Летом тридцать восьмого

      Блатные — закон, блатные — власть не хуже администрации. Разве что закон у них другой совсем, свой собственный. Относительно них самих этот самый закон был незыблем, да и о чести они понятие имели. Но стоило сознавать, что все эти люди — настоящие преступники с немалым стажем. В лагерях, которые не числились среди особых, это были чаще всего мошенники и воры. Эти люди добровольно впустили в себя преступный дух, пропахли им, пропитались до самых костей. Никого их правила больше не касались, а если вор что-то и обещал, то верить ему не стоило, потому что своё мнение он мог поменять враз. Даже своих они дурили, и это ничем не каралось, если соблюдались законы. Отступников они называли суками, а тех, кто сотрудничал с администрацией, — козлами. Таких иногда опускали до петухов, ведь для вора якшаться с властью и правоохранительными органами равносильно тому, чтобы упасть лицом в навозную кучу. В их бараке петухов не было, но Антон слышал, что в некоторых соседних происходят страшные вещи как раз с отступниками и с теми, кто сидит по 154-й. Кто эти люди и что конкретно с ними делают, он не узнавал. Самому понять тоже было сложно, потому что зашуганный вид и отсутствие жизни в глазах — это повседневная одёжка для местных заключённых, кои не являлись блатарями.       С администрацией отношения у таких тоже были спорными. По крайней мере, Антон этих отношений не понимал. Блатные всем своим воровским сердцем терпеть не могли начальство и ни капли этого не скрывали. И если с охраной они контакты имели за необходимостью (и частенько подкупали), то Попова на дух не переносили и презирали абсолютно открыто, частенько говоря о нём «сизый». За что — можно понять; его в целом-то никто не жаловал, но фамилия начальника из уст зэков звучала чаще, чем из чьих-либо. Вынужденные разговоры во время шмонов и резкие посещения Поповым мест работы обычно заканчивались тем, что висла тяжёлая тишина, которая грозила серьёзной стычкой или даже мордобоем. Но каждый понимал, как сильно их влияние друг на друга. Попову не нужны были бунты и нужна дисциплина, которыми его обеспечивал авторитет зэков, а тем, в свою очередь, нужна жизнь и подачки, благодаря которым их пребывание в лагере становилось сносным. Поэтому администрация давила на данную касту меньше всех, всё им всегда спускала, разве что угрожала периодически тем, что «доберётся», особенно когда возникали конфликты. На работы блатари не ходили. За них выполняли нормы другие заключённые, а если и ходили, то только чтобы размяться: пару раз нагнуться да посидеть покурить. Нередко можно было увидеть сцену, где еле живой доходяга едва машет топором, падает навзничь от усталости и к нему тут же предъявлял претензии конвой (претензии обычно заканчивались тем, что заключённого уводили «отдохнуть» и больше он не возвращался), в то время как кучка воров собиралась вокруг пахана и спокойно сидела где-нибудь рядом, курила махорку.       В их бараке главным был Третьяк. Не особенно высокий, это был лысый плотный мужчина без бровей и с глазами навыкате. Один его вид вызывал беспокойство, а манера общения ужасно отталкивала. Говорить с ним было сложно, потому что лексикон его по большей части состоял из воровского жаргона. Третьяк с некоторым отвращением относился к политическим (их было большее количество) и уж тем более к интеллигентам. Образование, как стоило заметить, среди них не чтилось, но если у интеллигента получалось каким-то образом заинтересовать вора, то он мог сыскать уважение и получить кое-какие подарки в виде хлеба, банки сгущёнки или возможности не идти на работу под защитой воровского авторитета перед конвоем.       Одним из главных развлечений зэков были карты. Вообще, их держать запрещено и можно было отправиться в карцер или получить какое-нибудь наказание за колоду в тумбе, но чаще всего на это, опять же, закрывали глаза. Карты мастерили вручную из бумаги и хлеба, и чаще это дело поручали кому-то рукастому из барака, а тот, в свою очередь, не имел права отказаться. Играли на хлеб, на тарелку баланды, на спальные места или на одежду. Когда зэки проигрывали своё, то начинали играть на чужое. На свою или чужую жизнь тоже играли. Жизнь человека могли проиграть даже без его ведома.       Время было вечернее. Только что все вернулись с работ и попадали на койки после ужина. Антон одолжил у Cерого иголку, отпорол от края робы нитку и сидел зашивал свои штаны, потому что зацепился за ветку на лесоповале. Подлатал, насколько хватило нитки; вроде стало получше. Серый дремал себе спокойно рядышком. Зэки снова играли — на этот раз невероятно шумно. — Собака ты, Третьяк! — обратился к заключённому Белый. — Третий, сука, раз! — Не бузи, — рыкнул Третьяк, — отдавай долг! — он похлопал Белого по колену и шумно причмокнул.       Белый был его ближайший кореш и постоянно проигрывал в карты. За это ли Третьяк держал его около себя — неясно, но если воровской группой принимались какие-то решения, то последнее слово было за этими двумя. — Дай отыграться, сучий ты потрох! — возмутился снова зэк и остервенело кинул оставшиеся в его руке карты на стол. — Не, не катит мне такое. Давай плати.       Белый шумно встал, чуть не уронив за собой целую лавочку, поплёлся к нарам, но не к своим. Все как-то ссутулились, глядя на него искоса. В стороне сидел мужичок. Хиленький совсем, дряблый, хоть и не очень старый. Сидел и потихоньку грыз хлеб, катая из мякиша маленькие шарики.       Белый подошёл к нему нагло, ничего не спросил, будто и не заметил. Забрал наволочку, набитую, очевидно, какими-то вещами и тряпками. — Стойте! — крикнул он. — Стойте, стойте! — мужчина умоляюще глянул на Белого, схватился пальцами за наволочку и не отдавал. — Это моё, не смейте! — Не твоё, фраер, — покачал головой Белый, — отдай, а не то худо будет, — пригрозил он.       Спокойно говорил, смотря в полные страха и непонимания глаза. Он остро чувствовал свой авторитет и не любил объяснять по два раза. Считал, что ему все должны, что всё дозволено. В этом плане Третьяк был лучше Белого, а сам Белый больше походил на личную зэковскую шавку, которая возомнила себя не бог весть кем — такой же большой шишкой, прямо наравне с Третьяком, но из всего барака эту точку зрения разделял только он сам. Пахан же его не переубеждал и в дела не лез. Приструнять тоже не собирался — безразлично было. — Не забирайте: у меня там всё, что есть, у меня там вещи мои! — лепетал мужичок и продолжал тянуть на себя самодельную подушку.       Шастун волком смотрел на происходящее, а внутри от жалобных просьб всё сжималось. Лагерные реалии он всё ещё считал крайне извращёнными, потому что в моменты несправедливостей не бунтовала ни одна живая душа (если дело не касалось положенного пайка). Окружающие не сочувствовали, не переживали, не пытались помочь. Никто не смотрел даже, будто ничего не происходит. Редко можно было встретить порядочных людей. Возникало ощущение, что человек, приезжая сюда, терял зрение и слух, расставался с понятиями морали на свой срок отсидки — лишь бы выжить. Антон слушал скулёж мужичка и злился. Не столько на Белого, сколько на всё происходящее, на тех, кто обрёк его гнить тут, среди воров и убийц, среди тех, кто этого действительно заслужил. — Только попробуй рыпнуться… — прошептал Серый. Не дремал уже. Видел ярость в глазах Антона и знал, чем это может обернуться, — я тебя лично прибью, Шаст, только попробуй…       У парня тряслись руки и бешено стучало сердце. Всё, что он знал, всё, чему его учили, оказывалось в этом месте бессмысленным, незначительным, и это так бесило и расстраивало, что не было никаких сил и терпения. Он встал с места и пошёл в сторону Белого, а Матвиенко только и успел, что тихо его окликнуть.       Решимость Антона заметили все разом и почувствовали запах назревающего конфликта. Притихли и стали наблюдать, хотя уже представляли примерный исход ситуации. — Верни ему его вещи, — культурно попросил Антон. Голос у него дрожал больше от злости, нежели от страха. Думать о последствиях он себе сейчас не позволял.       Белый посмотрел на него даже как-то удивлённо: не ожидал. Трое блатарей, сидящие за столом, встали. Третьяк остался сидеть на месте и продолжал курить папироску. В бараке стало ещё тише. — Слыш, фитиль, ты б шёл подобру-поздорову, а, — Белый оказался ниже Антона, но если сравнивать их двоих, то преимущество во всех смыслах было на стороне Белого. — Нам тут с дедом побазарить надо.       Антон с трудом дышал, потому что воздуха не хватало. — Верни, это его вещи, — раздражённо произнёс Антон сквозь зубы. Чувствовал себя глупо, но на своём собрался стоять до конца.       Белый враз забыл и про мужичка, и про долг, когда нарисовался перед ним такой невероятной наглости и смелости паренёк.       Зэк повернулся к Антону: — А ты сердобольный, я смотрю, фитиль, — мужчина сделал незамысловатое движение рукой, и из рукава к нему в ладонь скользнул самодельный кривоватый нож. Зэк пошёл медленно и угрожающе прямо на Антона, как обычно делают в подворотнях. Вся бравость парня в одно мгновение улетучилась. При виде ножа у любого кровь в жилах стынет, но Антон старался держать лицо как мог, хоть и попятился назад. Понимал, что в любое мгновение может распрощаться с жизнью. — Чё, мокруху захотел, а? — умело крутил в руке нож Белый. — Белый, да ты погоди, ну он же малой совсем, — Серёга влез резко и быстро. Встал рядом с Антоном, подвинул его рукой за себя, спрятал, — не трогай, погорячился он. — Матвиеныч, ты мне мазы свои не затирай. Лучше б щенка своего на привязи держал, — для пущего эффекта Белый плюнул под ноги, и это выглядело так глупо и мерзко, что у Антона лицо скривилось, — без году неделя тут, а уже ссытся по всем углам, людям добрым жить мешает.       Серый ничего не успел ответить. Антон в целом был к дракам привычный, хоть и не так часто приходилось кого-то бить — больше защищаться. А тут в голове щёлкнуло что-то. Подался вперёд резко, готовый ударить, но не успел: Серый его за шкирку и назад. — Ты, сука, головой вообще не думаешь?! — зашипел на него Серёга, пытаясь усмирить. На происходящее резко подлетели остальные воры, а те заключённые, что наблюдали за происходящим, попрятались на верхушках нар либо отошли подальше.       Антона, Белого и Серёгу окружила компания блатарей. Чуть расступились, когда Третьяк вышел вперёд: — Чё ты с ним канителишься? — прохрипел зэк. — Понтуешься всё?       Белый криво заулыбался, продолжая в опасной близости от Серёги вертеть ножом: — Да щенок с душком попался. Ему бы профилактику устроить. — Кончай базарить уже, фуфлыжник позорный! Делай что хочешь, но долг мне верни, усёк? — Третьяк ещё раз глянул Антону в лицо, будто бы изучая, запоминая, и пошёл обратно к столу, удобно там усевшись, а Белый, не церемонясь, подал сигнал зэкам, что остались на своих местах, и махнул головой на Серого. Тот, что покрупнее, скрутил Серого, невзирая на просьбы оставить в покое. Ещё двое схватили Антона, пока тот, дезориентированный, не опомнился. — Белый, не трогай его! — орал Матвиенко, но вырываться не пытался. — Белый, я ему сам профилактику устрою, пусти малого!       Если в прошлый раз — в тюрьме, — Антон мог отделаться лишь нанесёнными увечьями с целью вытащить признание, то в этот раз цели у товарищей были совершенно иного рода. Держали его крепко, схватив под предплечья. Дёргаться можно было, но бессмысленно. Антон всерьёз приготовился распрощаться с жизнью. Страх и паника окутали его разум, потому что ржавое, корявое, но достаточно острое, чтобы вспороть живот, лезвие маячило перед глазами. Антон зажмурился, отдалённо слыша крики Серого сквозь звук шумящей в ушах крови, и почувствовал сильный, выбивающий все силы удар в живот. Антон согнулся, но зэки выпрямили его, подхватив под руки. — Ты мне за базар ответишь, щенок, — Белый ударил снова, но на этот раз под дых. Ножа в его руке уже не было, и в какой-то степени Антон почувствовал себя заново воскресшим, когда вместо пронзающей, неизвестной пока что ему боли, он почувствовал всего лишь тупую и такую знакомую.       Рука у зэка оказалась тяжёлой и вездесущей. В тюрьме конвой намеренно не трогал лицо, стараясь бить как можно сильнее по телу, а вот Белого смазливое лицо мальчишки не волновало. В какой-то момент Антон заметил краем едва смотревшего глаза, как полетела кровь.       После очередного удара в челюсть голова стала совсем шальная, но окончательно поплохело, когда ему врезали по носу, и Антон явственно почувствовал металлический привкус и много влаги на губах. В бараке было непривычно тихо: только звуки ударов и шум в ушах. Белый дубасил смачно, сильно. В какой-то момент Шастуна просто отпустили, потому что он на ногах не держался. Добивали на полу. Руками он шарил по полу, пытался то ли спрятаться, то ли встать, то ли махать кулаками в ответ, но все попытки сходили на нет в процессе. Ярость из него всю выбили и оставили только бессилие. — Белый, кончай, палево! — крикнул кто-то сверху спустя несколько минут.       Белый остановился и замер, прислушиваясь. На улице послышался топот бегущих сапог. Вся компания зэков бросилась к столу, чтобы взять карты и сделать отрешённый вид. Антона оставили лежать напротив входа в луже собственных слюней, пота и крови. Последней благо было не так много, однако из носа ещё лило. Встать он не мог и не пытался: всё болело. К нему, по ощущениям, успел кто-то подбежать и это, скорее всего, был Серый, но его тут же голосом заставили отойти: — Все по местам! — вкладывая в голос всю свою агрессию, надрывно закричал конвойный. За ним следом зашёл второй. — Что у вас тут творится?!       Все молчали. Антон прохрипел и попытался привстать. Во рту скопилось много крови, и он сплюнул её на пол. Едва приподнялся на руках и сел на деревянном полу, утёр дрожащей рукой рот. — Э, что с тобой? — уже спокойнее, но с неприкрытым высокомерием спросил конвойный и встал над юношей, как монумент.       Антон зыркнул на довольного Белого и абсолютно безмятежного и безразличного Третьяка. Им было плевать, они ничего не боялись. Смотрели как на шваль какую-то. — Вон те, — Антон кивнул в сторону стола, пытался дышать ровнее и чаще, потому что вдохнуть полностью было всё ещё сложно, — отнимали у мужика вещи. И меня избили, — на что парень рассчитывал — непонятно. Удачу, наверное, попытать. — Да что ты говоришь такое? — конвойный удивился, будто бы даже в шок пришёл. — Что же это у нас делается такое, а, товарищи заключённые?       Белый только плечами пожал. Тоже безразлично. — А у кого вещи отнимали, Шастун, ну-ка, поведай!       Антон кивнул на мужичка. Тот как-то съежился сразу, спрятался в тени верхних нар. — Поп, говори: отнимали вещи твои?       Мужичок перепугался весь, глазами забегал по бараку, но нашёлся быстро: — Нет, начальник, — хрипло проговорил он, — врёт мальчишка, ничего не отнимали.       Антон застыл. Смотрел на этого деда, который, как оказалось, был попом, а тот будто бы специально начал своими делами заниматься и на происходящее внимания вовсе не обращал. В какой-то степени это можно было назвать предательством. Или собственным спасением. — Как же это так, Шастун? — вновь обратился к нему конвойный, сжав в руке винтовку. — Врёшь?       Антон знал этот тон. Издевательский. Он вдруг понял, что весь этот говор и интонация с самого начала были фарсом. Ему не верили, либо не хотели верить — одно из двух. Держали за местного дурачка. — Или вы, товарищи заключённые, может, пару слов скажете? — конвойный сделал пару шагов в сторону стола воров. — Начальник, — улыбнулся Белый, — да у нас всё замечательно. Всё тихо, мирно.       На своём месте сидел Матвиенко. Опустил голову, прикрыв глаза и иногда еле заметно тряс головой. Наверное, если бы они сейчас говорили с Антоном, он был сказал ему «Ну и дурак ты, малой». Парень всё ждал от него спасительного взгляда, но так и не дождался. Понял, что сглупил, и понял, что серьёзно. — Ну, — охранник вытянул губы и подвигал короткими усами, — смотрите мне, духарики. Матвиенко, отведи фитиля в медчасть. А то коньки ещё тут отбросит, немощный, — отдал он приказ и тут же ушёл следом за своим товарищем, что стоял на входе.       Серёга подорвался очень быстро. Несмотря на свой рост, он довольно ловко подобрал Шастуна, закинул его руку себе на плечо и вывел из барака, не оглядываясь.       До медчасти они шли медленно и молча. Смеркалось, поэтому мало кто вообще был в это время на улице кроме парочки зэков, снующих между бараками. Антон наконец смог глубоко вдохнуть. Ярость его тоже отпустила, и на её место должно было встать равнодушие. Но до этого далеко: для начала пережить новые гематомы, синяки, ссадины и разочарование в советском режиме.       Молчание начало давить на уши, поэтому парень решил напряжение хоть как-то снять или же ситуацию для себя прояснить: — Злишься? — Антон шмыгнул носом и тут же захрипел, закашлялся кровью. Еле ногами передвигал и почти полностью висел на Сером, чуть согнувшись.       Серый как-то печально хмыкнул и специально подтянул Антона чуть повыше, на что тот зашипел. — Не для этого ты места, Шаст, — спокойно ответил он. Без злости, без угроз, как обычно это бывало. Матвиенко впервые был таким спокойным. — Не выживешь ты тут, понимаешь?       Антон опустил голову и ничего не ответил, пытался сконцентрироваться на ногах, чтобы поуверенней ими передвигать, а Серый продолжил: — Твои честность и доброта тут нахер не нужны никому. Справедливости нет. Пойми уже, наконец! — он чуть повысил голос. — Ты здесь, потому что тебе не повезло, как и многим другим. Выбора нет, ясно? — Всегда есть выбор, — тихо ответил Антон. Он правда верил в это. Не в справедливость, не в доброту или честность. В выбор. Человек остаётся человеком, пока может сделать выбор, особенно когда этот выбор может на что-то повлиять или даже спасти чью-то жизнь. — Есть. Но думаешь: здесь хоть чья-нибудь чужая жизнь стоит твоей? По-моему, тебе ясно дали понять, что это не так.       Они снова помолчали какое-то время. — Меня теперь убьют? — Антон сам не ожидал, что его вопрос будет звучать так буднично. В лагере говорить о смерти стало проще. — Я не знаю. Может быть. Но просто так они этого тебе не простят. Тут не любят стукачей, Тох.       Они дошли до медчасти. Антон к этому времени поднабрался сил и даже без особых усилий и почти без помощи Матвиенко зашёл внутрь. Кабинет оказался маленьким, но заметно чище, чем все остальные места, в которых успел побывать Антон. Уж точно чище барака. Было даже некое подобие кушетки, куда его и сказали вести. — Только газетку подстели ему. Вон там возьми, — медсестра указала Матвиенко на угол, где лежало несколько старых газет, — а то вшей с клопами мне тут принесёте… не выведешь потом. И выйди! На улице подождёшь.       Медсестра оказалась не лучше конвойных. Безразличная, пустая, она относилась к Антону как какому-то бесполезному больному зверю. Безучастно спросила, что случилось, и крайне удивилась, что Антон пришёл к ней по такому пустяку. — Ноги на месте, руки не оторвало, голова целая — чего ты тут мне пришёл? — возмущалась маленькая женщина в белом облачении. Её ни капли не пугало и не смущало, что лицо у Антона больше походило на одно сплошное кровавое месиво: припухший покрасневший нос, из которого всё ещё текла кровь, крупные ссадины, рассекавшие губу и бровь, синяк с кровоподтёком, расползавшийся по всей скуле, заплывший глаз. Женщина не умолкая тараторила, но за перекисью и ватой всё-таки полезла. — Повадились со всякими глупостями приходить! Лишь бы от работы отлынить, тунеядцы! Вот начальнику-то вашему расскажу — он вам быстро мозги на место вставит!       Она подвизгивала иногда своим тонким голосом, не особенно аккуратно обеззараживала раны, а Антон молчал, сидя на кушетке, и терпел, пока ему в нос совали вату, пропитанную перекисью. Задала пару дежурных вопросов, чтобы быть уверенной в целостности внутренних органов. Закончила она быстро, желая поскорее отправить Антона восвояси. — День добрый, Екатерина Витальевна! — в медчасть вбежал тот конвойный, что приходил в барак. — Шастун! Тебя Попов вызывает, бегом к нему!       Пол под ногами немного пошатнулся, но Антон всё ещё сидел, и это спасло от позорного обморока. — Так-то! А я говорила! Тунеядцам здесь не место, — приговаривала медсестра, выбрасывая окровавленную вату. Паника от этого только сильнее взыграла, а Шастун мечтал, чтобы этот день поскорее закончился. Сто раз успел пожалеть, что влез в передрягу, а толку-то от этого было — проблем только себе заработал.       Когда Антон вышел из медчасти, было уже темно. Серого на крыльце не оказалось. Самостоятельно, но с некоторым дискомфортом, парень дошёл до здания администрации, что стояло слева от пустынной площадки, где заключённых собирали на развод. Оно было одноэтажное, деревянное, с крыльцом. Выглядело как обычный жилой дом, а его истинное назначение раскрывала разве что не особенно большая и приметная табличка над входом.       Смотреть в будущее не имело никакого смысла, как Антон теперь мог судить. Он собрался с духом и постучал. — Войдите! — послышался приглушённый голос.       Антон дёрнул ручку и открыл дверь. За большим письменным столом сидел Попов. Заметно бодрее, чем в прошлый раз, он держал в руке чашку чая и метнул взгляд в сторону открывшейся двери. — А, Шастун, — Попов прихлебнул чаю, — проходи, садись.       Антон прикрыл за собой дверь, быстро оглядел помещение: обычное, причём вполне себе уютное, жилое, больше походившее на кабинет. В дальней его части был проход в другую комнату, но рассматривать, что там, Антон не решился. Он прошёл внутрь, встал напротив стола начальника. — Я же сказал: садись. Плохо слышишь? — тон у него поменялся в секунду, и Антон быстро присел на табурет перед столом.       Мужчина сделал ещё глоток чая из красивой чашки, отставил на угол и придвинул к себе дело. То было дело Антона. Открыл, принялся вчитываться, кивал сам себе. Перебирал бумаги, что лежали внутри, даже самые маленькие. Один неясный клочок взял в руку, прочитал содержимое и улыбнулся уголком губ, положил на место. — Итак, — кивнул мужчина, — Шастун Антон Андреевич, одна тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения. Закончил Московский университет по специальности общая химия. Статья 58-я… — Попов перестал читать вслух, но продолжил проходиться глазами по тексту. Всё кивал, сохраняя непринуждённое лицо.       Антон внимательно смотрел на начальника, пытаясь поймать его эмоции, вычислить и определить хотя бы примерно, что же его ждёт. Попов не выглядел разъярённым, злым или агрессивно настроенным. Парень надеялся, что это не просто так. Пока мужчина внимательно изучал дело, мальчишка несколько раз прошёлся по его лицу взглядом. Резко опускал глаза, когда думал, что вот-вот на него посмотрят в ответ. Старался не двигаться и сидеть тихо. — Шастун, — Арсений хлопком прикрыл дело, и Антон дёрнулся. Теперь они действительно глазами встретились. Взгляд начальника был холодным, цепким, а глаза невероятно голубыми. Сам он сидел расслабленно, немного наклонившись вперёд, а Антон же, напротив, ссутулился, сложил руки на коленках и опустил взгляд на красивое перо, лежащее рядом с ладонью мужчины. — Ты вообще осознаёшь, куда попал? — Попов пугал своей интонацией и своим пристальным вниманием. — Да, — чётко ответил парень. — И понимаешь, что правила здесь несколько иные, чем на воле? — Понимаю. — Хорошо, — он снова кивнул. — А теперь объясни-ка мне: с чего ты вдруг решил, что можешь устраивать драки и качать права? — слышно было, как Арсений стучит сапогом по полу, — его это, видимо, успокаивало, а вот Антона, напротив, только сильнее нервировало. — Арсений Сергеевич, да я же не начинал ничего… — странное чувство его посетило. Будто бы история повторялась, причём история абсолютно бессмысленная и никакого положительного для него самого исхода иметь не могла. Он чувствовал себя глупо, потому что в очередной раз оправдывался и в очередной раз искал поддержки от честных людей. — А я разрешал тебе говорить? — судя по всему, первый его вопрос был риторический. Антон тут же замолчал. — Шастун, ты не зажравшийся, я это вижу, да к тому же студент, — принялся рассуждать он. Взял перо в руку, покрутил его, задумавшись ненадолго, но вскоре снова поднял взгляд на арестанта. — И, знаешь, к нам студентов-то редко привозят, а отделение у нас скромненькое, но на виду всегда, — его тон снова сменился на более мягкий, человечный. Он будто бы снимал маску и вновь её надевал, но, что из этого маска, а что настоящее лицо, понять было невозможно. — Вот я и подумал: молодой, бодрый малый. Вдруг — пригодишься? А ты стучать решил, драку устроил. Знаешь, что со стукачами делают, Шастун?       Антон не думал о том, что сильно отличается своим поведением от кого-либо, но чувствовал, что его выделяли негласно и неосознанно даже в бараке. Сделали из него белую ворону. Антон знал, что прав, понимал, что есть настоящее, человеческое, отвечающее всем нормам морали. Это знание жило в нём с самого детства, крепло, обретало свою собственную форму, чтобы обратиться во внутренние идею и взгляд на жизнь. Но тут, на Колыме, все его знания и привычные нормы ломали, как ломают сухие палки: резко, об коленку. Проще было вывернуть себя наизнанку, чем отступиться и промолчать, ничего не доказывать. Он чаще задышал, а лицо напряглось, и это заметил Арсений. — Что-то хотите сказать мне, товарищ заключённый? — голос у него был приятный, почти ласковый. Таким впору только убаюкивать. — Или мне напомнить, где вы находитесь? — он опустил руку под стол и достал из кобуры наган. Медленно положил его на стол, направляя дуло на Антона. — Может, считаете, что я в чём-то неправ?       После такого количества винтовок вокруг, после сегодняшней стычки, в которой Антона чуть не вспороли, было бы довольно глупо испугаться какого-то маленького револьвера. Но Попов не выглядел шутником или человеком, который не сможет убить прямо здесь и сейчас. Антон смотрел на наган, который бережно, почти нежно обхватывала рука начальника, и впервые помимо страха испытал чувство валящей с ног усталости от лагерной жизни. От жизни в целом. Он пробыл здесь всего лишь около месяца, а впереди десятки таких же. Вера стремительно угасала. — Шастун, пойми: теперь ты либо живёшь тут как грязь, по здешним законам, либо дохнешь, — начальник неосознанно поглаживал свой наган большим пальцем, будто успокаивал, как сурового зверя, не давал сорваться с цепи. — Я не церемонюсь обычно с такими, как ты, но вижу, что ума у тебя не особо много. Глупый ты, наивный. Так что вот мой тебе совет: засунь свой язык и свою гордость себе в анус, понял, Шастун? Жри, что дают, выполняй нормы и радуйся, что живой.       Этот грубый монолог был равносилен прилюдному унижению ну или хотя бы пощёчине. Несмотря на приятный голос и издевательски ласковый тон, своими словами Попов топтал веру и радость, надежду и желание справедливости. Хотелось крикнуть жалобное «За что?!», но тогда самоуважение кануло бы туда же, куда ему посоветовали засунуть язык и гордость. — Можешь говорить, если есть, что сказать, — лицо у Арсения стало безразличное. Револьвер он убрал обратно в кожаную кобуру на поясе и оправил гимнастёрку. Антоново дело отложил, откинулся на стуле и снова взял в руку чашку с уже холодным, скорее всего, чаем.       У Антона возникло слабое чувство, что начальник этот какой-то особенный. Было в нём будто бы что-то живое, запрятанное где-то глубоко в душе. Показалось, что с ним можно разговаривать, можно увидеть человека, а не болванчика с оружием, как каждый конвойный здесь под его началом.       Арсений смотрел на Шастуна, ждал всё. Ради интереса больше. Мальчишка мялся, раздумывал, делал ставки. Решение это, должно быть, стоило ему невероятных усилий, потому что все решения, что принимались тут, чаще всего могли определить возможность остаться в живых. — А как же простая человеческая порядочность? — Антон ужасно боялся, но сказал эту фразу так открыто и честно, не боясь в глаза смотреть. Попов даже удивился внутренне. — А где ты тут людей видел? — Антон опустил голову и уставился в пол. — Вот и я не видел, — закончил Попов. — Свободен. — Спасибо, Арсений Сергеевич, — Шастун встал и пошёл к выходу. — Для тебя я гражданин начальник, — выплюнул пареньку вслед Попов. — Знай своё место. — Извините.       Антон покинул здание администрации и облегчённо выдохнул. Вокруг тихо, темно и никого из людей. Охрана только где-то переговаривается: пристанут, скорее всего, потому что время позднее и вечерняя поверка скорее всего уже прошла. Антон шёл к бараку, всё размышляя, зачем его на этот разговор вызвали, а душа его саднила. Может, в этом и была суть? Объяснить, где он и кто он? Это довольно странно, потому что обычно с такими действительно не церемонятся. Припугнуть? Зачем, если можно сразу пулю в сердце? Ведь по нынешним законам, опыту старичков и с пылким юношеским нравом наперевес он должен быть уже давно мёртв.       Красиво на Колыме. Окружение тут приобретает вид сказки. Горы, холмы, зелень… Всё это видно издалека. Можно слушать пение птиц, чувствовать вкус морского бриза, который принёс ветер с прибрежных краёв. Можно встречать рассветы и закаты, радоваться мирному голубому небу над головой, но для этого придётся разогнуть больную от постоянной работы спину и миновать взглядом частую колючую проволоку.