IV
25 февраля 2022 г., 23:13
На работы вывели первым же днём. Утром ни секунды времени не дали опомниться, да и разбудили громким звуковым сигналом ни свет ни заря. Антон даже прийти в себя не успел, глупо ударился лбом об угол тумбы, чем повеселил Серого.
Спал он плохо. Постоянно просыпался в ночи, теряясь в чужом месте среди таких же чужаков, потому что голова всё ещё отказывалась верить в новое безрадостное будущее длиною в пять лет. Стоило прикрыть глаза, прислушаться к стоящей тишине и постараться не чувствовать грубую ткань мешка, в которую напихали соломы, можно было на некоторое время представить себя дома. Вот в дальней части комнаты спокойно спит мама, слева стоит красивый резной комод с отваливающейся дверцей внизу. Рядом — стол, на котором Антон постоянно раскладывал свои конспекты: на кухне он учиться не любил. За окном тихо. Лишь редкие разговоры курящих у подъезда нарушали идиллию. И, когда он почти засыпал под эти умиротворяющие представления, сверху сыпалась пыль, потому что кто-то поёрзал на своём спальном месте, а рядом сонно хрипел Серый. Всё возвращалось на свои места.
На сборы отводилось минут десять, а дальше — завтрак, состоящий из тарелки жидкой баланды. Дай бог — попадётся кусок мяса, а так: местами чёрная сгнившая капуста, кое-какие потроха, иногда картошка и обрезки свёклы в разведённой мукой воде. Серый сказал, что сейчас хорошее время, потому что кормят два раза почти каждый день и хлеб выдают по факту работы. А зимой тяжко, зимой больший дефицит и люди чаще мрут.
— Я вот в больничке недавно отлежал, — довольно похвастался он, вспоминая то время. — Целых два месяца, представляешь! Вот смотри, какое богатство нарастил! — он похлопал себя по не очень-то внушительному пузу и засмеялся. — А вообще, тут многие мечтают на больничной койке помереть. Ну ты представь: не в грязном бараке на соломе или ещё хуже — на лесоповале где-то, а в палате — сытым, вымытым, на чистой постельке… Красота. Мне-то помирать не очень хотелось. Выкарабкался, слава богу.
У Антона в этот момент даже как-то аппетит пропал. Все эти речи казались ему неестественно дикими.
— А что с тобой такое было? — парень, доев свою баланду, довольно хлебал чай (тоже мусор всякий, который, как говорилось, был травами, к тому же ещё и холодный), стараясь говорить не очень громко. Несмотря на то, что конвойные были сонные, разговоры они всё равно пресекали, но скорее из вредности, чем из надобности.
— Цинга. Частая напасть тут. К апрелю подкосило совсем — вот и свалился. Пару зубов потерял, но сзади — их не видно, — он раскрыл рот, показывая две дырки по правой стороне: одну сверху и одну снизу. Антон кивнул и постарался особо не всматриваться.
— А сколько сидишь уже?
— А ты чё такой любопытный? — он не возмущался, скорее выражал удивление в своей особой манере. К тому же спрашивать, за что и на сколько, тут было не особо принято. — Третий год пошёл вот, — мужчина начисто вылизал свою тарелку. — А дали семь.
Серый оказался неплохим товарищем: на вопросы отвечал, хоть и грубовато, шутки шутил смешные (но тоже грубые), да и в целом был достаточно бодрым. Ростом, правда, не вышел — Антону неудобно было разговаривать с ним и при этом оставаться незамеченным.
Ровно в пять тридцать утра послышался второй сигнал, который оповещал людей о том, что время завтрака прошло и пора на развод. Заключённые подскочили, потому что медлить нельзя было. Кто-то доедал на ходу, кто-то начинал орудовать ложкой активнее, медленно поднимаясь с места. Вылизывали всю посуду начисто, чтобы ни капельки не осталось.
— Живее, живее! — подстёгивала охрана. — Как бабы базарные!
Всех выгнали из столовой, выстроили у ворот. Сонный конвой начал поверку. Сбивался опять раза три, поэтому простояли около тридцати минут. В итоге не досчитались парочки фамилий, но почему-то момент этот деликатно опустили, хотя, ещё выходя из барака, Шастун заметил одного или двух человек, которые и дальше спокойно себе посапывали, игнорируя всеобщие сборы.
После того как выстроили в несколько колонн, один из конвойных громогласно оповестил:
— Шаг влево, шаг вправо считаем за побег. Конвой стреляет без предупреждения. Шагом марш!
Бригады вывели за ворота и повели на шахты. Недолго шли, минут двадцать. Там же выдали инструменты, распределили работу. Новичков на оборудование не ставили, в основном заставляли киркой работать либо камни возить.
Антону досталась кривая самодельная тачка. По длинному деревянному настилу, который был проложен от самых шахтовых коридоров, он вывозил крупные и мелкие камни, оставляя их в стороне. Работал медленно, терялся, будучи не приученным к физическому труду. Получал замечания почти постоянно.
— Эй ты! — крикнул охранник, который стоял как часовой, следя за арестантами.
Антон как-то внутренне понял, что обращаются к нему и обернулся.
— Почему работаешь плохо?
— Устал! — честно ответил Антон. — Работаю как могу!
— Ты посмотри на него, устал он! Слыш, Андрюх, — задорно обратился он к сослуживцу чуть поодаль от него самого, — может, «отдохнуть» отправить фитиля?
— Да погодь ты, дай привыкнуть мелкому, — улыбнулся тот, — успеешь отправить ещё.
— Да мне-то что с него, — крикнул он в ответ, поправив фуражку. Жевал кончик соломинки и был такой спокойный и расслабленный среди десятков измученных тел. — А так хоть наградят. Всё, иди работай, фитиль, хватит булки мять!
Через несколько часов спина начала предательски ныть, а руки потряхивало от тяжестей. Одно радовало: в первой половине дня скорый перерыв в пятнадцать минут, так что можно было спокойно сесть и покурить. Курево, оказывается, тоже выдавали раз в неделю, и Серёга с барского плеча обещал поделиться.
— Мелкий, ты бы пошустрее, — Серый облокотился на лопату, когда Антон в очередной раз вернулся в шахту, чтобы забрать камни. Внутрь конвой никогда не заходил, и можно было быстро передохнуть. — Ходишь как черепаха. Так и пулю схлопотать недолго.
— Работаю как могу, — весь запыхавшийся, Антон повторил уже сказанную ранее фразу и утёр краем рукава пот с лица и шеи.
— Ну-ну. На того посмотри, — кивнул Серёга на доходягу в стороне. Неопределённого возраста мужчина, вдвое меньше Антона и с дико костлявой голой спиной, активно махал киркой, — вот он как может работает, а ты нет. Давай, а то из-за тебя все до ночи тут проторчим.
— А что, могут до ночи оставить?
— Могут. Всё могут.
К концу дня сил и вовсе не оставалось. Всё тело жутко болело и просило отдыха. Даже перерывы не компенсировали того количества сил, которое было угроблено, да и ужин, состоящий всё из той же тошнотворной баланды, не возмещал затраченной энергии. Радовало, что это всё не напрасно, потому что в конце дня, после ужина, выдавали пайки по отработкам. Антон в первый день получил двести граммов всего, а норма была четыреста. Серый получил свою норму, а вот одному из арестантов — звали его все Третьяк — дали целую буханку. Сказали: отработка сверх нормы, но Антон был уверен, что на работах его не видел.
— Слушай, я не понял, а почему… — начал бодро и с возмущением Антон, смотря прямо на Третьяка. Тот зыркнул, но внимания не обратил, либо же просто не успел заметить. Лысый, с перекошенной и невероятно бандитского вида физиономией, он довольно лыбился, забираясь на свою верхнюю нару. Там лежали ещё двое мужчин, очевидно, его корешей, которые тут же подвинулись, освобождая Третьяку середину, чтобы он лёг между ними.
— Ну тихо ты, тихо, — приструнил Антона Серёга. — Глупостей не твори.
Серый отвёл их подальше, к их местам, пока Третьяк не заметил, как мальчишка недовольно на него пялится.
— Он же не ходил! Я его не видел. И на разводе его же не досчитались; я помню фамилию! Почему у него столько?
— Из блатных он, — Серёга сел на своё место и начал отламывать по кусочку от своего хлеба, — с конвойными у него договорённости, с администрацией. Начальство держит таких, как он. Порядок соблюдают, понимаешь ли.
Антон начал щипать свои несчастные двести граммов, опустив голову.
— Идиоты тут какие-то в начальстве, — пробубнил он. — Что вообще за беспредел такой? Это же нечестно!
Серый посмотрел на него недобро. Чуть огляделся, чтобы убедиться, что все заняты своим делом. Антон ссутулился, даже чуть дёрнулся, когда Серый вперёд подался и одним взглядом указывал сидеть смирно и смотреть в глаза.
— Мелкий, ты мозги в кучку собери, — говорил он тихо. — С такими замашками тебя тут враз порешают не одни, так другие, — он едва заметно кивнул в сторону тех нар, где расположились блатари, — и меня вместе с тобой. Я тебе не батька, понял? А хочешь жить — сиди тише воды ниже травы и слушай, что говорят. Усёк?
Антон испугался и, как нашкодивший щенок, ссутулился, кивнув. Серый откинулся назад, разрывая контакт глаз, и парень тут же отодвинулся в тень, подальше от чужих глаз. Где-то внутри подначивало пойти и разобраться, но Антон понимал, что ничем хорошим это дело не кончится, а Серый дело говорит.
— И на кой чёрт начальство им всё спускает?
— Ты меня слушаешь вообще? Говорю же: порядок блюдут.
— Им всё, а нам ничего… — выглядел он как маленький обиженный ребёнок, а понятие «блюдут порядок» в таком месте казалось вообще глупым и бессмысленным, — не честно это.
— Да ты что? Ну поди сходи к начальнику, скажи, что нечестно. Он тебя мигом в карцер направит на месяцок-другой или на расстрел сразу, — мужчина уселся с ногами на соломенную перину, откинул голову на столб.
— А кто тут начальник?
— Попов Арсений Сергеич.
Антон вспомнил того нервного начальника, что отправил его на работы вместо больницы. Теперь, после рассказов Серёжи, к этому Арсению Сергеевичу у него были только некоторые вопросы и чувство досады за то, что не дал парню отлежаться в больнице, оправиться после тюрьмы и дороги.
Серый глянул на Антона одним глазом и продолжил:
— Мужик он странный. Поговаривают: он сам зэк бывший, но большое начальство его холит и лелеет, так что я не очень в эти сказки верю. Грязную работу почти никогда сам не делает, да ему и не положено. Правда, иногда развлекается или пар выпускает на ком-то. Переменчивый очень, мнение своё враз меняет. То улыбается тебе и срок обещает скосить, а, как ляпнешь то, что ему не по нраву, так сразу в карцер или ещё чего придумает… Короче, сука та ещё, я много чего про него слыхал.
— Весело, — Антон всё на Третьяка и его компанию косился: те решили поразвлечься. Спустились, заграбастали себе целый стол и сидели в карты играли, гогоча, как кони.
— Да успокойся ты! Хватит глазеть, — рявкнул Серёжа, — работай лучше — вот и будет тебе хлеб.
***
Антон потихоньку привыкал, если можно так сказать. Смирялся, скорее. Двенадцатичасовой рабочий день всё ещё был непосильным, хотя один раз он всё-таки смог вывезти норму и получить свои четыреста граммов. В бараке молодой паренёк сыскал некоторую терпимость, потому что оказался самым младшим. Его не уважали, только относились с нисхождением, как к блохастому щенку, но всё же щенку, а видя старания и почти полное отсутствие какого-либо результата, только посмеивались и надеялись на такую же реакцию конвоя. Однако за свою хилость те называли его фитилём и доходягой, часто били прикладом по спине и по затылку. Никто, естественно, не протестовал, а те и рады поиздеваться. Шастуну приходилось наступать на горло своей гордости, потому что идти против человека с винтовкой, для которого твоя жизнь ничего не стоит, — дело гиблое. Прямо с работы дважды увели пару человек, и больше Антон их не видел. На вопросы Серому, куда их уводят и что произошло, тот лишь грустно смотрел на Антона, мотал головой, ничего не отвечая. Мол, глупый ты совсем. У Антона догадки были, но тот их не озвучивал. Синяки под глазами становились глубже, а живот всё более впалым. Голод был постоянным: иногда несильным, лишь с негромкими звуками урчащего ночью живота, а иногда до головной боли и спазмах в желудке. Август выдался жарким, многие работали в одних штанах. Антон тоже робу снимал. Страшное было зрелище. К тому моменту даже Серый, гордо поднабравший за месяцы больничного режима, начал стремительно худеть и свой здоровый вид снова потерял, хотя прошло всего-то ничего. С шахт их бригаду увели через пару дней и пустили на повал леса. Работа эта ещё сложнее, потому что в лесу тьма жестоких колымских комаров, огромные планы по тоннам на душу и тяжёлые деревья, которые приходилось ворочать вручную, примитивными инструментами. Случалось, что уходили за полночь, потому что дневной план не делали. А подъём в пять утра. Значит, на сон часа три оставалось от силы с учётом обратного пути и обязательного вечернего развода. В конце недели на лесоповале упал товарищ из их бригады. Просто свалился с топором в руках. Чудом себе ноги не отрубил. Никто на это особого внимания не обратил. Конвой тоже не заметил. К бедняге подбежали двое заключённых, поколдовали над ним, подняли хиленького мужика и облокотили на дерево — подальше от вездесущей охраны. Так и просидел без сознания всё оставшееся время. Благо то был уже вечер. На обратной дороге к зоне понесли его всё те же двое, а, когда конвой поинтересовался, что приключилось, те так и сказали: обморок. Только когда в барак заносили, Антон мельком на губы мужичка глянул и остолбенел. Остальным всё равно было. Свалились все на свои места; кто-то за стол сел, облегчённо вытянув больные ноги. — Тох, отомри, — пихнул его Серый в бок. — Ты чего? — Серёг, так он же это… — лицо у пацана потерянное было, испуганное. Последний раз со смертью он столкнулся в поезде, но тогда этот момент прошёл как во сне. Будто и так утомлённая происходящим голова вдруг отключилась. — Иди на место, там раздачу несут уже, — проговорил Серый хрипло. В голосе его была лёгкая тоска, — сейчас поймёшь. Пришёл один из сотрудников столовой, повар вроде, для выдачи пайки. Шёл по спискам, называя фамилии, и, когда очередь дошла до усопшего, один из зэков подошёл к мужчине и объяснил: — Начальник, дурно ему; вон валяется, встать не может, — он указал пальцем на одно лишь тело, торчащее по грудь. Головы не было видно за балками нар. Рука трупа самостоятельно поднялась: ею управлял второй заключённый, спрятавшийся на полу. — Так чего, может, врача ему? — поинтересовался сотрудник. — Да не, ты что, начальник! Оклемается до завтра, перетрудился, видать. — Ну ладно, на, передай ему пол нормы, — он протянул хлеб зэку, — только себе не забери смотри, шакал! После ухода начальника человек пять бросились на эти несчастные двести граммов, которые мирно лежали на груди усопшего. Дрались, душили друг друга, кричали, как сумасшедшие. В итоге пайку раздербанили и, кому по счастливой случайности досталось, тот и съел. Крошки с одежды тоже собрали. Крошки никогда нельзя было оставлять — дело это было глупое. Антон молча смотрел на эту сцену. Покойный лежал себе, не двигаясь, будто просто спал. Только синие губы да начинающие синеть пальцы выдавали в нём отсутствие жизни. Наличие трупа никого в бараке не удивляло. — Дня три теперь будут за него хлеб получать, — объяснил Серёга. — Пока не завоняет.***
Спустя ещё несколько дней сил у него стало меньше, хоть и умений больше. На его благо, когда он не смог от боли в ногах даже с кровати встать, объявили выходной день. Их тут устраивали иногда, но за время пребывания Антона этот был первым. Шастун обрадовался, что можно поспать подольше и немного восстановиться, отдохнуть. Однако работать всё равно заставили. — Вынесешь ночную парашу — и гуляй, — захохотал старый дневальный, смотря на сморщенное лицо Антона. — А не то штрафной и без ужина, фитиль. То ли ради смеху, то ли серьёзно — все вдруг решили, что дежурный сегодня Антон и именно его очередь выносить огромный ночной чан. Антон только на Серого смотрел, как будто поддержки искал, но мужчина посмеивался вместе с теми, кто за сим представлением наблюдал, и только пожимал плечами, мол, «А я-то что?». — Гля, одни интеллигенты кругом, — захрипел кто-то с верхних нар. — Ссаньё своё вынести не может! — Да он тут кончится через месяц-другой! — ответили снизу. Паренёк позабавил товарищей знатно своим лицом, пока выносил тяжеленный наполненный чан за порог барака. Противно было до тошноты, а ещё спину больно, ноги и мозольные пальцы после недели тяжёлой работы. Как он не старался быть аккуратнее, пока шёл, всё брызгалось и лилось за края, попадало на кожу, и Антону было мерзко не столь от этого, а от того факта, что такая малость может так сильно задеть его гордость и пошатнуть внутреннее равновесие. Чан он донёс с трудом и вылил в яму за бараком, почти у самой проволоки. Пока выливал, пытался удержать в себе совсем недавний завтрак и просящиеся слёзы. Стоял как дурак с этим чаном в руках, чувствуя, как внутри опять что-то просится наружу, проявляется, проступает как гематома. Нарывает, да ещё так больно, что даже удержать в себе не получается. Антон стоял, крепко сжав челюсти, и поднял голову к чистому небу. Вспомнил мать, вспомнил свой родной дом и те ощущения, которые он дарил. Казалось, что всё это было так далеко и нереально, как сон… но так правильно. Мысли эти разве что тоски прибавляли, но так он хотя бы отвлекался. Захотелось вдруг вылезти из себя, из своей кожи, вспорхнуть высоко-высоко, улететь и оказаться в успевшей стать родной Москве. Вернуться в прошлое, в того себя, который ещё чувствовал живость внутри. Ведь так просто оказалось сломать человека. Лишить его базовых потребностей: возможности нормально спать, есть, не давать отдыхать, а ещё бесконечно унижать. Он ещё долго так простоял и не сразу заметил, что на него смотрят издали. На крыльце административного здания стоял Попов. Сжимал в зубах папиросу, наблюдая за ничего не подозревающим пареньком. Внимательно смотрел, будто бы наслаждался даже. А у Антона всё на лице было написано. Живая ярость, досада, разочарование и стеклянные глаза. Начальник, увидев всё это в лице Антона, только непонятно скривил рот в подобии полуулыбки. Они столкнулись взглядами на мгновение, после чего Попов выкинул окурок на землю и вернулся в дом. Антон так и не понял, что это были за эмоции. Юноша, прихватив злосчастный чан, поплёлся обратно в барак. Под всеобщее гоготание улёгся на своё место и прикрыл глаза. Серый молчал: читал какую-то крохотную книжечку, которую у него чуть не обнаружили на недавнем шмоне. Серый сказал, что обычно шмоны ночью проводят, втихаря, пока зэки крепко спят, а в их лагпункте культурно, вечером, правда, без предупреждения. Заодно состояние бараков проверяют. В этот раз шмон курировал сам Попов. Антону наконец удалось его подетальнее рассмотреть: высокий, худой, всегда ходил с идеально ровной спиной. Лицо, правда, на вид было нездоровое у него, но походило больше на усталость, нежели на какую-то болезнь. Несмотря на это, внешне он был человеком привлекательным, и, если бы не его настораживающий суровый взгляд и постоянные остроумные насмешки (стоит ему найти что-то интересное), он мог бы быть вполне себе приятным мужчиной. — Фамилия? — Шастун. Антон стоял около своего места. Конвойный в это время обшаривал его перину, пространство под нарами и тумбу. Перелопатил всё, выгреб на пол, что нашёл, стакан даже с водой опрокинул, за что сам Антон получил нагоняй. Негоже, видите ли, в дефиците так просто воду оставлять. — Ну что там ещё? — нетерпеливо спросил Попов. — Есть чего? — Нету, Арсений Сергеевич. — Вольные продукты, книги, газеты? — снова спросил мужчина, чуть повысив голос и глядя уже на Антона. — Не читаешь? Антон как-то не ожидал вопроса от большого начальника и быстро замахал головой, но в глаза смотрел открыто, хоть и побаивался. Попов же стоял абсолютно свободно, наблюдал за молодым арестантом, как за глупым зверьком. — Шелупонь, что ли, безграмотная? — Грамотный! Я университет закончил… — тихо проговорил Антон. — И что, книг не читаешь? — Читаю! Только нет их. Были бы — читал бы, — дал он ясный, как сам день, ответ. — И не знаешь, где взять? — тут интонация у Попова стала какая-то весёлая, игривая, будто он с ребёнком разговаривал. — Так знал бы — достал. Краем глаза Антон видел, как посмеивается Серый. В дальней части барака кто-то тихонько выдохнул «Ой, дурак…», а Шастун стоял, честно смотря в глаза начальнику, и не мог понять, что он сделал не так. У Попова брови тут же вверх взлетели, а конвойный в одно мгновение выпрямился, сурово глянув на юношу. — Арсений Сергеич, в карцер его? У Антона жар к лицу прилил, а ладони вспотели. Испугался до чёртиков, потому что страшное слово «карцер» он слышал уже много раз, но пока не решался спрашивать, что там происходит. Начальник Шастуна оглядел с ног до головы, как тогда, в первый день, затем в глаза глянул. Пытался там что-то найти, высмотреть, но нашёл только страх и непонимание в мальчишеском взгляде. В итоге лишь тихо посмеялся: — Оставь в покое. На этом шмон закончился, потому что место Антона было последним, и Попов со своей свитой из трёх охранников — пока один обыскивал, двое других смотрели, чтоб никто ничего не спрятал — вышли из барака. Антон, сложив все свои вещи, присел рядом с Серым, пока тот прибирал всё, что выволок конвойный из его тумбы. — А что я сказал не так? — возмущённо спросил Шастун. Серый сел на деревяшке, продолжая сворачивать вещи и кое-какие личные мелочи. — Нельзя тут книг держать — запрещено это, — пожал он плечами, — а ты наговорил тут. Вот с тебя и смеялись все. Антон смотрел на него как истукан, не понимая, отчего весь сыр-бор: — И что же, даже Маяковского? Блока? Толстого, в конце концов! Это же разрешённая литература, в чём проблема? — Да хоть Пушкина. Такие тут правила, понимаешь? Ртов много — кормить всех надо, — Серый посмотрел исподлобья, с намёком. Надеялся, что до непутёвого студента дойдёт наконец. — Находят у тебя книгу — значит, занимаешься антисоветской агитацией. А если уж газета, то так это сразу расстрел, — он тумбочку хлопком прикрыл, и Антон по инерции дёрнулся. — А ты ему тут наговорил, что готов книги доставать, дурачина. — Это что же?.. Меня могли… — понял наконец Шастун. — Повезло тебе. Повеселил, видать, начальника своей глупостью. Только думай в следующий раз, а то больше так может не повезти.
