Мой ласковый и нежный зверь.

      Надежда просыпается от надоедливого стука капель об убитый асфальт под подъездом. Потягивается, запутавшись в облаке из тяжёлого одеяла. Просыпается, наконец-то. На улице солнце обещает выглянуть лишь к обеду по прогнозам синоптиков, и Казанцева уже привыкла к осенней серости.       Холодная осень сурово сбивает её ветром по пути то ли в ресторан, то ли в Ледовый, и ей ничего не остаётся кроме того, как лениво натянуть растянутый свитер и укутаться поглубже в пальто. Сегодня выходной, понимает она это поздно, когда уже почти начала собираться на тренировку. А ещё Анька сказала, что приедет, но это позже. Все дни недели смешались в кашу, и Надежда путается в датах, вместе с ними, путается сама в себе, занимаясь бессмысленной философией и самокопанием за чашкой зелёного чая. С мятой, как обычно. Ей кажется, точно стоит доработать аксель, как жизнь станет чуточку лучше, или если покрасить волосы, то непременно грянут глобальные изменения. В первом случае, риск повредить что-либо перед соревнованием превышает ожидаемый успех, во втором можно сжечь шевелюру. Но это только к слову.       Скидывает с себя одеяло, что тяжестью своим почти приковало её к кровати, а сегодня валяться без дела весь день не планировалось.       На кухне ей напоминает о дождливом вечере букет роз, и от этого настроение даже лучше становится. Цветы, преподнесенные Пчёлкиным в нежном жесте, вызывают улыбку сквозь зевок. А кухня уже успела наполнится тонким ароматом от бутонов, стоящих в хрустальной вазе.       Пчёлкин своими выпадами в её адрес голову кружит, ну и мерзавец. Топит улыбкой, но сам же в конце протягивает руку.        Цветы — это нечто банальное донельзя, но принять их из рук Виктора было чем-то неприлично приятным. Может поэтому, улыбается и сейчас, как улыбалась ему вчера вовремя гуляний под дождём.

***

      Казанцева старшая по мелкой плитке торопясь, вышагивает навстречу сестре. чувствует себя, наверное, супер-моделью в длинном фиолетовом плаще и солнцезащитных очках, хотя солнце так и не выглянуло. Прогнозы снова соврали.       Ветер поднимает вихри пыли с привокзальной площали, мелкие крупицы попадают прямо в глаза, и желание растереть веки становится немыслимым. Надежда всегда восхищается Анной. Даже сейчас, яркая, среди грязи, облупленной краски на стенах и выцветших афиш, она здесь чем-то выделяется. То ли улыбкой, то ли русыми пушистыми волосами, выбивающимися из узорчатого платка.       Как с обложки журнала и даже лучше — вот оно, олицетворение старшей сестры. только высокие шпильки мешают быстрее мчаться навстречу казанцевой.       — давно не виделись.

***

      Не вспоминать губы, касающиеся с трепетом и жаром, делать вид, что ничего и не произошло — заведомо проигрышный вариант. Она устало улыбается, когда отворачивается от него и покручивает в руках пышные розы, а ему мало. Когда бы Пчёлкина удовлетворяла болтовня. И его привкус на себе впивается в память. И его рука в её волосах.       Из этих фрагментов хочется складывать пазлы, чтобы картинка наконец-то прояснилась. Но ничего не сходится, как нарочно, особенно когда былые ощущения ударили где-то ниже рёбер. Они путаются, как мысли в её голове.       Сидя за столом на кухне, она старается не вспоминать его язык на своих губах. И то как дождь стирает чувства в ноль. Какая слабость. вместо этого сама облизывается, будто это что-то компенсирует. Словно пытается вспомнить и прокрутить это бегло в голове заново. От касания запястья до влажного глубокого поцелуя.       — Ты меня слушаешь? — Анна хозяйствует на её кухне, чувствуя себя как дома, даже напоминать об этом не приходится. Рыщет что-то в холодильнике с перегоревшей лампочкой, желаемого не находит и вздыхает недовольно, отчего тонкая прядь подпрыгивает.       — Да-да, слушаю.       — Тебя, случаем, Орлова голодом не морит? Я пока кроме бутылки молока, яблок, чая и кофе ничего не нашла.       — Ну о чём ты говоришь, Ань! Всё серьёзно, спортсменам строгая диета нужна. К твоему приезду просто в магазин не успела сходить.       Эти диеты будут скоро в страшных снах сниться. Ешь по часам, по горсточке — иначе с формой попрощаешься. И дело даже не в мнимых идеалах с обложек модных журналов.       Будет много ругательств, если отметка на ленте, обвитой вокруг талии станет чуть больше. Если цифры на весах сместятся не в её пользу. А Казанцева крайне не любит разочаровываться в себе.       — Вот именно, диета! А не голодомор. Дюймовочка, ты себя видела? Ветром не сдувает?       Шутки про вес и телосложение для Казанцевой уже в порядке вещей. Заветные сорок килограммов, на которые указывает дрожащая стрелка весов, успокаивает даже лучше, чем удачный прокат на тренировках. Та самая стабильность, к которой хочется стремиться всегда.       — Если будет сдувать, в первую очередь тебе скажу.

***

      Но если собраться с мыслями и копнуть чуть глубже, чем раньше, то поцелуй и вовсе значил лишь самую малость. Она так думает, отмахиваясь от иных мнений, как веером. У Пчёлкина, в самом деле, и прав на неё нет. Он за её волосы светлые взялся, забирая своё. То, что он уже успел посчитать своим, нагло втиснувшись в личное пространство.       Ей стоило бы не придавать такого значения. Стоило бы забыть это, словно дождь смыл вместе с тушью и этот вкус на губах.       Звонок в дверь. Должно быть Аня забыла свои ключи. Как всегда торопится куда-то. С лязгом проворачивает несколько поворотов в двери, сбежав с кухни, оставив горячий чай остывать.       Но происходящее сегодня, кажется, доведено до абсурда. И когда на пороге своей квартиры она видит не запыхавшуюся после шопинга Аню, а Пчёлкина, тут же создаётся ощущение, что кто-то только что влепил ей звонкую пощёчину. Снова он. Даже бороться не хочется, хотя бы из принципа. У Казанцевой выходной от тренировок, и от самонадеянной личности Виктора тоже.       Надежда вспоминает, как забежала в пропахший сыростью подъезд на негнущихся ногах. Словно школьница после первого свидания. Открывая входную дверь, видит, что он напротив только : улыбается, хлопает глазами синими и будто даже готов припомнить ей каждое вчерашнее касание. Будто не против снова перевернуть всё вверх дном, как любит, наверное, только он. Ведь таких в её жизни не было. Ни до, ни после. Только Пчёлкин позволяет себя эту наглость. Встревать на порог дома, Ледового, жизни.       — Почему приехал?       Начинает первая, спрашивает тихо, будто тишину боится прервать. И ей уже, правда, не хватает фантазии додумать за него повод, по которому он смог снова так просто заявится к ней. Они иссякают сами по себе с каждой их неслучайной встречей.       На Викторе кожаный плащ, что отлично сочетается с идеально отглаженной синей рубашкой. А в её арсенале лишь босые пятки, лёгкий розовый халат и влажные после душа волосы, потемневшие от влаги, прилипающие к затылку, охлаждающие кожу.       — И это вместо : «Проходи, чувствуй себя, как дома»?       Он смеётся даже тогда, когда ей несмешно совсем, и приезжает тогда, когда его не ждут. Может это и есть его фишка, то, что Казанцева была не в силах разглядеть в первые их встречи.       И пускает его, ведь, по сути, это всё, что ей остаётся. А ещё кажется, будто эти похождения никогда не возымеют конца, но Пчёлкина мысль об этом не расстраивает.        Он едет буквально наугад, ко льду, к её подъезду. Недвусмысленно зазывает на работе. Недвусмысленно смотрит, и это бьёт мурашками по коже. И это то, о чём ей вспоминать страшно.       Даже сейчас глядит где-то точно ниже глаз, по контору обводит её, одним взглядом оставляет отпечатки на теле, спрятанным под лёгкой тканью. Очевидно, там, где хотел бы пристроить свои руки. Своих желаний он не постесняется.       А Надежда следит за тем, как он проходит внутрь квартиры, скидывая неаккуратно тот же самый плащ.       — Кофе или чай?       Спрашивает его, делая вид безразличный. Чайник вновь закипит минуты через три, а пока она лишь гремит столовыми приборами в поисках ложек.       Приподнимается на носочках, чтобы дотянутся до полупустой банки с кофе, что допила почти, когда неделя набрала обороты, захлёстывая стрессом. Зелёный чай не хотел справляться, поэтому в ход пошла тяжёлая артиллерия в виде крепкого растворимого на завтрак, обед и ужин.       Даже внимания не обращает на то, как задирается краешек халата и на то, что Пчёлкин взглядом своим прожигает насквозь.       — Давай кофе.       Но знать бы Надежде, что Виктор пришёл не ради посиделок и бесед в пустоту. Кофе и дома бы попил, если честно. Над чашкой витают лёгкие струйки от горячего напитка, заполняющего своим терпким ароматом всю кухню.       — Ты не отстанешь от меня так просто, верно?

Верно.

      Он отпивает горячий кофе и усмехается, когда она складывает руки на груди, будто обиженно. Пчёлкин улыбается, делая глоток за глотком, не скрывая улыбки от её непосредственной мрачности подстать погоде.       А за окном вновь взгромоздились тучи, не желая сдаваться последним солнечным лучам. Ветер свистит за оконной рамой, словно желает, чтобы на него тотчас обратили внимание, зазывает посмотреть на то, как порывы срывают с полуголых деревьев последнюю листву.       Казанцева всё же неплохо соображает, если в голову лезут навязчивые догадки, что Пчёлкин явно собирается перетянуть весь центр её внимания на себя. И не ошибётся, если подумает о том, что с каждой встречей жажда в большем только увеличивается.       А вводить её в краску то ещё удовольствие. По заранее отработанной тактике действовать, и Надежда поддаётся, с его настойчивостью не в силах бороться. И она дышит едва ли через раз, когда он приближается снова.       — А ты быстро соображаешь.       Пчёлкин расставляет руки по бокам Надежды, лишая любой возможности увернуться. Его парфюм будто окутал в некое облако, затуманил сознание, и казанцева по привычке отворачивает голову в сторону, чтобы не встретиться с его взглядом. Спокойным, словно море в его глазах затихло.       Он злоупотребляет её благосклонностью и слишком многого хочет. Пытается поймать её губы даже сейчас, словно перемотать каждый момент вчерашнего променада. Провально. Казанцева не прочь снова примерить маску из равнодушия.       Пчёлкин по миллиметру ближе, и Надежде сбегать уже некуда. Он на кончик пальца наматывает мелкую кудрявую прядку. Как невесомо, незатейливо. Поглаживает другой рукой её бедро, пока она прячется от него в тени, прячет прикрытые ресницы, дрожащие с каждым касанием. Поджатые губы, совсем пересохшие. Так запредельно близко чувствует его согревающее дыхание, будто ласкающее её кожу.        Виктор заводит ладонь чуть дальше, по внутренней стороне бедра скользит сквозь тонкую ткань флисового халата. Это тягучее чувство заставляет её плотнее прижаться к кухонному гарнитуру, отстраниться хоть на пару ничтожных сантиметров, но ей попросту не деться от чувств.       Когда-нибудь он нокаутирует её, уходя в чистую победу. Она его самое изысканное увлечение, самая красивая игра и жертва, которую Пчёлкин убивает не менее красиво.       Ладонью её волосы смахивает с тонкого плеча, перекладывая на другое, будто заботливо. Любуясь, а ведь Казанцева стоит восхищений.       — Ты слишком много себе позволяешь.       Её руки на его груди, она отказывается от его компании так безбожно. Смотрит на него исподлобья, наивно полагая, что её взгляд остановит Пчёлкина, но прежде всего уверяет себя, что не чувствует ничего. И чем чаще проговаривает это изнутри, тем больше верит в обратное. Как защекотало внутри, искры рассыпались, усеяв всё вокруг самыми разными ощущениями. Теми, каких она, кажется, не испытывала никогда. Пчёлкин её самое плохое влияние.       — Делаешь вид, что тебе не нравится? А ты точно фигуристка, а не актриса?       У него на каждое её слово есть свой фирменный ответ. Но он снова, наугад бросив фразу, попал в цель. Ведь ей это нравится, но признаться себе нужно в первую очередь, и это сложнее всего. Подкармливать и без того раздутое самомнение Пчёлкина, желания, как такого, нет.       — Не будь таким самоуверенным.       Бубнит, словно ребёнок обиженный. В какой-то степени, так и есть. Приехал, не дав нормально отдохнуть в свой единственный выходной. В сольном одиночестве или же тет-а-тет с телевизором. В любом случае, сейчас это мало что значит.       Пчёлкин безжалостно стирает грани, всё, что могло бы назваться «дистанцией». Руки на её бёдрах, шее, затылке, укутавшись в её волосы душистые, пахнувшие, наверное, свежей вишней, всё это выдаёт его намерения. Выдаёт с поличным то, что сантиметры будут сокращаться. Воронка ощущений внутри закрутится с новой силой, это лишь вопрос времени. Или вопрос о самой Казанцевой, а точнее её сомнений, что в бою с бабочками в животе проигрывают и не спешат просить реванш, почему-то.       — Завтра вечером свободна?       Он зачёсывает идеальные волосы одной ладонью, глядя в отражение в стеклянной дверце буфета. А Надежда едва одёргивает себя, когда понимает, что смотрит в его профиль, как зачарованная.        Золотистые волосы, модно уложенные назад, серый костюм, и рубашка, расстёгнутая на три пуговицы. как обычно. Острые скулы, о которые можно порезаться, наверное. И губы, целовавшие её вчера. Даже поверить в это как-то нереально, словно ей показалось. Но всё было по-настоящему, и колкое чувство внизу живота спешит ей об этом напомнить.       — Смотря, с какой целью ты интересуешься.       — Хотел провести время с тобой нормально. В прошлый раз дождь нам всю идиллию испортил.       — Нет, завтра я не могу. У меня весь график забит.       — Послезавтра?       — Тоже нет. И после послезавтра. Похоже, совсем не вариант.       Надежда его дразнит, не прикладывая особых усилий. Намекает ему, что давно пора сложить оружие и сдаться. Что на тренировках обойдётся без его присутствия и до дома дойдёт сама. Но время стремительно рассыпается, как песок сквозь пальцы. До чемпионата можно начинать зачёркивать числа в календаре. Хоть в чём-то ему не врёт.       — Зайка, ты меня не поняла. Чем больше ты мне отказываешь, тем больше у меня интереса. Поэтому хорош выделываться.       Его прозвища молнией рассекают её сознание, заставляют что-то вздрогнуть.       Пчёлкин выявил одну простую закономерность, которую Казанцевой стоило бы уяснить ещё давно. Ведь это самая что ни на есть прямая пропорциональность. Как математическая, хоть их взаимоотношения были чистой химией. По крайней мере, Казанцева, любившая этот школьный предмет, заметила это на последних встречах.       — Но…       Возражения отклоняются тут же без рассмотрения.       — Никаких «но». Думаю, пара часов завтра у тебя точно найдётся. Твою мать, время…       Виктор хмурит брови, когда всматривается в циферблат на серебряном браслете.       — До завтра, Казанцева. И, чуть не забыл…       Словно последний мазок кисти на холсте. Как завершающая точка в огромном монологе. Поцелуй неожиданный, короткий. Пчёлкин грубым манёвром цепляется за уже зацелованные им же губы. Он действительно припомнил ей тот вечер. И вернуть те ощущения Виктор не прочь тоже.        Казанцева на носочках по холодному паркету к нему, к его губам. Тянется и тотчас чувствует его крепкую ладонь на своей пояснице, прижимающие порывисто к груди. Так растерянно она льнёт к нему, но в этом, похоже, и есть вся суть.        Чтобы понять, что ей нравится, ему не нужно ничего, кроме её покорности. Редкостной роскоши, доступной Пчёлкину едва ли. Медленно опускается к ягодицам Казанцевой одной рукой, погладив пальцами осторожно, проверяя её реакцию. Но она не собирается отталкивать, говорить про то, что ему пора и всё в этом духе. И это удивляет.       Виктор одними пальцами прихлопнул по девичьему бедру, ухмыляясь сквозь поцелуй. И он хоть наощупь нашёл бы чёртову спальню, если бы не скорая встреча. С характерным причмокиванием он отрывается от неё первым, даёт Надежде фору и расслабиться наконец.        Минуты блаженства оборвались, словно хрупкие нити, и на смену удовольствия пришло смущение. А Виктор не упускает последней возможности оценить её, глядя с ног до головы так старательно, не игнорируя и единого сантиметра.       Всё в ней кружило голову, негласно заставляя разным мыслям зародиться в голове. Мыслям, которых Казанцевой лучше не знать. Тем, что разукрасили бы фарфоровые лёгкие скулы румянцем. Самодовольный, нахальный взор в последний раз бросается в её сторону.       — Вот теперь точно до завтра.