешь надавить на жалость после всего того, что сделал со мной? После того, что ты заставил меня пережить? Я лишь возвращаю тебе то, чем ты щедро одаривал меня все эти годы.       — Ты не можешь...       — Могу. Ещё как могу. Счастливо оставаться, ублюдок.       Сольф отвернулся и пошёл прочь.       — Сольф! Сольф! Стой… пожалуйста, прошу тебя! Ты не можешь… ты не… это ведь был не я! Это Юнсей… это он Шолот! Не я виноват в том… что случилось!       Киан схватил лежащий на каменном полу килладжей. Попытался вонзить себе в грудь, но не смог и застыл с выражением абсолютной паники на лице.       — Сольф! Не смей… не смей, слышишь! Ты… я не смогу! Я никогда не!..       — Счастливо оставаться, Мейсмир-ан, — краем уха услышал Сольф. — Надеюсь, однажды ты сможешь найти покой.       За стенами Венца их встретил прохладный, почти зимний ветер. Сольф поднял голову к чистому, кристально-прозрачному синему небу.       — Ты поедешь со мной?       — Да, — ответила Рута и, спрятав анкай-ядро, достала кольцо с красным камнем. — Мы оба нужны Тейрину.       Они двинулись вниз по длинной лестнице.       Киан не стал их преследовать.       — Думаю, Хейлих гордился бы тобой, — вдруг сказала Рута. — Ты похож на него.       — Правда? Чем?       — В вашем языке нет подходящего слова. Но кахими называли это файлест. Близко к душе. Близко к правде. К образу и форме.       Эти слова заставили его крепко задуматься. Хотел бы он хотя бы глазком посмотреть на её народ, когда он ещё существовал здесь. В реальности.       — Ты заберёшь анкай себе?       Рута отрицательно качнула головой.       — Верну. Увечье выбирает себе владельца и служит только ему.       — Но… почему?       Уголок бледных губ дёрнулся.       Она слегка опередила его на последних ступеньках длинной посветлевшей каменной лестницы.       — Великая тайна мира — почему кто-то делает выбор. К сути существа тянутся мысли о вечной тяжести причин. Но не находят ответа.       Он замер.       — Мантра Хейлиха сотворена быть великой тайной, Сольф. Не раскрывай тайн, не имея на то причин. Но если есть причина — найдётся и ответ.