По следам зверей

Антон с болезненным стоном согнулся пополам и упал на колени, отплёвывая на чистейший белый снег мерзкий сгусток ещё горячей крови. От неё тонкими, похожими на быстро растущую лозу завитками исходил почти невидимый пар. Зайдясь хриплым, нещадно раздирающим горло кашлем, он схватился за ноющий живот, куда только что пришёлся мощный удар, после которого блондин уже минуту силился придти в себя, тяжело глотая колючие шипы ледяного воздуха ртом с уже разбитой в мясо нижней губой. Ещё один удар прилетел в голову. Прямо в висок. И без того из–за плохого зрения смешанные воедино краски картины мира совсем размылись, поблекли на фоне острой боли. Перед глазами полетели яркие искры, напоминающие десятки разноцветных фейерверков в новогоднюю ночь. Но до этого праздника же ещё целых два месяца, да?... Антон с гортанным хрипом теперь уже навзничь упал на холодный покров земли. Пятна крови снова окрасили его, так напоминая теряющему сознание Петрову багряные, неспешно распускающиеся бутоны пуансеттий. "Мама любит эти цветы..." Сознание юркой змеёй ускользало от старшеклассника. Он не мог его догнать, остановить, попросить остаться ненадолго, как несмышлёный пугливый ребёнок просит маму посидеть с ним в комнате подольше, когда самому в ней находиться с темнотой один на один невыносимо страшно. А ведь с самого утра интуиция подсказывала, что день пойдёт через одно место. Но до этого момента даже она не предполагала, что всё будет настолько плохо. Многими часами ранее... — Слыш. Если уж опоздал, то ты либо, блять, не мни булки и входи, либо уёбывай обратно домой. Захер посреди дороги встал, дебил? Обернувшись, Антон встретился взглядом с обладателем голоса. Глаза у него были хищные, как у зверя. Сравнение всплыло в голове само собой. "Волчонок" Перед Петровым стоял самый настоящий молодой волк. Лесной. Дикий. Даже пах он соотвествующе — лесом. От незнакомца буквально разило свежими морозными хвоями, чьи скрюченные, перенёсшие многое за года стволы истекали, словно раненые, каплями янтарной тягучей смолы. Собственной кровью. Антон пригляделся. На изношенной и растянутой черной спортивке он действительно заметил мелкие веточки, иголки и древесные щепки, успевшие крепко зацепиться за ткань, как преисполненный надеждой утопающий за протянутую руку помощи. "Он что, правда из леса вылез?" — Эй, фраер. Из вновь захвативших разум мыслей вырвал повторившийся голос парня, который будто обрёл новую силу, ибо в этот раз звучал он громче. Или просто ближе?... Блондин поднял глаза и понял, что уже не видит чужих острых черт лица, как это было секундами ранее. Сейчас взгляд упирался куда–то в район широкой грудины, что поднялась и опустилась слишком медленно. Нехарактерно для спокойного человека. Но вполне характерно для человека, размеренно дышащего в попытке успокоиться. Откуда–то сверху его обдало дыханием, лишь чуть прохладным потоком воздуха, с силой выпущенного из объёмных лёгких через нос. Кончики светлых волос Антона еле заметно метнулись из стороны в сторону, покачиваясь, как на ветру. Петров задрал голову вверх. На него неотрывно смотрели два сердитых серых, цвета стали глаза с еле заметными болотно–зелёными проблесками, что паутинкой расползались прямо от бездонной ямы чёрных зрачков, сейчас крошечных из–за раздражающе ослепительного света коридорных ламп. Блондину эти глаза в одночасье напомнили утренние и почти не освещённые поднимающимся солнцем, только–только просыпающиеся, дремучие и вечнозелёные глубины таёжного леса, до самых верхушек окутанные плотным слоем густого непроглядного тумана. "Теперь у меня появилась ещё одна ассоциация с лесом, помимо загадочной совы..." — невольно подумал Антон, и только сейчас заметил то, что осталось без его обычно чуткого внимания. Эти глаза не просто смотрели. Они делали это с неприкрытыми раздражением и злобой, заглядывая в самую душу, в немой попытке стальными челюстями схватить, вывернуть её наизнанку. Старшеклассник запоздало понял, что так и не ответил. — Ты, блядь, глухой или чё? Али в уши долбишься? — резкий бас окатил Петрова с головы до ног, словно леденая вода в студёную пору, и окончательно вывел из транса, заставляя вздрогнуть и машинально отступить на шаг назад, когда незнакомец сделал уверенный, угрожающий шаг вперёд, — Хули вылупился? — Прости, я просто... Тут Антон запнулся, сам себе хмурясь и незаметно прикусывая изнутри губу. "Что просто, Антон? Извиняешься? Давай же, просто скажи ему, что в очередной раз "тормознул", словил от психотропных таблеточек побочку, которую это хамло приняло за твою недалёкость" Как обычно и все остальные —...Просто задумался. Антон сжал ладони в кулаки. Такой ответ его совершенно не устраивал, но он был легче. Он был проще. Проще и банально разумнее, чем объяснять незнакомому, в добавок ещё и грубому, абсолютно неведомому о его проблемах человеку о том, как дела обстоят на самом деле. Скажи он правду, его либо как всегда не поймут, либо попросту сочтут тронутым без суда и следствия. Знаем, проходили. Чего уж там говорить, когда даже собственные родители его не понимали, порой ругали за "счёт ворон", за рассеянность, непростительно тугую сообразительность, тупо забывая, что их ребёнок уже который год сидит на лекарствах. Все эти факты Антона просто вымораживали Внутри заклокотала давно притаившаяся злоба, внезапно решившая вырваться наружу. Подобно изголодавшемуся зверю на охоте, она сидела в засаде, терпеливо выжидая наилучшего момента для нападения и появления добычи. Несчастной, возможно ни в чём не повинной жертвы. Ледяные иглы голубых глаз сотнями впились в широкую спину, по всей видимости, нового одноклассника, который, кажется, просто плюнул, благородно решив спустить их неприятное столкновение на тормозах, и уже собирался войти в класс, слегка поворачивая дверную ручку кабинета вправо. — А вообще...Будь ты поумнее, догадался бы вести себя немного вежливее, — тонкие контуры губ сначала небрежно скакнули вверх, выражая недовольство, а после невольно растянулись в еле заметной полоске усмешки, старательно силясь не перерасти в откровенную ухмылку, — Фраер. Чужая ладонь замерла, так до конца и не повернув скрипучую ,в некоторых местах истёртую сотнями, а то и тысячами рук кругляшку. Массивное тело перед ним, пожалуй, даже слишком крупное для ученика одиннадцатого класса, окаменело. Напряглось. Блондин, честно говоря, ровно до этого момента совершенно точно не искал себе проблем. Ни сейчас, ни вчера, ни неделю, месяц или год тому назад. Никогда. Он их не любил так же, как и конфликты, которые эти проблемы вызывали. Но скажи он сейчас, что на эмоциях не передразнивал и не пытался окунуть нахала лицом в его собственную грязь — соврал бы. Незнакомец опустил руки, вытягивая их вдоль тела, а до ушей Антона донёсся смачный хруст пальцев, только что сжатых в кулак. И он прекрасно понимал, что это за звук. Так звучит ярость. — Чё ты только что спизданул? Голос...Нет. Утробный, низкий рык вырвался из чужого горла. В нём липким, противным соком переспелых, гнилых фруктов сочилась неподдельная злость. Она бурлила, пузырящимся кипятком переливаясь через края котла, называемого терпением. Видимо, у незнакомца в этом котле была последняя капля, с появлением Антона успевшая испариться без следа. — Как ты меня только что назвал, мудила, я тебя спрашиваю?! — крупная ладонь легла где–то в районе солнечного сплетения Антона лишь на мгновение, чтобы после без малейших раздумий и жалости одним резким движением впечатать его спиной в близ стоящую стену. Дыхание спёрло в момент, а портрет Ахматовой, ровнехонько висящий на стене возле кабинета, опасно покачнулся, угрожая рухнуть на грязно–серую плитку, о неё же разбиваясь. "А силушки ему не занимать..." — только и чертыхнулся про себя Петров, болезненно щурясь и понимая, что его выделяющиеся из–за худосочности позвонки уже сегодня, скорее всего, приобретут сине–зелёный и дай бог, если не фиолетовый оттенок. Тупая ноющая пульсация в спине и холод крашенного в бежевый бетона, на который она сейчас опиралась, разом отрезвили, прогоняя нахлынувшие из–за самокопания эмоции и замещая их, наконец, здравым смыслом. И только он помог сейчас оценить ситуацию по достоинству. Предполагаемый противник выше, крупнее и сильнее. Клыки в его пасти намного опаснее и острее, нежели у него, Антона. Клыки, между прочим, в прямом смысле, как сумел заметить блондин, рассматривая мельком перекошенное в гневе лицо парня–волка. И без того рельефные скулы приобрели и так имеющуюся в избытке чёткость, под их кожей то и дело перекатывались мышцы и гневно бегали желваки. Завершить этот звериный образ услужливо помог плотоядный оскал. Непривычно полные для юноши губы разомкнулись и, казалось бы, растянулись от уха до уха, тем самым показывая и обманчиво аккуратно обрамляя ряд крепких белых хищных зубов. "Разве ж от природы зубы бывают такими острыми?" Петров сглотнул и дёрнул кончиком носа, будто загнанный в тупик заяц–беляк, судорожно пытающийся отыскать выход из щекотливой и крайне опасной ситуации. Вот и старшеклассник принялся думать, как ему расхлебать ту кашу, которую он, ведомый чувствами, с дуру заварил. Теперь он злился, пожалуй, даже не на чужую ошеломляющую грубость, а на себя самого. Он — приверженец логики, постоянно при посторонних держащий рассудок в холоде, а свои чересчур яркие эмоции — в ежовых рукавицах — взял и осознано сорвался на какого–то...Хулигана? Да сколько их в его жизни было! Что сейчас–то не так пошло? Влияние кого–то извне? Или просто его эмоциональный фон уже просто не вывозит всё дерьмо, что в нём копится? Или... — Да ты, кажется, не глухой, а просто тупой. "Или кто–то просто слишком начинает бесить" — раздраженно пронеслось в голове, и блондин сжал от негодования зубы, скрипя ими и успешно игнорируя вплотную подобравшегося одноклассника, успевшего схватить до треска ткани ворот его школьной рубашки. Вдох и выдох. Он будет выше этого. Будет холоднее и рассудительнее, ибо рядом с такими парнями нельзя давать слабину — сожрут с потрохами и косточками не подавятся. Им нельзя показывать свои истинные эмоции. На передовую из его арсенала сначала будут идти голые слова, а всё остальное Антон, пожалуй, оставит для тыла. Ну или крайнего случая. Однако, церемониться с такими он точно не собирается. — А ты, как я понимаю, две эти характеристики в одном, раз с первого раза мало того, что не расслышал, так после ещё и не понял? —...Тебе пиздец. "Может и огребу, но вытирать о себя ноги не позволю" — произнёс он уверенно про себя после того, как увидел в миг взлетевший, замахивающийся для удара кулак. — Пятифанов! Чей–то властный и до невозможного строгий голос заставил от неожиданности вздрогнуть обоих. В дверном проёме класса как из ниоткуда возникла женщина лет сорока с копейками. В пиджаке и юбке, упирая руки в бока и свирепо сверля школьников взглядом поверх очков, она снова прокричала, кажется, и без того уже сорванным голосом : — Ты опять за своё! Сколько можно!? — Лилия Павлов...— Пятифанов, как назвала его, по всей видимости, Лилия Павловна, договорить и, возможно, оправдаться не успел. Интересно, на что он рассчитывал? — А ну молчать! Быстро зашли в класс, оба! Тут уже под раздачу попал и Антон. Но сначала оценивающий взгляд учительницы прошёлся по нему с головы до пят, видя будто насквозь, отчего он аж поёжился. Стало неуютно, но и спокойно одновременно...Странная женщина. — Ты Петров? Переведённый мальчик из города, правильно? — Да, всё верно. — Чего же ты в первый учебный день в драки влезаешь? Наказание схлопотать побыстрее хочешь? — Нет, что вы, я просто... — Конченный придурок. Петров закатил глаза. "Естественно, как же без своих пяти копеек" — Пятифанов, ты ещё тут? Куда я тебе только что идти сказала?! Брюнет, уже немного поостывший, но явно ещё озлобленный, на слова классной руководительницы только фыркнул и произнёс под нос что–то вроде "да слышал я, блять". Не в силах противиться, он вальяжно поплёлся в кабинет, убийственным взглядом своих волчьих глаз через плечо продолжая сверлить нового одноклассника, ровно пока слегка кривые ряды парт и стена класса не скрыли его за собой. Мельком за приоткрытой дверью Антон увидел макушки и заинтересованные взгляды нескольких учеников. — Ну, что же...— учительница, чей тон стал на несколько децибел тише, а значит и чуть мягче, спокойнее, вздохнула и зачем–то поправила и так идеально сидящие на её немного горбатом носу очки "лисички", — Пойдём, будешь знакомиться с остальными одноклассниками. Антон лишь вздохнул в ответ, ведь, честно говоря, если остальные его одноклассники такие же, как и первый, с которым он только что познакомился, то знакомиться с другими ребятами у него нет ни малейшего желания. Пройдя следом за учительницей в класс, Петров сразу почувствовал себя диковинным зверьком в клетке, коего выставили на обозрение любопытствующей толпе. На него неотрывно смотрели, как он успел подсчитать, семнадцать пар глаз. Пожирающих, заинтересованных, моментами взволнованных, а то и напуганных, и всё из–за обычного непонимания частицы услышанной, но не увиденной ситуации, что произошла между ним и Пятифановым минутами ранее. Кстати о виновнике ситуации... Даже на фоне множества остальных взглядов именно его выделялся слишком сильно. Отчётливо ощущался каждым участком кожи и отпечатывался на ней незримыми пятнами ожогов. Степени так второй. "В этом чёртовом месте традиция что ли такая, пялиться на кого–то, я понять не могу?" — Итак, класс, внимание. Блондин встал посреди небольшого по размерам помещения, прямо в центре меловой доски. Интересно, о каком ещё большем внимании просила Лилия Павловна? Они все и так вылупились на него одного. — Это ваш новый одноклассник, Антон Петров. Он недавно переехал из города и будет доучиваться последний класс вместе с нами, — размерено произнесла женщина, после чего обернулась уже в сторону Антона, — Так как с Романом ты уже как–никак, но знаком, то занимай место рядом с ним. "Чего? С Романом?" Взгляд голубых глаз сразу метнулся к хулигану, чья парта занимала предпоследний ряд посередине. "И он–то вот Роман?" — обветренные губы Петрова с недоверием скривились, а сам он только хмыкнул — "С именем явно не угадали. Грубый и неотёсанный. Ни намека на романтику" Тем временем Антон уже шагал к расположенной прямо подле большого окна парте, за которой он, скорее всего, проведёт весь будущий год. Мучительно долгий, непредсказуемый и не самый приятный, судя по ближайшему соседу по правую руку. Он и хотел бы сесть куда–то ещё и с радостью бы сел, да только вот после беглого осмотра кабинета школьник понял, что свободных мест, кроме выделенного ему, не было и в помине. "Повезло так повезло, нечего сказать. Фортуна, дорогая, ты вообще собираешься зад от моего лица отворачивать или как?" Тяжёлый звук падения тела на старый скрипучий стул разнёсся волной по помещению, заставляя нескольких его обитателей вновь покоситься на новенького. Ну ничего. Не всё так уж и плохо, если посмотреть под другим углом. Знакомство с одним из одноклассников не задалось, это правда, но упряжку ездовых собак лишь по одной хромой не судят, правильно? Он успеет ещё со всеми познакомиться, поговорить, а там уж и станет судить. Вот это будет правильно и вполне логично. Да и этот Рома Пятифанов...Может, он не такой уж и придурок, каким показался на первый взгляд? Бабушка всегда твердила из раза в раз, что нельзя судить книгу по обложке. А прочтя несколько их десятков, Антон с уверенностью мог утверждать, что не только по обложке, но и по вводному описанию, обычно напечатанному на самой первой странице. Вполне возможно, что истинная суть этого парня кроется где–то в кульминации, а то и в развязке произведения, кто знает? Петров незаметно мотнул головой из стороны в сторону, выводя себя из транса. Прямо сейчас ему нужно вливаться в учебный процесс, чтобы по глупости ничего не упустить, а после не навёрстывать, тратя время почём зря. Со всеми остальными задачами он разберётся по мере их поступления и сложности. Подняв умные голубые глаза к доске, он сосредоточенно принялся переписывать тему урока в тетрадь, ни о чём постороннем стараясь не думать.

***

Помните выдвинутую гипотезу о том, что Рома Пятифанов не такой уж и придурок, как могло показаться? Помните? Отлично. А теперь, блять, просто сотрите из памяти, будто её никогда и не было, ибо доказывающий эту гипотезу эксперимент моментально пошёл по пиз... — Эй, Антошка, лови! В грудь на всей скорости впечатался футбольный мяч, который Петров разве что чудом сумел заблокировать руками в самый последний момент, прежде чем тот смог проломить ему рёбра. Но отдачу всё равно никто не отменял. Тихо шипя от покалывания в будто кипятком ошпаренных ладонях, Антон согнулся пополам, упираясь ими в сбитые о деревянный пол спортзала колени и загнано, очень тяжело дыша. — Ох, я что, перестарался? Ну, звиняй! По помещению пронёсся весёлый гогот компашки друзей, а блондин не сдержал злого скрежета зубов. Пятифан далеко не придурок. Он просто конченный. Началось всё после урока русского и литературы. Выходя из–за парты, Антон не сразу заметил вытянутую поперёк прохода меж рядами ножищу соседа справа, о которую тут же споткнулся, распластавшись на полу под блеящий и хрюкающий смех прихвостней Ромы — бурятёнка Бяши и Бабурина Семёна, пока сам Пятифанов скалил крепкие зубы в торжествующей ухмылке. В тот роковой момент нарочито притворное беспокойство и волнение в Ромкином "Ну, Антошка, чего же ты такой неловкий? Смотреть ведь надо, куда топаешь" и нездоровый блеск в его глазах дали блондину понять лишь одно — это только начало. Начало его личного Ада. Начало одного из хрен знает скольки заготовленных его кругов, ведь Антону удалось сделать невероятное — в первый же день учёбы в новой школе попасть в немилость её главного хулигана, уважаемого даже некоторыми взрослыми авторитета и главаря местной банды. И, как выяснилось, таковым он является ещё в нескольких посёлках района. Грозный вид, сильное и крупное тело, острый и расчётливый ум, доводящий до дрожи хитрый, поглощающий страх врагов взгляд хищных звериных глаз — всё это Ромка Пятифан, как его кличут чуть ли не все, кто знает. В редких порывах гнева же, говорят, его лучше вообще не видеть. А если уж посчастливилось — лучше улепётывать подальше, да поскорее. И не важно, враг ты иль друг — под эту ярость, сравнимую с пулемётной очередью, может попасть каждый. И никто не может ручаться за то, что после останешься невредимым или как минимум более–менее целым. Однако, для Петрова это всё пока лишь не более, чем слухи. Ведь вместо опасного и страшного серого волка–одиннадцатиклассника он сейчас видит перед собой волчонка–третьеклашку максимум, который лишь недавно оторвался от мамкиной волчьей сиськи, а теперь только и делает, что шкодит везде и всем. Особенно Антону. Особенно предыдущие шесть уроков. И особенно прямо сейчас на седьмом — физкультуре. Блондин уже раз эдак двенадцатый за этот урок падает как угодно, на что угодно и под каким угодно углом, травмируясь, лишь бы только защитить ворота и не пропустить мяч, не позволяя забить гол, дабы не дать благоговейному торжеству вновь появится на лице этого идиота. "Прицепился, аки клещ, тоже мне..." — Антон! — послышался со стороны длинной протяжённой скамьи, поставленной вдоль стены, звонкий и полный тревоги девичий голосок, ещё в первый их разговор напоминавший Антону приятное журчание весеннего буйного ручейка, весело бегущего и огибающего множество вмиг позеленевших после суровой зимы холмов. Полина. Именно эта девушка помогла подняться Петрову после подлой подножки Пятифана. Приятная глазу внешность, ангельский голос, выдающийся интеллект, до совершенства отточенные манеры и идеально поставленная речь не помешали этой светлой девчонке, первой скрипке школы, наполнить васильковые глаза непробиваемой сталью и послать тогда Ромку к чёрту на куличи. Чтобы он с рогатым их и лепил вместе, и жрал после тоже вместе, как она выразилась. На его, Антона, удивление, главарь банды ей и слова поперёк не сказал, лишь недовольно сложив руки на груди и раздосадованно фыркнув, мол, больно надо. Интересно, с чего бы это? — Всё в порядке, Полин. Тебе не о чем беспокоиться, — поспешил заверить блондин девушку, так быстро ставшую ему понимающей и заботливой подругой. По крайней мере, он на это очень надеялся. У Морозовой и Петрова оказалось довольно много общего. В какой–то степени один взгляд на некоторые вещи, на мир в целом, долговременное увлечение искусством, присущие обоим любопытство и желание исследовать, узнавать что–то новое, сильная привязанность к дорогому в их жизни человеку — всё это они узнали друг о друге за короткие минуты перемен и долгие часы уроков, на которых умудрялись переговариваться с помощью записок. Тогда Антон, поглощённый чувством приобретения нового друга, не замечал на себе наблюдательный и хмурый взгляд серо–болотных глаз. Уже примерно выстраивая в своей светлой в обоих смыслах голове примерное представление о характере и поведении этой девушки, Петров с уверенностью мог сказать, что та друзей в обиду не даст и стороной обходить что–то с ними связанное уж точно не станет. Он с этой жизненной позицией целиком и полностью согласен и именно поэтому, не смотря на то, что всё у него сейчас не очень–то и радужно, пытается остановить Полину в очередной её попытке дать Пятифану по шее. Во–первых, потому, что он и сам в состоянии прекрасно за себя постоять. Не сахарный, не растает. А во–вторых, кто этого Пятифана знает? Вдруг он и девчонок не жалует? — Я тебе прошлые шесть уроков говорила, и на седьмом повторю — не лезь ты к Антону, Рома, Бога ради! — переодетая в белую футболку, чёрные велосипедки, да спортивную обувь, как, в принципе, и все остальные в классе, она, смахнув с аккуратного плечика густые смоляные волосы, вкусно пахнущие ежевикой, коршуном подлетела к Ромке в одно мгновение и с силой стукнула его кулаком по плечу, до которого еле достала. Какой же у него рост? Антон, кстати, ведь на сантиметров десять только выше самой Полинки... Петров уж не знает, взаправду или чисто для вида, но брюнет на это действие тихо матернулся, потирая ушибленную одноклассницей руку. — Вообще–то, Поль, это было больно, — звучал хулиган правдоподобно обижено, на что блондин вопросительно выгнул бровь. Это что–то новенькое, — Это раз. А два: когда это вы такими подружками закадычными стать успели? — Прищуренный взгляд парня, полный подозрения, ментулся от Полины в его сторону, а после обратно, — Может, ещё косички друг другу заплетать начнёте? Теперь светлые брови Антона удивлённо поднялись вверх. Ему кажется, или Ромка ревнует? Неужели... — Вообще–то, заплетать друг другу косички — это наше с Полей занятие! Блондин снял уже запотевшие очки, и его покрасневшая от удара ладонь устало легла на лицо, медленно проводя по нему снизу вверх. А вот и главная язва, наверное, всея посёлка. Катя Смирнова, дочка Лилии Павловны, спокойно сидела на скамье с извечно гордо поднятой головой, играя с кончиком своей длинной русой косы, при этом закинув деловито ножки–спички одна на другую, а Антон тем временем отчаянно силился понять, что за счастье в виде такого состава класса на голову ему привалило. Если Пятифана он с первых минут сравнил с волком, то Катю с самой первой секунды — со змеёй. Самой настоящей скользкой змеёй, ведь в отличии от нежно звенящего, льющегося ручьём голоса Полины, голос Смирновой был подобен шипящему клубку сцепившихся ползучих гадов. Она была противной, вредной и заносчивой ябидой и сплетницей, не упустившей шанс вслед за Ромкой оголить свои ядовитые клыки в сторону новенького мясца в образе Антона и постоянно прекрывающей свои тёмные делишки именем матери — их классной руководительницы. Которая, кстати, на все проделки дочери закрывала глаза. Но, если отдать ей должное, то у Смирновой была всё же парочка выделяющихся на фоне отвратительности плюсов, которые голубоглазый успел разглядеть. Во–первых, она была не из глупых. Точнее, далеко не глупая, а наоборот — одна из скудноватого ряда отличников в школе на пару с Полиной. И, на удивление, оценки она свои получала действительно заслуженно, ибо невероятная сообразительность, амбициозность и смекалка давала свои плоды. Она умела быть лидером, мотивировать и вести за собой людей в нужные моменты. Ну, по крайней мере, так говорила Полина, так как хорошо её знала. Какого было удивление Петрова, когда он узнал, что, не смотря на явные, ну о–о–очень большие, невероятно радикальные различия буквально во всём, Полина и Катя были лучшими подругами. Кажется, если он внимательно слушал темноволосую урока два назад, то общаться они обе начали ещё до школы. Давненько. Как такая дружба вообще возможна? Или противоположности всё таки иногда притягиваются? — Катюх, а давно ты занозой в каждой заднице работаешь? Много платят, на? — блеящий смех вновь наполнил спортзал, отражаясь от его стен приглушенным эхом. Бяша. Бурят по национальности, лучший друг Ромки, его советник и незаменимая правая рука при делах банды. Выглядел он, ну...Обычно–необычно? Темноволосый, смугловатый, слегка нескладный и не очень–то высокий, как и сам Антон, но прыткий, провористый и быстрый. Внешне выделялись в нём разве что узкие чёрные глазёнки, бритая по сторонам голова, да отсутствие двух передних зубов, отчего тот страшно шепелявил и гнусявил. А ещё это его постоянное гопническое "на" в конце каждого предложения...Зачем он вообще его туда пихает? — А тебя, овечка пуганая, это волновать не должно, — лелейно протянула ему в ответ Катька своим писклявым голоском и премерзко захихикала. — Слыш, Смирнова, а ты рамсы не попутала часом? — в словах Ромы, а точнее в их интонации скользнуло неприкрытое предупреждение, если не откровенная угроза, — Язык свой длинный, змея, прикусила быстро, пока я нож не достал и нужной длины его не сделал. Да уж...Звучал он достаточно серьёзно. Более того — правдоподобно, а это знатно так напрягало. То, что брюнет ещё с самых ранних лет постоянно носит в кармане раскладной нож–бабочку, доставшийся от отца, и мастерски им владеет, Антон тоже узнал от Полины. Но всё же интересно...Что же за запретность и таинственность такая вокруг темы о блеянии Бяши, раз Рома так остро среагировал? Катька после такого к себе обращения, казалось, побагровела от возмущения и, под победную ухмылку Пятифана, в момент подскочила на ноги, одной из них безжалостно топая по бедному, итак на ладан дышащему полу. — Да ты...Да ты последнее хулиганьё, Пятифанов! Маньяк! Ножом мне угрожать вздумал?! Да я... — Что, как всегда мамке всё расспиздишь? — Бабурин хрюкающе усмехнулся, ковыряя один из белых созревших прыщей на лице. "Блять, фу" — Для тебя она Лилия Павловна, свинья! — Как ты меня назвала?! — Семён, Катя, успокойтесь!Одноклассники не должны ссориться! — Полина примиряюще выставила ладони, смотря то на подругу, то на Бабурина, — Рома, — она взмолилась, сведя тонкие полоски бровей домиком и с надеждой в своих невероятной красоты васильковых глазах глянула на невозмутимого Пятифана, — Ну хоть ты скажи им! — А я–то чё? Мне разгребать их дерьмо и в хер не впил...Ай, блять! Брюнет зашипел и отскочил от одноклассницы, как ужаленный, в ту же секунду запрыгав на одной ноге и прижав к себе колено второй руками, ведь Полина не поскупилась и с щедростью, да со всего маху на вид хлипкой ножки врезала парню по колену. — Ты придурок, Пятифанов! Целую шайку гопников под крылом держишь, а об одноклассниках позаботиться не можешь?! — она разошлась в гневной тираде и сердито поставила руки в боки, поджав подкрашенные губы в недовольстве, — Правильно тебе мама не разрешает собаку заводить, которую ты так хочешь! Ты же абсолютно безответственный! — Полинка, ты чё, на? Не обижай Ромыча! У него ж терь в старости это колено заскрипит, как у деда, бля буду! — несколько секунд молчания и в недоумении обращённый на лучшего друга взгляд, —...Ты внатуре хочш собаку, на? — Бяш, прост завались сейчас, лады? — Господи, в какой зверинец я попал... "Тут только Поля ручеёк..." — А ты кто в этом зверинце, Петров? Трусишка зайка серенький? Может тогда попрыгаешь для нас, а? — Знаешь, неожиданно соглашусь с недавним высказыванием Смирновой о тебе. Раз на то пошло, может пойдёшь и заткнёшь свой вонючий рот какими–нибудь помоями, свин? — Чё блять?! Сука очкастая, ты знаешь вообще, на кого нарываешься?! — Конечно знаю. Именно поэтому мне ни горячо, ни холодно. — Антон, ну ты–то куда! — Ой, а он ведь и правда на зайчика похож! Да–да–да! — А–НУ ТИХО ВСЕМ! По залу резким выстрелом разнёсся звук свистка, отразившегося от барабанных перепонок школьников, заставив их скривиться. Все разом замолкли. Орлов Василий Витальевич — это совсем не тот физрук, которого захочется позлить. На серьёзных щах влепит 30 кругов по заснеженному сейчас спортивному полю, и беги хоть раком, боком и прискоком — его не колышит. — Звонок прозвенел давно, за своими орами и не заметили небось совсем, — пожилой мужчина тяжело, по старчески устало и протяжно вздохнул, отмечая присутсвующих в журнале, — А теперь ноги в руки, спиногрызы, и шагом марш по раздевалкам. И инвентарь не забудьте по местам расставить. Есть вопросы? Сурово и внимательно оглядев более–менее смирно стоящих одиннадцатиклассников, учитель удивлённо приподнял куцую седую бровь, замечая одну поднятую руку : — В рот мне чих–пых...Т–то есть, кхм. Да, Бяша? "Его даже учителя так зовут?" — Ну...Как бэ эт, на... Все разом уставились на него, удивлённые не меньше учителя. Даже Пятифан пребывал в любопытствующем ожидании. Бурятёнок же немного помялся на месте, размышляя над "безжаргонной" формулировкой вопроса, чтобы не получить от Орлова нагоняй, а затем с каменным лицом выдал: — А полученные в юности травмы дают о себе знать в старости? Послышался тяжёлый вздох Ромки, а затем и характерный шлепок звонкого подзатыльника, который прилетел Бяше под громкий хохот одноклассников. — Бля, Ромыч, чё за дела?! Я же о те беспокоюсь вообще–то, на! Антон первый раз за день в присутствии всего класса сдержано улыбнулся.

***

После окончания уроков блондин смог вздохнуть с облегчением, почти полной грудью. Воздух на улице пусть и был морозный, пугающе могильный, но именно он помог взбодриться и на время забыть о усталости и недомогании. Прямо сейчас он ждал Олю, которая ещё на одной из перемен, на которых они виделись, сказала, что немного задержится на классном часу. Зачем они вообще нужны, эти классные часы? Чтобы задерживать детей подольше в школе, а когда уже окончательно стемнеет, только тогда отпускать домой, так что ли? На крыльцо то и дело многолюдными толпами вывалились старшие и помладше ученики, нестерпимо крича и голдя, словно последний раз в своей жизни наслаждались таким прекрасным даром, как речевой аппарат. Разболелась голова. От греха подальше Антон решил отойти от эпицентра шума, поэтому, обогнув угол школы, устроился прямо возле ледяной стены, измотанно по ней съезжая спиной. Белёсая голова задралась, открывая взору летящие с неба, в медленном танце падающие на промёрзлую землю снежинки. — Красиво...— изо рта клубом повалил пар, а сам Антон мелко содрогнулся, ибо уже успел немного замёрзнуть и озябнуть. Шея и добрая половина лица утонули в спасательных объятиях шарфа и ворота куртки. — А то как же. Ещё как красиво, Антошка, на. — На снег любуешься, прямо как пидор, очкастый, хах! Не предчувствуя ничего хорошего и ловя немного искажённое, но дежавю, Петров, сильно зажмурившись пару раз, после через силу всё же повернулся. Теперь пар глаз было три.