Момент отражения

      — Он пришёл в себя!       Осторожные руки Джиллиана коснулись его щёк.       — Аселет… Другая, Аселет, как же ты нас напугал! О чём ты думал! Ты! Ты просто…       Рядом был кто-то ещё. Майлис, Лейн. Бледные, с застывшими болезненными лицами. Никакого эха мыслей. Тенёта полностью разбита, но все живы, и что может быть…       — Где… где Тейрин? И Сота? — едва почувствовав тело, Аселет попытался сесть. Джиллиан удержал его на месте. — И Сольф?       — Не дёргайся, пожалуйста! Возможно с твоим зеркалом что-то не так!       Аселет уверенно высвободил руку.       — Это потом. Что с ними?       — Тейрин в порядке. Соте мы тоже помогли, всё хорошо. Мы нашли вас троих в замке. Сольф…       — Они проехали мимо нас, когда мы только пришли в себя, — сказала Майлис. — Сольф уехал с ним.       В последний раз Аселет испытывал такой ужас, когда узнал, что Каэль умирает и ему никто не может помочь — он чуть не потерял сознание снова. Всё кончено. Всё кончено.       Скорее всего, они уже проиграли.       Из-за него, потому что он попался на уловку. Угодил в ловушку. Словно…       — Кто-то ещё пострадал?       — Твою мать, Аселет! — первой не выдержала, конечно, Майлис. Она даже схватила его за ворот рубашки. — Ты умер! По-настоящему умер! Они тебя убили, и мы всё это чувствовали! Чувствовали, как твоё тело пронзила стрела! Пострадали ли мы? Да! Мы пострадали!       Злые тёмные глаза наполнились слезами.       — Я ведь сказала тебе тогда — это странно, что твой сатфик и только твой не активируется. Сказала! В итоге ты нас просто обогнал из-за страха за Тейрина и… мы ничего не могли…       — Майлис… — Лейн слегка сжал её плечо. — Да уж. Нас разбили.       — Ты бы увидел, что это была ловушка, если бы прислушался ко мне! — прошипела она.       Аселет всё же сел. Под неодобрительными взглядами, но медленно, прислушиваясь к ощущениям в теле.       Они были в явно наспех сооруженной палатке.       — Джил, позволь. Мне надо с ними поговорить.       — Ладно, только, прошу тебя, без резких движений. Твоё зеркало нестабильно, ты был в коме. Тейрин пока спит. Сота там, — сдался Джиллиан.       Благодарно кивнув, Аселет так же аккуратно поднялся.       — Обсудим позже, ладно?       Майлис вздохнула.       — Забудь. Просто будь осторожен. Нам всем позарез хватило одного раза.       Он тускло улыбнулся.       — Постараюсь.       Выбравшись из своей палатки, Аселет направился к соседней и тихонько отодвинул ткань.       Взгляду предстало бледное лицо, покрытое ссадинами и царапинами. Знакомые до последнего миллиметра черты: мальчишеский излом бровей, веера светлых, выгоревших на солнце ресниц, обветренные губы.       Аселет думал, что справился. Что уже не случится такого, чтобы сердце сжалось от одного взгляда, одного вида. Никогда… ни при каких условиях. Ведь отказался, отрезал, отбросил всё ненужное. Шёл вперед, пробивался сквозь бесконечно одинаковые дни точно к цели.       Ненужное.       Какой же идиот.       Ненужное.       Самое нужное.       Самое важное…       — Аселет?       — С… Сота.       Аселет первым протянул руку и сжал забинтованные пальцы. Совсем как когда-то в детстве. Необдуманно, порывисто. Бесстрашно. До того, как он начинал думать, он всегда рефлекторно тянулся к нему — как тянется ребёнок к чему-то родному и безопасному.       Вспыхнуло в груди невыносимое, что невозможно облечь в слова. Как попросить прощения, признаться, утешить… когда долгие годы делал вид, что вычеркнул из жизни?       Какая глупость. Какая чушь!       — Аселет… прости, это моя вина, я… виноват, что тебе пришлось… прости…       Боль жутко изломала черты, только что казавшиеся такими спокойными в полудрёме.       — Нет. Сота, это…       Застыл. Замер. Накрыл глаза запястьями. Сердце колотилось в груди, будто пытаясь выскочить наружу. Ему пришлось взять минутку, чтобы собраться с мыслями и задать единственный беспокоящий вопрос.       — Скажи… он пытал тебя?       — Аселет?..       Приподнявшись на локте, Сота уставился на него с непониманием. И словно стал младше сразу на десять лет. Даже со всеми своими ужасными травмами.       — Почему ты спрашиваешь?       — Расскажи, что именно случилось, — прочистив горло, Аселет напряжённо сложил руки перед собой.       — Ну, меня просто подкараулили. Я с ним сражался. С Кианом, — заговорил Сота, внимательно следя за реакцией. Глаза влажно блестели. — То, что тогда рассказывал Сольф, немного помогло… я смог противостоять.       Он рассеянно потрогал рану на плече. Аселет вспомнил, как в полубессознательном состоянии исцелил его зеркало, прежде чем тьма накрыла его окончательно.       Но всё равно на всякий случай быстро осмотрел травму, проверяя, точно ли справился.       — Аселет. — Сота вздрогнул, почувствовав, что его осматривают метекторным взглядом. — Ты в порядке?       Осторожно протянув руку, он коснулся бледной щеки под родинкой. Аселет накрыл холодные пальцы своими — лихорадочно горячими.       — Нет, — сказал он. — Я чуть не потерял тебя.       — Что?..       — Прости, что я так долго не понимал. — Аселет умоляюще, но честно посмотрел ему в глаза. — Я больше не могу. Просто не могу.       Опустив голову, он обречённо уткнулся лбом Соте в грудь.       — Я не смогу оставить тебя снова.       Сначала неуверенно и осторожно, Сота коснулся его макушки, легонько погладил. Рука мелко дрожала.       — Что ты такое говоришь? С ума сошёл?       Какое-то время Аселет просто слушал его дыхание и сердцебиение, не в состоянии выразить всё, что крутилось в мыслях. А потом понял — надо начать с начала. Рассказать как есть. Как получится.       — Знаешь, сначала я мечтал отомстить, — тихо начал он. — Потом думал, что мне нужно нечто большее, чтобы оправдать имя Орталесски. Если я не смог стать ни хорошим братом, ни хорошим другом, я смогу стать достойным наследником. Кем-то, кем мой отец мог бы гордиться.       Тихий голос резал наживую, будто и не голос совсем — а острое лезвие.       — Меня бы не взяли в адильеры, — продолжал он. — Потому что дефекту туда путь заказан. Даже с мечом, даже с рекомендациями… только вот…       Он зло потер лицо ладонями.       — Какая разница, чего я добился, если я не чувствую, что занимаю своё место? Если я даже в глазах дяди вижу разочарование? Если я не могу защитить ни тебя, ни Тейрина?       — Аселет… — Сота уже смелее запустил руку в растрёпанные волосы, медленно привлёк к себе ближе. — Пожалуйста, не говори так. Мы просто оказались слабее, так бывает. Это не твоя вина. Никто не виноват.       Аселет больше не мог вынести ни этого тона, ни нежного всепрощающего взгляда, поэтому устало закрыл глаза. А потом и говорить стало незачем, его будто что-то толкнуло вперёд — к приоткрытым сухим губам.       Сота ответил почти испуганно, рассеянно. Конечно. Спустя столько лет он не мог поверить в то, что слышал и чувствовал. Может поэтому остановил его, аккуратно уперевшись ладонью в ключицу.       — Ты сейчас не в себе… тебе надо отдохнуть. Потом… мы обсудим всё потом. Ладно? Прошу тебя.       Аселет болезненно нахмурился.       — Хорошо. Я понял…       — Нет, ты не понял, — в обеспокоенном взгляде Соты сверкнул металл. — Мы обсудим всё это позже не потому, что я не хочу тебя слушать и не потому, что я против этого разговора. А потому что сейчас мы оба не готовы.       Почувствовав очередное бережное прикосновение, Аселет внезапно расслабился. Сота был прав.       — Я должен увидеть Тейрина.       Осторожная хватка удержала его в первую секунду, но почти сразу же ослабела.       — Знаю, что ты меня не послушаешь, но потом позаботься о себе тоже, ладно? — попросил Сота. — Ты не один. Мы справимся. И с тем, что нас ждёт тоже.       Аселет кивнул и, на прощание коснувшись его плеча, вышел прочь.

***

      Тейрин не смотрел ему в глаза.       Сначала ещё рвался куда-то, пытался сбежать, пойти следом за Сольфом, только вот вторая зеркальная травма вытягивала его силы намного быстрее, чем первая. На третий день он сдался. Подпустил Джиллиана. Дал себе помочь.       И… начал разговаривать.       Первое, что Аселет от него услышал, больше напоминало упрёк.       — Ты едва не погиб.       Аселет не мог отделаться от чувства узнавания — ему вспомнился другой Тейрин. Тот, что смотрел на него снизу, когда разница в росте была намного заметнее. Тот, что злился по всяким пустякам, сверкая синими, ещё слишком наивными глазами.       До того дня, как исчез Эйбер и их прошлое, он тоже говорил… так. С требованием и обидой.       — Мне жаль, что я снова подвёл тебя, — сказал Аселет.       — Нет. Если бы я был на твоём месте, я поступил бы так же. Это не обвинение. Но знаешь, хотелось бы знать раньше, что только ты один способен разорвать нашу связь. И причину, почему… только ты.       — Мои силы в Интарге считаются выдающимися, но крайне нестабильными и опасными… — тихо заговорил Аселет, присев возле койки. — Ты знал об этом. И тебя всё это время сопровождал человек, у которого трудностей не меньше.       — Что-нибудь стало известно? — тоскливая надежда мгновенно смягчила голос. Аселет в очередной раз с тяжёлым сердцем осмотрел глубокую трещину в зеркале.       То, что Тейрина не постигла та же участь становления дефектом, — это чудо. Чудо, скорее всего оплаченное невероятным контролем Сольфа. И чудовищной болью. Тейрин наверняка понимал это, хоть и старался не думать лишний раз.       Его зеркало следовало разбить до конца как можно скорее. С подготовкой, риглиссом и всем необходимым. А это означало рискнуть, несмотря на полученные травмы и повреждения. И, самое главное, уговорить его.       Последнее пока оставалось самым сложным.       — Сольф, Рута и Киан вскрыли Вместилище и исчезли. Отряды обыскали весь Юледен. Ничего… Если он жив, я уверен, он даст о себе знать.       — Но как? Как они вообще попали в замок?       — О… им не оказывали никакого сопротивления. — Аселет нахмурился. — Об этом сведения крайне, крайне размытые. Я получил несколько сообщений, что армия и Адинство были «деморализованы». Похоже, влияние Мейталь. Сродни тому, с которым ты имел дело.       — Выходит, Киан добился своего.       — А вот в этом я не уверен.       Во взгляде Тейрина зажглась робкая надежда.       Она снова напомнила Аселету о том, что они остались живы, а значит, ещё не всё потеряно.       — У ворот Юледена… адильеры взяли под стражу всех, кто покинул Венец. Там не было лишь Мьюи и Ленза. Их бросили с травмами разной степени тяжести. По свидетельствам — Сольф поднимал четыре солнца, но только чтобы разбить ворота. Похоже, что-то пошло не по плану Киана.       Впервые за последнее время Аселет увидел на лице Тейрина что-то похожее на облегчение и понимание. Они помолчали, обмениваясь многозначительными взглядами.       — Что-нибудь принести? Хочешь есть?       — Нет.       Тейрин рассеянно улыбнулся. Разговор получился непростым, но, по крайней мере, получился.       Аселет боялся, что после потери связи Тейрин окончательно замкнётся в себе. В основном потому что жила, которая соединяла его зеркало с зеркалом Сольфа, была похожа уже даже не на связь. Она была полотном, общим и единым телом.       — Спасибо, что рассказал и… я совсем забыл. Я привез тебе подарок. Это книга, она должна быть в моих вещах.       Осмотревшись, Аселет увидел его кожаную дорожную сумку. Распахнув её, пошарил рукой и действительно нащупал книгу — увесистую, с чуть шершавой обложкой.       На свету она сразу же проявила свои яркие цвета.       — Это… — он замер, неверяще глядя на такую знакомую картинку. — Приключения Инсума? Где ты её достал? Я пол Митшаота объездил и нигде…       Он обернулся к Тейрину. Тот робко улыбался. Впервые за последние дни — с теплотой.       — Не важно. Просто забери. Она для тебя. Ты же её так и не дочитал.       Аселет прижал талмуд к груди. Один этот жест значил больше, чем всё, что он мог сказать.       — Спасибо. — Во взгляде на неуловимое мгновение мелькнуло что-то настолько трепетное, что Тейрин предпочёл отвернуться.       — Ладно, иди уже. Я посплю.       Поправив плащ, которым Тейрина накрыла Майлис, Аселет покинул его импровизированное убежище.       Книгу он отнёс к себе и бережно припрятал среди личных вещей, с трудом сдержав накатившие слёзы.       Соту пришлось искать, таскаясь по округе. Он нашёлся на берегу маленького, почти игрушечного озера, рядом с которым они решили сделать передышку перед последним рывком до Эйбера.       Зеленоватая, тусклая вода давно не была пригодна для чего-то кроме полива. Её приходилось очищать и кипятить с помощью артефактов, так как запасы неожиданно закончились. Чем Сота с методичным усердием и занимался.       Аселет присел рядом.       — Ты бы не напрягал плечо.       Сота покосился на него с лёгким озорным недовольством. Если не отскочил, значит, давно его заметил.       — Может, я хочу, чтобы ты мне его перевязал, а ты всё подсылаешь ко мне Джиллиана.       — Раз хочешь, давай перевяжу сейчас.       Опустив в кастрюлю с неочищенной водой емкость с мелкими символами по краю, Сота уставился на озёрную мутную гладь.       — Ты это серьёзно? Про Кантиль. Они ходят… и спрашивают об этом почему-то именно у меня. Как будто я твой секретарь или вообще лучше тебя знаю, планируешь ли ты оставить место Лидера. Они кажутся взволнованными. Им нравится служить под твоим началом, несмотря на то, что ты импульсивный дурак.       Аселет фыркнул и улыбнулся.       — Святая простота… Я уже всё объяснил. Просто они пытаются понять до конца, при чём тут ты, и выяснить подробности. Они все обладают навыками разведки, Сота. Не ведись на улыбки наёмников. Тем более тех, что работали под моим началом.       Он потянулся к рубашке Соты, которую ему выдал Лейн. Помог снять, игнорируя неуверенный взгляд. Повязка не требовала срочной обработки.       Плечо дрогнуло под пальцами.       — Рано ещё её…       Сота не выдержал. Просто не выдержал, взял и медленно обвил его талию руками. Мокрыми, холодными ладонями — Аселет слегка выгнулся, пытаясь ускользнуть от контраста температур.       — Тебе лучше не раздевать меня без предупреждения, — прошептал Сота ему в щёку. — Я сейчас настолько зол, что могу и не сдержаться.       В прежнее время Аселет мог его оттолкнуть.       Оттолкнуть, обжечь холодным взглядом и сказать, что он просто поддаётся глупым импульсам.       В прежнее время Аселет выбрал бы идти по заданному, в корне неверному пути. Пути, на котором он стремился увидеть признание в глазах мертвых людей. То есть по пути бесконечного отчаяния, ведущему в никуда.       Какой нелепой теперь казалась эта идея — достичь, стать, подняться, оставив позади то, что и делало идею настолько значимой. Невозможно стоять на ногах, избавившись от самой опоры, от равновесия. Он так заблуждался, что теперь не мог в это поверить.       Поэтому и отталкивать больше не собирался. И Сота это чувствовал, как чувствовал любое мельчайшее изменение в их отношениях, с той самой первой секунды, как это началось.       Среагировал сразу, поднял изумлённый взгляд.       — Ты шутишь, что ли… — прохрипел с отчаянием. — Ты...       Аселет взял его рубашку и накинул им на головы. Сощурил глаза и спросил:       — Ну?       Сота бросился вперед, будто дикий зверь, почуявший свободу — из силков или ловушки. Хорошо, что у него не было когтей и острых зубов, точно погрыз бы, оставив метки и ссадины. Губы обожгло касанием, жадным, отчаянным. Смяло поцелуем.       Аселет открылся, позволяя делать с собой что угодно. Опрокинуть, обнять, забраться под одежду. Хоть под кожу бы пустил сейчас.       Как он вообще мог так долго сопротивляться…       — Я люблю тебя, — прошептал Сота, нежно тронув чувствительное местечко под шеей. — Я так сильно…       Аселет пригладил растрепавшиеся светлые прядки. Теперь, когда солнечные дни прекратились, они стали немного темнее у корней. Сота менял окраску, как утка. Или заяц.       — И я, — сказал он куда-то в висок, под влиянием лихорадочной честности. — Я увидел… Сольф собирался тебя убить, и подумал, что зря выжил в Эйбере. Какой смысл быть… кем-то, если…       — Не Сольф, — вздохнул Сота.       — Это потом… — прошептал Аселет. — Не помню, чтобы хоть раз когда-нибудь испытывал такую боль в осознанном возрасте.       — Ты наконец-то понял, чем её можно исцелить? — Сота с несвойственной серьёзностью заглянул ему в лицо.       — Да, — кивнув, Аселет вдруг обнял его за шею, старательно избегая раны. — Нас не побеспокоят.       — Что? А как же…       — Никто сюда не придёт. Я попросил.       — Замечу, что если ты собираешься покинуть Кантилерию, они имеют право не подчиняться приказам.       — Ну же, барон. — Аселет поцеловал уголок разгорячённых губ. — Хватит болтать.       Улыбался он уже в жадный, обжигающий поцелуй.       Сота никогда не был трепетным. Он притворялся — касался нежно, смотрел ласково, но, если дело доходило до действий, всегда и всё делал в полную силу.       Дёргал, сжимал, царапал. Целовал с такой яростью, словно пытался проникнуть в его зеркало, а не слиться на физическом уровне. Аселета раньше это пугало.       Теперь… казалось таким понятным и правильным.       Они сцепились, как в драке. Как в детстве, когда Сота хотел доказать ему, что сильнее, и получал по первое число, но всё равно не оставался обиженным. Потому что на самом деле ему просто нравилось, когда Аселет из-за него бесился. Или не спал. Или переживал.       Кровь грохотала в висках набатом.       — Рука… — попытавшись в очередной раз предупредить об осторожном обращении с раной, он сразу же поплатился. Сота оттянул его голову за волосы, освобождая пространство и место для поцелуев.       О, он наверняка видел это в своих снах, и едва получил разрешение — реализовал без раздумий, без сомнений и смущения. Чувствуя его отчаянную запальчивость, Аселет стал мягким.       Он редко позволял себе быть таким чутким. Уже и забыл, как раньше любил касаться вещей кончиками пальцев. Прислушиваться, закрывая глаза. Будить свою интуицию, разглядывать и изучать. Запоминать запахи.       Приятный, близкий — аромат тела. Чуть тяжёлый, сладковатый — запах покрытой гелем раны. Терпкий и землянистый — осенних листьев. Он мог назвать осень вторым лицом Соты. Раньше Аселет думал, что лето, но с возрастом всё изменилось. Сота никогда не был солнечным дурачком, хотя очень хотел, чтобы все в это верили.       Внутри, под слоем зелёной краски, он был вестником холода, королём увядания и дождей. Теперь в нём поселились ещё и скорбь, и колючая прохлада.       — Аселет…       Ладонь скользнула под стремительно тяжелеющую голову.       Голос, срывающийся в хрип, мерцал счастьем.       Оказывается, он по нему скучал. Скучал и привык к этому чувству, сросся с ним. Решил, что оно существовало всегда. Часть характера. Или, может, личности — скучать по смеху человека.       И не только по смеху. По улыбкам, дыханию. Движениям.       Жаль, что истинная ценность таких важных мелочей познаётся лишь перед лицом смерти.       Холод кусал плечи, так что Сота в итоге вынудил Аселета перевернуться и лишь слегка приспустил его форменные штаны. Притянул к себе безжалостно, словно свою первую и последнюю цель, а после — будто передумал. Гладился бёдрами, скользил по ложбинке и тянул. Медлил.       — Я весь… я весь мокрый, — жарко прошептал он. — Этого хватит?.. Если… тебе станет больно…       Аселет придушенно застонал куда-то в излом запястья.       — Не думай ты об этом.       — Я только и делал, что о тебе думал, как теперь — не думай… — почти с упреком продолжил Сота, убрав с его уха волосы и прижавшись губами. — Я всегда. Каждый день.       — Вот попробуй теперь не думать для разнообразия, — со смешком откликнулся Аселет.       Боль была не важна. Не сейчас — когда он едва мог себя контролировать, чтобы не броситься и не начать просить или умолять. Правда, о чём? Не знал.       Простить? Не отталкивать?       К счастью, Сота мгновенно заразился нетерпением и лёгким сумасшествием. Дал прийти в себя не дольше минуты, прежде чем толкнуться.       Острое удовольствие сковало тело. Аселет подставился с рвением — словно в наказание за боль, которую причинил им обоим, но Сота опять не собирался потакать его саморазрушительным привычкам. Остановился, замер. Прислушался. И продолжил, только когда дыхание стало свободным.       Он всегда был внимателен к незначительным, мельчайшим сигналам. Сота знал его лучше, чем Аселет знал самого себя — читал, словно драгоценный свиток тайн, заученный, переписанный по памяти десятки раз.       Тепло проникало под кожу там, где он прикасался, целовал, гладил, давая волю потребности чувствовать, которую так долго пытался уничтожить. Но разве уничтожишь себя…       Аселету вдруг показалось, что не было этих тяжёлых, долгих, пустых лет. Ни задумчивых ночей у костра, споров с элитными требователями, ни понимающей тишины друзей и подчинённых за спиной. Изматывающей боли, нехватки, недостаточности. Неполноценности.       Кем он был и ради чего — все эти годы?       Хотел — кем-то большим. Стал — собственной тенью.       Но, здесь, в этих руках — кем?       — Посмотри на меня… — легкий шёпот заставил горечь раствориться во вспышке острой нежности.       Здесь, в этих руках…       Взгляд зацепился за мерцающую на дне глаз тоску. Не обращая внимания на боль в шее, Аселет поймал губами слезинку, улыбнулся безрадостно, но так, чтобы Сота понял, услышал то, что не получалось облечь в слова.       Спасибо, что ждал.       Спасибо, что не предал.       И что выжил — спасибо…       Потом пришло желание. Подхватило, увело, затащило туда, где остались только острые искры наслаждения, бездумные поцелуи, потерянные осколки мыслей. Сота обнял его, уткнувшись в плечо, и не успокоился, пока не выжал, не вытянул из него все старательно накопленные силы.       Глушил стоны и вскрики ладонью, держал так, словно не отпустит больше никогда.       Эти минуты расправили лёгкие, как поток свежего воздуха после долгого пути по выгоревшей пустыне. Наверстать упущенное? Кто из них и что упустил?       Кто — если наконец-то стало так легко?       Может, смысл был в том, чтобы понять разницу между стремлением и истинным желанием.       Мелко дрожа, Аселет расслабился в почти грубых объятиях. Едва не соскользнул в озеро, обмякнув, но Сота подхватил. Зашипел от боли в руке, но подхватил.       Опрокинувшись на дерево, они посмотрели друг на друга.       — Ты меня всего растрепал… — пожаловался Аселет, восстанавливая дыхание. — Любой поймёт, чем я тут с тобой занимался.       — А ты не возвращайся обратно, что тебе там делать, — хрипло ответил Сота. — В кастрюле… вода чистая, если надо.       Он пошутил, но во взгляде Аселета мелькнуло что-то сложносочинённое, понимающее.       — Увы, водой не смыть это идиотское выражение с твоего лица.       Он снова порывисто прижался к высушенным заполошным дыханием губам. Сота ответил с тем же пылом, будто бы ничуть и не устал, и не собирался останавливаться.       — Скажи спасибо, что у меня рука болит, — буркнул он. — Иначе ты бы так просто не отделался…       Просто… Просто.       — Доберёмся до Эпистофии, покажешь, какой ты обиженный.       Его смех угас где-то возле уха.       Аселет откликнулся эхом.       Он возвращался домой.